Капитан и Хранители Души

Произошло всё в воскресный день, даже вроде праздник какой-то церковный был. Тима уже с утра был под куполом, чтобы позже никто из пономарей ничего не заподозрил. Как и в самом раннем детстве, чувствовал тут Тимофей особую свободу и умиротворение, что помогало ему сейчас настроиться на свой безумный поступок. Ну-ка сигануть с нескольких десятков метров, это тебе не с амбара. Думал он, глядя на роспись, и о Симоне, сколько старания и терпения тот вложил, чтобы такую красоту сотворить. Взять облако это под Господом, от настоящего не отличишь. Да и Бог, словно живой смотрит на него, вроде, как и одобряюще, а вроде, и спрашивает: «А сдюжишь ли, не подведёшь?»

–Не боись, не подведу! – то ли себя приободрил, то ли на немой вопрос Бога с росписи ответил Тима.

Вот народ на службу потянется к церкви, а тут до деревни чуть ли не полверсты, растянутся по дороге, а тут я над ними, как птица! – мечтательно думал он.

Завидев первый народ, тянущийся к церкви, Тимофей перекрестился, подвязал пояс к жерди центральной и, протиснувшись, оттолкнулся что есть мочи, вытягивая тело в струнку. Засвистел ветер в ушах, изогнулся Тима, так что аж спину свело, и рухнул вниз как камень. Уже попрощался он с жизнью своей, толком не успевшей начаться, как вдруг словно подхватила его сила какая, крылья надулись и пике его, прервавшись, подкинуло его от самой земли вверх метров на десять и перешло в планирование, точь в точь как у ласточек, которыми любовался он в детстве. И полетел он над толпой односельчан, разинувших рты, кто в ужасе, а кто в восторге. И взмыли руки вверх, показывая на диковинную птицу. А пацаны бежали со свистом, крича с восторгом: «Это Тима, Тима Разя. Это он летит!»

Ветер развивал волосы Тимофея и трепал его рубаху. Он раскрыл широко глаза, пытаясь запомнить каждое мгновение своего полёта. До чего же красива земля их русская! Простор и свобода. А над ним летело, неизвестно откуда взявшееся и как прицепившееся маленькое облачко, некоторым даже показалось именно оно, дотащило его до деревни, где снизившись, русский Икар врезался в дровни в ближайшем дворе.

–Какие милые ангелочки и звёздочки, совсем как настоящие! – подумал, очнувшись, Тима. Это была толпа пацанов, бежавших с криками и гиканьем за летящим Тимой, и теперь наконец, добежавших до места его крушения, и склонившихся с интересом над ним.

Когда он открыл глаза, один из них радостно закричал: «Живой, живой!»

И только ребятня перестала двоиться у него в глазах, раздался другой голос: «А это ненадолго!» Это появились мужики во главе с Никодимом, деревенским иподиаконом, славившимся своей набожностью. И были они не восторженны Тимофеевым полётом, вопреки его ожиданию, а как раз наоборот.

***

Задолго до полёта братьев Монгольфье в 1783 году, был да Винчи, создавший идею и чертежи аппарата для полёта человека. Был и турок Хезарфен, перелетевший Босфор, на самодельных крыльях собственной конструкции спрыгнув с вершины Галатской башни. Однако религиозные лидеры посчитали опасным держать такого человека в столице Османской империи. Сослали его в Алжир, где он и умер, не дожив даже до возраста Христа.

И на Руси при Иване Грозном холоп Никита на крыльях из дерева и кожи, сиганул с Распятской колокольни. Пробыл он в воздухе якобы довольно долго, перелетел высокую стену, и, полетав вокруг Александровской слободы, приземлился на берегу реки. Народ ликовал, но царь, заподозрив недоброе, распорядился: «Человек – не птица, крыльев не имать. Аще кто приставит себе аки крылья деревянна, противу естества творит, за сие содружество с нечистой силой отрубить выдумщику голову, тело окаянного, пса смердящего, бросить свиньям на съедение, а выдумку после священная литургии огнём сжечь».

Позже при Петре был случай, мужику по его просьбе из государевой казны выдали 18 рублей – по тем временам сумма немалая. Тот на эти деньги соорудил себе слюдяные крылья. В назначенный день созвал бояр, перекрестился, стал махать крыльями, да не поднялся. Выбившись из сил, сказал, что крылья тяжелы, надо делать другие – из замши. На замшевые крылья дали ему ещё 5 рублей – и опять неудача: бегает мужик по двору, машет крыльями, что есть мочи, а взлететь не может. Тогда велено было бить дурака батогами и продать его имущество, чтобы хоть отчасти вернуть государевы деньги. Что манило простых людей ввысь? Наверное, то же, что и любого из нас – жажда безбрежной свободы, которую олицетворяет для человека полёт. Как у сейчас всем известной Катерины: «Отчего люди не летают так, как птицы? Знаешь, мне иногда кажется, что я птица». Только именно этого и не могли принять люди стоящие над ними, желания свободы. Не самой свободы даже, а просто желания и мечты о ней.

