Она резко взглянула на него, но не стала повторять свою формулу относительно бездумного расходования магической энергии. Группка женщин, занятых болтовней у почтового ящика, некогда украшенного надписью с названием деревни, враз замолчали, когда они проходили мимо, и уставились на путников во все глаза.

— Нечто высосало из тебя силу, верно? — предположил Анатоль, стараясь, чтобы в голосе звучало сочувствие, а не радость.

— Можно сказать и так, — согласилась она, считая бесполезным отрицать. — Мир как будто начал яростно сопротивляться любому виду магических воздействий. Если с какими и стало легче — в порядке компенсации — так только с теми, которые я никогда не использовала. Пожалуй, я всегда оставалась слабее, чем думала, и то, что принимала за собственную силу, на самом деле — сила моего создателя.

— Так почему же твой создатель сейчас лишил тебя своей силы?

Она пожала плечами, показывая, что не в ее правилах обсуждать дела творца. Но Анатолю любопытство не давало покоя.

— Ты и я — лишь инструменты, — проговорил он. — И ты — даже больше, чем я. Так почему же существа, которые держат наши жизни и умы в качестве заложников желают нам слабости или позволяют нам ослабнуть?

— Разница между нами меньше, чем ты мог представить, — отозвалась она. — Твоя человеческая жизнь едва не подошла к концу, когда твой хранитель принял тебя под свою защиту, а я с момента своего создания — пленница моего творца. Но я прожила и человеческую жизнь — почти такую же, как твоя. Я обнаружила свою истинную сущность в момент рождения, но остаюсь, подобно тебе, наследницей своего немагического прошлого в той же мере, как и продуктом некоего сотворенного чуда. Я принадлежу себе точно так же, как и кошачьей лапе своего творца — со всеми своими идеями, мировоззрением и…

Она остановилась. Было ли это его собственной догадкой или магической вспышкой, Анатоль не знал, но вдруг понял, что знает ее следующие слова. — Твоими собственными мотивами, — закончил он за нее. — Но в этом-то и состоит наша трудность, верно? Мы не знаем, каковы наши мотивы и какими должны стать. Принимая во внимание, что мы существуем в результате страдания наших таинственных хранителей и не обладаем силой, чтобы выставить против них или отказаться выполнять их команды, поэтому невозможно строить собственные планы. Как мы можем знать, что разрешено делать, а что — запрещено?

— Мы не простые марионетки, — упрямо возразила Геката. — Мы вольны выбирать. Я не понимаю, почему вольны, но так оно и есть. Пожалуй, решись мы восстать и отказаться выполнять волю наших хранителей, нас просто исключат из игры — позволят умереть — но и в этом я не уверена. Подозреваю, что наши ангелы-хранители не знают точно, чего хотят от нас, и что мы можем сделать для них в дополнение к миссии, которую они на нас возложили. Дэвид Лидиард более разумен и знающ, чем мы с тобой, и менее одержимый, чем Джейсон Стерлинг, не такой надменный, как Джейкоб Харкендер; он лучше всех сумеет найти причину, чтобы справиться с ситуацией, чем любой из нас, включая даже самих ангелов. Будем на это надеяться.

— Что бы он ни сказал, факт остается фактом: нам не дано знать мотивов, которые мы сами могли бы выбрать и которые двигали бы нас вперед.

— Когда ты был простым человеком, ты находился в лучшем положении? — спросила Геката.

— Чаще всего, — ответил Анатоль. — Я был солдатом, играл свою роль в войне, и еще я был коммунистом, и играл свою роль в трансформации общества. Мои цели были мне понятны.

— Я была уродливой шлюхой, — просто сообщила она. — И у меня была очень маленькая роль в разных мерзких и зловещих драмах, не считая того, что меня использовали и унижали всевозможными способами. Мои цели были совершенно непонятны.

Они уже отошли далеко от деревенской изгороди, и Геката сошла с дороги на тропинку, ведущую в лес. Анатоль не знал, ведет ли тропа к коттеджу Лидиарду, или в обратную сторону, но это не казалось ему важным. Солнце ярко светило, хотя кучевые облака то и дело скрывали его лик, и температура воздуха оставалась вполне приемлемой, даже в тени деревьев. Многие из них выглядели очень старыми, буквально древними, их тяжелые ветви пригибались к земле под тяжестью собственной листвы и паразитирующих на них лиан. В основном, здесь росли дубы, как и положено в Англии, но встречались также буки и березы. Пригорки и поляны заросли травами и папоротниками, нависающими над тропой, но не скрывающими ее полностью.

Геката наслаждалась тишиной леса; лицо ее уже не казалось таким заурядным, но ведьму она тоже сейчас не напоминала. Вся ее внешность располагала к откровенности, и Анатоль решился на вопрос, который не осмеливался задать прежде. — Почему ты попросила меня пообещать выполнить твое желание, когда помогла бежать от Асмодея? Что за службу мог я выполнить для тебя?

Она не смотрела ему в глаза с момента, когда они покинули гостевой дом, но сейчас обернулась и встретилась с ним взглядом. Ее уродливость странным образом беспокоила Анатоля, ибо она знал: это всего лишь маска, за которой прячется иной лик. Она улыбнулась, едва заметно, но ее черты всегда делали любую улыбку ироничной и невеселой.

— Я хотела освободить тебя, — произнесла она, снова отворачиваясь и продолжая путь. — Я знала, что твой хранитель мог прийти тебе на выручку, если бы собрался, но мне показалось, жест вежливого дружелюбия никогда не будет лишним. Появилась возможность попросить о награде, и я попросила то, что ты мог обещать, не более. И я понятия не имела, какую службу ты можешь сослужить для меня, если я попрошу, но была счастлива получить твое обещание, просто так, на всякий случай. Разумеется, ничего не изменилось — я ожидаю, что твоя честь поможет тебе заплатить долг, если я попрошу.

— Пожалуй, я должен быть благодарен за то, что твои мотивы и цели столь туманны, — с сарказмом изрек он. — Пока тебе не известны держащие тебя узы, вряд ли ты станешь требовать от меня самопожертвования.

— Верно, — согласилась Геката. — Но я очень сильно желала бы обнаружить эту цель и смысл, ради которого стоило бы идти вперед. Я уж точно смогу спросить Дэвида Лидиарда, каковы его цели и как он пытается их достичь. Я уважаю его мнение.

— Это не обязательно сработает, — произнес второй женский голос, вклиниваясь в их разговор. — У меня были прежде ясные цели и страсть достичь их во имя великого смысла — но, как только я начала слушать Дэвида Лидиарда и научилась уважать его мнение, все для меня смешалось и утратило ясность.

Анатоль обернулся быстрее, чем Геката, чтобы увидеть говорившую. Он прикрыл ладонью глаза от яркого солнца. И увидел высокую женщину со светлыми, как серебро, волосами и фиолетовыми глазами, одетую в черный плащ — пожалуй, слишком теплый для нынешней погоды. На вид ей было лет сорок пять-пятьдесят, но для своего возраста она отличалась потрясающей красотой. Она остановился, как только разглядел ее. Геката тоже остановилась.

— Извините меня, — снова заговорила незнакомка. — Не думала, что подойду так тихо, что вы не услышите меня, ведь я обречена постоянно носить это неповоротливое тело. Даже странно, как это я вас обнаружила сейчас, когда ни чутье, ни инстинкты мне не помогают.

Анатоль гадал, кто бы это мог быть. Он прочел книгу, которую доставил в дом в Бромли-бай-Бау, и обнаружил в ней имя, которое вервольф Сири произнесла перед смертью. И не знал, насколько точна оказалась вспышка озарения, но в собственной интуиции не сомневался.

— Вы Мандорла Сулье? — спросил он.

Ее светлые брови поднялись в изумлении — или, скорее, в насмешливом изумлении.

— У вас явное преимущество передо мной, сэр, — протянула она. — Помню, Нелл называла вас по имени, но я успела позабыть его.

— Меня зовут Анатоль Домье, — жестко ответил он, чувствуя себя уязвленным ее бесцеремонностью. — Я встречался в Париже с одной из ваших сестер, хотя встреча получилась короткой.

Манеры высокой женщины мгновенно изменились. Она уже не забавлялась, как вначале, когда подслушала их с Гекатой разговор.

— С какой сестрой? — спросила она озадаченно.

— Ее звали Сири. Она попросила меня передать вам, если представится возможность, где лежит ее тело. Я в то время не понял, о чем речь, но сейчас понимаю. Ее смертельно ранили во время нападения на людей, которые преследовали меня, и она спасла меня от гибели. Я в долгу перед ней — как и перед Гекатой, а значит, и перед вами. Если я могу что-нибудь сделать для вас, сейчас или в будущем, только попросите, — произнося свою тираду, он глядел прямо перед собой.