Такая вот незавидная судьба была у первых воздухоплавателей.

Так и с Тимофеем случилось.

– Ты это ж что удумал, паршивец, церковь нашу осквернить, херетик! Тащи, мужики, его, батогов ему надобно.

–Да разве ж можно без суда!?– заступился было один.

–А когда батюшка службу закончит, так и калёного железа ему мало будет! – не унимался Никодим. – Ты ему на ноги садись, а ты на голову! А ты, пёс, с каждого удара кричать должон «виноват», а не то всю душу из тебя выбью!

Да только нанёс первый удар, второй, третий, а не только стона не услышал, а рубец на спине было образовавшийся, затягивался на глазах. Вскочили мужики с наказуемого, и Никодим выронил батога: «Истинно бес, чур, меня! Запираем его в амбаре! Это дело батюшке решать, по мне так сжечь беса, чтобы неповадно было другим!»

Когда ушли они, услышал вдруг Тима, как упал засов, отпёр дверь Макарка, один из пацанов. «Беги дядя Тима – сказал – Али лети, ежели можешь. Слышал я, как мужики шептались, не жить тебе!» И убежал.

Вышел Тимофей, поглядел на сожжённые мужиками крылья свои и пошёл. Вспомнил о негласном законе, что знали на Руси все угнетённые и обиженные: «С Дона выдачи нет!» Вспомнил и рассказы о вольной жизни, о воинской славе, которую может добыть тот, кто храбр, силен и ловок, кто умеет обращаться с саблей, кто, как ветер, скакать на лихом коне горазд. На Дон собирались беглые крепостные крестьяне, холопы, городская беднота, ратный люд, доведённый до отчаяния тяжкой царской службой. В донские края пробирались группами и поодиночке, целыми деревнями и семьями. Вспомнил он и про ощущение свободы, которое он испытал в коротком своём полёте.

Вся дальнейшая жизнь его прошла в казачьей службе: в жестоких схватках с крымцами и злых сечах с турками, где снискал он почёт и славу за проявленную доблесть, за отвагу, за кровь и раны, полученные в боях. В одном из походов захватил Тимофей в плен молодую турчанку, которая стала ему женой. Стал Тимофей «домовитым» казаком, известным в Черкасске человеком. От прозвища, данного его предку Симону за пытливый ум, образовалась фамилия Разин. Но главной своей удачей считал он четырёх своих сыновей: Ивана, Степана, Фрола и Тимофея. Дети научились от матери турецкому языку, легко понимали татарский, а от отца досталось им здоровье, сила и отвага редкостная, да ещё это самое чувство жажды свободы.

А сына своего Стёпу выделял он больше среди других. Попросил крестной матерью Степана быть русскую женщину Матрёну, по прозвищу Говоруха. Была она набожной, а только и знахаркой слыла и приговоры, и отвары знала. Говорят, от неё Степа был заговорённым. Крестным же попросил быть войскового атамана Корнилу Яковлева. И представить не мог он тогда, что повезёт тот потом Степана в Москву на казнь.

Как известно, казаки не отличались набожностью, только когда сыновья подросли, собрал он их на богомолье в родную церковь к чудотворной росписи, предком их сделанной. Сыновей своих хотел отвести, чтобы и их посетило знамение божье, и любовь Бога на них обратить. Может, поэтому и чтят до сих пор сына его Степана Разина на Руси, как символ свободы и несгибаемой воли.

Когда схватили Степана, по Москве слухи пошли, что тот заколдован и смеётся над любыми пытками наперекор боярам. Только знал Степан, что над ним Бог, и никого окромя его, как и над отцом его в тот самый день памятный полёта его.

Глава 11. Политрук.

Весьма вероятно наступление невероятного (с).

Агафон (V-IV века до н.э.).

Чёрт бы побрал всех этих штабных крыс! Понятно, что военные сейчас не знают порой даже того, что происходит в соседней части. И это отчасти работа его и его коллег, думал Василий Крелин, командир секретного подразделения Отдельного отряда особого назначения НКВД СССР. По сути его подразделения ни для кого и не существует, официальные приказы Наркомата об их формировании выйдут только 26го июня. Но послать в место временной дислокации его подразделения, выполняющего особое задание, роту желторотых юнцов, проходящих курс молодого бойца в палаточном лагере, это уже слишком! Ну ладно, их начальники, растяпы, но наши то, как могли такое прошляпить! Кто-то же согласовал месторасположение их лагеря.

Ладно, обо всём по порядку.

Когда его ночью подняли из постели и повезли на встречу с Самим, он был спокоен. Василий не раз уже приезжал вот так, полночным гостем, к самым разным, и порой к очень даже высокопоставленным, а заодно, и высокомерным лицам. Он на такие операции ездил в форме общевойсковой и невысокого ранга, и потому гневу таких лиц давал излиться на себя сполна. Знал он, и, что происходило потом, и как эти же лица буквально через несколько часов с трудом можно было узнать. И в душе понимал, что люди эти просто попали между молотом и наковальней, и, что и сам он может в один обычный день, вот так до кучи, оказаться в таком же положении. И тогда, примеряя к себе такую ситуацию, невольно думал, что быстрая смерть при попытке к бегству иногда может быть гуманной и желанной. Хотя о способах побега, о том, как залечь на дно, как быть незаметным на виду у всех, он знал всё, абсолютно всё.