Побледнев, женщина кивнула. — Вы должны точно описать мне, где я могу найти Сири. Сейчас я ничего не могу с этим сделать, но, может быть, наступит время, когда можно будет снова собрать стаю, я должна быть к этому готова. Эта цель, по крайней мере, всегда в моем сознании, как бы далеко ни улетали мои мысли.

— Ты пришла от Лидиарда? — спросила Геката вновьприбывшую.

— Да. Вы можете явиться в коттедж. И лучше сделать это поскорее.

— Почему? — спросил Анатоль.

— Разве вы не ощущаете разлитую в воздухе тревогу? В коттедже происходит то же самое, но, когда мы вместе, даже стены нам помогают. Надеюсь, мы можем стать союзниками, — произнося последние слова, она в упор смотрела на Гекату, словно бросая ей вызов.

— Надеюсь, что да, — тихо ответила та. — Но вначале вернемся в деревню. Наш багаж там, и багаж Нелл — тоже. Может, найдем там кого-нибудь, кто подвезет нас.

Анатоль полагал, что Мандорла на это улыбнется, приняв высказывание Гекаты как признание в слабости, но высокая женщина едва кивнула. Геката шагнула вперед — нет, только попыталась сделать это. И замерла, раздраженно задышав. Анатоль дернулся было взять ее за руку, занес ногу для шага — и тоже обнаружил, что его словно стреножило. Росший по левую сторону от дорожки папоротник каким-то невероятным образом обвился вокруг его ноги. Хватка казалась несильной, и Анатоль попытался вырваться, опершись на другую ногу, но это оказалось нелегко. Растение его не отпускало. Геката застряла точно так же, и только волчица-оборотень оставалась свободной, она уже спешила помочь.

Анатоль отвел ладонь, прикрывавшую глаза, и свет буквально ослепил его. Он не мог понять, действительно ли солнце светит так яростно. Он посмотрел под ноги: ничто не должно было доставлять беспокойства, если не считать странного поведения папоротника.

И тут раздался крик Гекаты, привлекший его внимание и заставивший поднять голову и взглянуть на небо. Прямо перед ними возник столб золотого огня.

Анатоль поднял обе руки, словно пытаясь отогнать от себя этот столб, но в его жесте не было никакого смысла. Странный свет уже окружил их, принеся с собой жар и живую золотистую ауру. В какой-то момент Анатолю показалось, что они попали в середину настоящего огня, и что он действительно обжигает, но ощущение, завладевшее им, было совершенно иным. Жар чувствовался как внутри, так и снаружи, и он не причинял боли и не сжигал , просто Анатоль как будто претерпевал метаморфозу, превращаясь в другое существо — чем-то напоминающее птицу или даже «ангела», если следовать традиционным изображениям, принятым в христианском искусстве. Его охватила идея, что сейчас он оставит свое неудобное и тяжелое тело позади и воспарит в залитые солнцем небеса. И он был уверен: это — лишь первая ступень, помогающая вырвать свое истинное «я» из обыденного тела и обрести свободу, какая прежде лишь мелькала в самых смелых и амбициозных из его снов.

Затем, без всякой паузы, он почувствовал чьи-то руки, обхватившие его за плечи, пытаясь удержать его внизу, сделать пленником. Он настойчиво вырывался, было нелегко, но все шло успешно: еще мгновение — и он вырвется из этих рук и взлетит, словно объятый светящимся газом. Увы, он не раскусил хитрости противника. Оказалось, он боролся с собственными руками, движимыми хитроумной магией, и эта магия пыталась одолеть другую.

Он упал, страдая от сознания, что его истинное «я» не должно было бы падать вместе с этим неуклюжим телом, сумей он все же проявить достаточно изобретательности и вырваться на свободу. Он злился, кипятился и все равно упал, с размаху ударившись спиной о твердую землю.

От удара у него перехватило дыхание, он ощутил сильную боль в груди, хватая ртом воздух. Боль снова напомнила о его несчастье — быть пленником тупой и слабой плоти. К тому времени, когда он сумел восстановить дыхание, Анатоль сумел вернуться к обычному своему состоянию и знал наверняка лишь одно — он счастливо отделался.

Он сел, свесив голову между колен, закрыл глаза и сделал несколько глубоких вдохов. Потом открыл глаза и попытался встать на ноги. Ничего не мешало ему больше. Геката тоже поднималась с земли, а Мандорла Сулье, подбоченясь, закрывала их от солнечного света.

— Что это было? — несчастным голосом спросил Анатоль. — Ведь, кажется, магия не может свободно проходить в мир?

— Она проходит с трудом, но это не совсем невозможно, — поправила его Геката. — У ангелов еще есть сила, если они хотят воспользоваться ею.

— Но ведь должны быть более простые способы уберечь нас, пока мы добираемся до коттеджа Лидиарда, — сказал он. — Магия и те, кто ее применяет, так непостоянны, и…

— В этом нет никакого противоречия, — благожелательно промолвила Геката. — Как ты сам говоришь, существуют тысячи способов вывести нас из строя. Нас никто не пытался убить.

— Я думаю, один из нас или все просто попали под прицел, — произнесла бледная женщина, стоя в ожидании. — Вопрос в том, кто из нас — подлинный объект нападения… или приглашения , если угодно? Не я, это уж точно!

— Верно, — с готовностью подхватила Геката. — Не ты. — Но она не стала развивать тему, была ли это она или Анатоль — или оба — целью вмешательства. Анатоль легко уловил ее мысль, прикрыв глаза ладонью и вглядываясь в небеса, ожидая нового возможного яростного всплеска небесного огня.

«Бедный священник, чью книгу я доставил в тот дом в Лондоне, наверное, подумал бы, что такая цель желанна, — решил он. — Он бы увидел в ней шанс для божественно сотворенной души освободиться от дьявольской тюрьмы плоти. Но у меня нет его веры в Небеса, как нет и иной причины надеяться на такое превращение».

Он пожелал снова ощутить вокруг себя стены, не потому что они давали безопасности, а просто — побыть в знакомом, человеческом месте. Мысли лились потоком: «Будут и другие знамения, другие вспышки пророчеств. Настоящее событие еще грядет, и оно будет жутким и вызывающим благоговейный трепет. Мы должны двигаться вперед, физически и психологически, чтобы прибыть к порогу события встревоженными и любопытными. Что-то ждет нас — более странное, чем конец света, более краткое».

Но он не мог сказать, было ли его ощущение порождением его собственных мыслей и воображения — или чьим-то управляемым всплеском озарения, которое пронзило его мозг, придя из иного мира, где Орлеанская Дева пребывает во славе, в окружении терпеливых голосов.

11.

Дэвид неподвижно лежал на узкой кровати под наклонным скатом потолка в мансарде, уставившись в круглое окошко, сквозь которое едва пробивался скудный сероватый свет. Он не спал обычно в этой комнате, но лучшую кровать отдали Нелл, и он предоставил Мандорле самой размещать остальных.

Он лежал так тихо, как мог, ибо каждое движение причиняло жуткую боль. Артрит снова терзал его тело, вызванный стрессом, и вторжение в дом теней, которые были, мягко говоря, нежелательны, спровоцировало сильнейшую атаку болезни, одолевшей предательскую плоть. Он не был удивлен внезапным ухудшением состояния, но все же сильно об этом сожалел, а кроме того, испытывал стыд оттого, что гости застанут его в таком состоянии. Правая рука вообще обездвижила, ее просто парализовало, и Дэвид не мог даже зажечь свечу у кровати. Он чувствовал себя опустошенным, лишенным всех сил, высохшим, как русло реки после засухи.

«Как унизительно стареть! — думал он. — Лучше уж оказаться пораженным молнией — или шагнуть навстречу теням, чем валяться, словно труп, ожидая помощи».

Вошла Нелл. Она не отличалась высоким ростом, но ей все же пришлось пригнуться, чтобы войти в низкий дверной проем. Она прикрыла за собой дверь.

— Тебе не стоит находиться здесь, — заговорила она. — Лучше уж спрятать здесь француза или ведьму, если ты слишком горд, чтобы доставить неудобство мне.

— Теперь уже слишком поздно, — сказал он ей, стремясь прервать жалобы. — Я просто не в состоянии двигаться, боль ужасная.

Он наблюдал, как она достает из коробка спичку и зажигает ее. Всматривался в сердце пламени, которое оживало на кончике фитиля свечи. Однако, когда свеча загорелась ровным светом, Лидиард отвернулся.

— Твои гости жаждут повидаться с тобой, — мягко произнесла дочь. — Хотя я и предупредила их, что ты не в состоянии принять их. Геката утверждает, что с радостью истратит оставшуюся у нее слабенькую магию на твое исцеление, но боится обещать выздоровление.

Дэвид не хотел, чтобы кто-нибудь видел его в нынешнем состоянии, но знал, что придется преодолеть собственное нежелание. Нельзя потакать своей слабости. Время поджимает.

— Первым я хочу видеть француза, — бесцветным голосом сообщил он. — Хочу услышать, что было в том послании, предположительно, от Саймона — это важнее, нежели любой физический дискомфорт. Геката может подойти позднее и сказать то, что ей нужно, а может быть, и потратить остатки своего душевного жара.

Нелл не спрашивала его суждений. И не рискнула предположить, не нужно ли ей остаться и послушать. Она двинулась к нему, но, видимо, знала, что любое прикосновение, даже ее, принесет больше страданий, чем пользы. Она придвинула стул к его кровати и послала отцу воздушный поцелуй, покидая комнату.

Он попытался слабо улыбнуться в ответ.

Лидиард лежал и прислушивался к звуку ее шагов, спускавшихся по лестнице. Не прошло и минуты, как их сменили другие — более тяжелые, поднимавшиеся к нему.

Вновь вошедший ударился головой о низкую притолоку, но не стал ругаться, а пытался нашарить дверь за спиной, чтобы закрыть ее. Потом подошел ближе, отыскал место, где можно было стоять во весь рост, не сгибаясь, и неловко поклонился, прежде чем усесться на приготовленный Нелл стул.

— Меня зовут Анатоль Домье, — представился молодой человек — еще раз, ибо их уже кратко познакомили при встрече. — В мае я находился в Шемин-де-Дам, когда немцы прорвали линию обороны. — Его английский, хотя и с небольшим акцентом, звучал безупречно.

— Понимаю, — слабым голосом произнес Дэвид. — Пожалуйста, продолжайте.

— Я был снайпером и не мог сразу же отступить, когда начался прорыв. Когда я спустился на землю, оказалось слишком поздно — боши уже заполнили все вокруг. Я пытался укрыться в воронке от снаряда, но меня трижды ранило, в ногу, грудь и голову. И умирал, когда что-то явилось меня спасти.

Он сделал паузу, ожидая слов Дэвида, но тот лишь попросил: — Дальше.

— Я не знаю, даже сейчас, что именно спасло меня. Я начал думать о том, как моя мать учила меня: мол, ангел-хранитель находится у твоего правого плеча, препятствуя злому влиянию беса-искусителя у левого, но ведь это не более, чем фантазии. Я был слишком уж атеистом, чтобы поверить в подобное. Я погрузился в бессознательное состояние и начал грезить. Не уверен, что очнулся от своих грез. Уверен, вы понимаете, что я имею в виду.

— Да, — отозвался Дэвид. — Вы видели во сне моего сына, моего сына Саймона.

— Да, верно. Это было позднее, после того, как я пытался убить человека, известного вам под именем Люка Кэпторна. Он пытался допросить меня и дал мне какое-то снадобье, а потом Геката пришла спасти меня. Она исцелила мои раны и погрузила меня в сон. Я пытаюсь рассказать вам так подробно, так как вы лучше сможете рассудить, что важно, а что — нет.

Вначале я обнаружил себя бредущим по заброшенному полю боя, изрытому воронками и превратившемуся в море грязи. Я мучился от боли, но не мог понять, куда меня ранило. Вокруг было множество мертвецов. Я не знал, что делаю в этом месте, но чувствовал: мне нужно там быть. Остановился передохнуть и услышал, как какой-то человек насвистывает мелодию. — Француз остановился, слегка покраснел и продолжал. — Подошедший был британским офицером. Светловолосый, лет тридцати на вид. Он сказал: «Я хочу, чтобы вы передали сообщение моему отцу, сэр». Я просил, в чем состоит сообщение, и он ответил: «Скажите ему: неважно, что мой дед ошибался, ибо он обладал наиболее совершенным чувством красоты. И еще скажите: необязательно любить своих врагов, ибо простая вежливость — достаточный щит против ненависти». Думаю, именно эти слова он и произнес.

— Это все? — спросил Дэвид.

— Нет. Я спросил, кому предназначено послание, и он назвал ваше имя. «Вы встретите его в Конце Света», — добавил он. В то время я не понял, что имеется в виду. «Скажите, что послание от Саймона, — продолжал он. — Он не поверит, но поймет». Потом, не дав мне возможности заговорить, он добавил: «Время на исходе. Будущее приближается: то будущее, которого не избежать, как бы мы ни пытались. Однако, не отчаивайтесь; многое из сделанного уже не вернуть, но вся история — лишь фантазия. Даже у Глиняного Монстра есть пупок. Ева невинна, как Орлеанская Дева, хотя ее и величают ведьмой». Да, именно эти слова он и произнес. Потом он упал на землю и превратился в скелет.

— И этим сон закончился?

— Нет. Потом появилась колонна самолетов, они тысячами сбрасывали бомбы. Я пытался спрятаться в окопе, но знал — это бесполезно. Но тут я провалился сквозь землю, опускаясь к ее центру. Расплавленная кора планеты окутала меня теплом, и я уснул с миром. А потом… видимо, прошло время, прежде чем я проснулся снова в этом мире. Имеет ли для вас смысл сообщение, переданное мною?

— Да, своего рода смысл, — согласился Дэвид. — Но, разумеется, оно не от моего сына, и непонятно, кто же на самом деле его автор и почему оно было отправлено.

— Я никому больше не описывал этот сон, даже Нелл и уж, конечно, не Гекате, — сообщил француз между прочим, — Но кое-что я уловил из разговоров с ними. Дедушка, о котором шла речь, это сэр Эдвард Таллентайр, знаменитый философ.

— Он был бы вам благодарен за такие слова, — сухо отозвался Дэвид. — Хотя вы и сказали прежде, что он заблуждался. Но он, конечно же, был неправ, когда пытался объяснить ангелу, что представляет собой Вселенная. Мне бы хотелось думать, что это неважно, как и сказано в послании, но, боюсь, все не так… и у меня нет причины полагать, будто я тоньше, чем он, чувствую красоту. Что же до вежливости по отношению к врагам… пожалуй, эта часть послания опоздала. — Он опустил взгляд на свою онемевшую правую руку, которую отказался протянуть Джейкобу Харкендеру.

— Нелл сказала нам, что вас посетили призраки, — проговорил молодой человек. — Она еще не оправилась от этого происшествия.

— Это была тень врага, молившая о помощи, — устало и небрежно бросил Дэвид. — Я не помог ему — и не жалею об этом. А потом что-то обрушилось на меня — не знаю, что именно. Думаю, оно напало также на вас, и в то же время.

— Мне не причинили вреда, — неловко пробормотал француз, словно переживая, что не пострадал. — Это не выглядело, как атака. А словно бы… попытка соблазнения. Бес-искуситель у левого плеча. В любом случае, мой ангел-хранитель при мне, такой же ревнивый и загадочный, как и прежде.

Дэвид попытался улыбнуться этой шутке. — Я тоже однажды видел сон, как провалился под землю, — сказал он. — В то время я думал, что меня забрал туда ангел, который избрал меня еще в Египте, но теперь уже не уверен в этом. Другие ангелы посещали меня в моих снах: создатель Гекаты и — как минимум, единожды — Махалалел. Пожалуй, тот, кто интересуется вами, прикасался и ко мне.

Дэвид почувствовал, что беседа помогает ему расслабиться. Говорить не больно — челюсть оказалась одним из немногих участков тела, до которых не добралась болезнь. В любом случае, ему нравился этот француз, и он ощущал себя все уютнее в его компании.

— Думаю, мне известно достаточно о работах вашего тестя, чтобы увидеть двойной смысл в высказывании: вся история — сплошь фантазия, — продолжал Домье. — Он ссылался, если я правильно понял, на акт воображения, которым историки часто оперируют, когда пытаются сонастроиться с мыслями и мотивами людей из прошлого.

— Он считал такие реконструкции бездоказательными, — пояснил Дэвид. — Все, кроме высказываний самих людей прошлого относительно своих мотивов. Он утверждал, что мы не всегда знаем и истинные причины наших собственных поступков, даже если уверены в том, что нужно делать, и, если говорить по правде, дело не обходится без вмешательства сущностей, коих мы привыкли звать ангелами. И еще он считал людей заядлыми лжецами, чьи объяснения собственных слабостей — лишь маскировка.

— Это верно, — легко согласился француз. — И не только историю можно считать фантазией подобного рода. То же самое касается современного общества. Мы можем предполагать, в чем состоят мотивы и намерения других людей, исходя из собственного поведения, но нельзя быть уверенными в правильности таких суждений, и часто они таковыми не являются. Мы все игроки, месье Лидиард.

— Называйте меня Дэвидом, Анатоль. Да, мы все игроки. Но мы-то с вами знаем, что сэр Дэвид не говорил всей правды о лотерее судьбы. Мы знаем, что человеческое наследие мифов и легенд, чья связь с миром магии и богоподобными Творцами, несет в себе некоторую долю правды, даже если это и не та правда, к которой привыкли религиозные люди. И мы знаем также: семь ангелов, павшие в мир материи, обладают силой для реконструкции этого мира, хотя многое из этого — действительно фантазия. Это представляется вам приятной перспективой, Анатоль?

— «Никогда не отчаивайся!» — процитировал Анатоль. — Вот что сказал ваш так называемый отпрыск из моего сна.

— Точно, — вздохнул Дэвид. — Этому совету я готов последовать.

— Геката считает, что Ева, которую упомянул ваш сын — это она и есть, и еще она рассказала мне, кто такой Глиняный Монстр, но насчет его пупка она не уверена.

— Это странное замечание, — согласился Дэвид. — Думаю, я знаю, что оно означает, но непонятно, почему было высказано. Глиняный Монстр не был рожден обычным путем, но у него все равно есть пупок, как у Адама из легенды, чье имя он часто заимствовал, и, таким образом, история внедрялась в факт его сотворения. Вервольфы и Глиняный Монстр до недавнего времени верили, что Вселенная постоянно изменяется в результате ангельских Актов Творения, и что Земля действительно представляет собой мир из мифов и легенд, но они ошибались. Все их воспоминания о Золотом Веке и Веке Героев — так же фальшивы, как и искусственно сделанный пупок Глиняного Монстра.

Да, ангелы обладают властью творить чудеса, но когда они изменяют мир, то создают и вымышленные истории, описывающие эти изменения, приписывая себе больше, чем было сотворено на самом деле. Они не боги, просто чужаки, им подвластно управление материей, они могут двигать объекты взад-вперед сквозь границы измерений, играть в непонятные игры с людьми и их умами, но они тоже лишь субъекты, подчиняющиеся фундаментальным законам физики, и они ограничены во времени. Они могут создавать лишь иллюзию всемогущества, рисуя некое искусственное величественное прошлое, коего никогда не существовало.

Точно так же ангелы переоценивают собственные способности, и Зелофелон, как будто, не осознавал этого, пока мой тесть не разъяснил ему. Твой ангел-хранитель, вероятно, желал напомнить мне об этом. Не знаю, почему.

Француз задумчиво кивнул. Серьезное выражение на его лице предполагало, что в нем происходит жестокая борьба. — Нелл сказала мне: ей известно о противостоянии ее деда с ангелом Зелофелоном, — неуверенно произнес он. — Она утверждает, будто он разрушил планы Джейкоба Харкендера тем, что противостоял Зелофелону с бесспорной истиной — но вы согласились с фразой из послания, где говорится о его неправоте. Разве здесь нет противоречия?

— Откровение сэра Эдварда было не столько неверным, сколько неполным, — объяснил Дэвид. — Оно истинно с принципиальной точки зрения, которую я упомянул, но в отношении конкретных деталей проигрывает. Видение сэра Эдварда — которое он справедливо считал куда более ценным и прекрасным, нежели все, существовавшее прежде, было видением науки девятнадцатого века. Оно отражает неопределенную Вселенную, полную разнообразных звезд, служащих солнцами мирам, похожим на планеты нашей солнечной системы. Эта Вселенная всегда существовала, действуя на основании собственных скрытых принципов, и ей не нужен был Творец для создания, как не нужен был и патриархальный Бог, чтобы наблюдать за ней. Эта Вселенная содержит бесчисленные миры, в которых молекулы жизни пробуждаются к жизни теплом солнц, производя существ самого разного вида, и все они подают надежды в своем развитии, осваивают новые уровни сложности, постоянно приспосабливаются к новым обстоятельствам и изучают новые стратегии, ибо их непрерывно заставляет улучшаться безжалостная борьба за ресурсы.