Но ещё он отлично знал, что если Сам решит, то никто, даже сам Бог, его не спасёт, и предпринимать что-либо будет уже бесполезно. Ни оправдаться, ни спрятаться не получится.

Трое крепко сбитых ребят, наверняка уже прошедших подготовку, конечно, смотрели на уже начинающего стареть Крелина без опаски. Они не могли и предположить, что эта сцена в едущем по ночной Москве «воронке», скорее похожа на сказку «волк и три поросёнка», чем на арест.

На секунду Василий даже чётко увидел в голове картинку, как на очередной ямке машина подпрыгивает, и в момент, когда зад его соседа ещё не разместился обратно на скамье, его шея с хрустом ломается. И прежде, чем сидящий напротив осознал природу этого неприятного звука, его переносица уже переместилась в самый центр головы, превращая мозг в кашу. Третий конвоир, Семён, выверенным движением поднимает плечо, выхватывая из кобуры пистолет, только вот плечо его продолжает движение вверх, ломая ключицу, а локоть врезается в крышу. Кисть же его, управляемая этим неприметным сухим человеком с ничего не выражающими глазами, невероятно точно послала по две пули в шофёра Дёму, друга Семёна ещё с детства, и в сидящего справа от него Николая.

И так чётко Василий представил эту картинку, что даже испуг пробежал на мгновение по его лицу от мысли, что он и вправду совершил непоправимое. Семён же, с целой ключицей и лежащим на месте в кобуре табельным оружием, истолковав это по своему, сказал: « Не боись, не на допрос. Собирают много ваших, совещание, вроде как».

–А мне нечего, молодой человек, бояться, – ответил пассажир, хотелось бы сказать, улыбнувшись, да только от улыбки этой, многие бы заплакали, – Только вот когда я тебя повезу, ты будешь лбом в скамью всю дорогу, и пятки в гору поднявши. Так, на всякий случай, чтобы ситуацию оценить не мог – и так цыкнул слюной меж зубов, одарив Семена ставшим вдруг колким холодным взглядом, что мурашки пробежали по спине всех троих.

Сбор прошёл чётко и методично. Все собрались вокруг круглого стола покрытого зелёным сукном в помещении без стульев с единственным светильником, бьющим ровно в центр стола, так что лица людей вокруг лишь слегка угадывались. Но Крелин все равно выхватил пару лиц старых знакомых, ещё с гражданской войны. Причём один из них давно уже числился погибшим. Что ж, служба такая, иногда лучше быть призраком.

Потом пришёл Сам. Он был краток.

–Товарищи, у Партии есть для вас важное задание. Ваша задача – создание небольших мобильных оперативных групп, которые смогли бы в тылу потенциального врага в короткий срок создать укреплённую точку, базу, для снабжения и поддержки дальнейшей диверсионной работы, ведения сбора данных, с тем, чтобы в случае необходимости максимально облегчить продвижение в вашем направлении основных сил наших войск. У вас неделя на подбор и проверку кандидатов на нашей базе на стадионе «Динамо». В вашем распоряжении будет самое новое вооружение и амуниция. Для ваших семей с этого дня и до конца операции, а это пока август, вы на учениях. Никакой связи. Сейчас вам дадут пакеты с более конкретными указаниями и развезут по конспиративным квартирам. Удачи, товарищи, – и предупредительно махнув рукой – «тишина», ещё раз блеснул пенсне, обведя оперативников взглядом, словно вдруг ещё кое-что вспомнил, но так и ничего не добавив, удалился. Словно было это не самое секретное собрание этого вечера в Москве, а может и во всём мире, а просто шёл человек от одного столика в кафе к другому и подошёл поздороваться, заметив старых коллег.

Крелин был опытным оперативником, и поэтому первое, о чём он позаботился, выйдя из машины, это чтобы Семён, так просто поделившийся информацией “… собирают много ваших, совещание, вроде как”, делал уже завтра свои наблюдения в одном из лагерей в Сибири. Охранником, для начала.

«Ну, в конце концов, я ж не зверь, чтобы сразу по другую сторону колючки заслать, парень то вроде по доброте душевной. Только добрых, наша служба и не любит, – подумал Крелин – от них все беды».

Василий сразу понял, что это за потенциальный враг, понял и о какого рода «учениях» идёт речь. Последнее время он инспектировал много воинских частей на западных рубежах. Видел недоумение не умевших сложить картинку из мозаики фактов оперативников, почему подтягивают к границе аэродромы, делая их более уязвимыми, переносят туда же склады, отпуска на лето не дают. Списывали это на безусловное доверие к дружественной Германии после подписанного Пакта.

Вспомнил Василий и об инженере танкового завода, сетовавшего на глупый запрос о возможности быстрого переоснащения танков с гусениц на колеса с шинами, для увеличения скорости. «И где они у нас найдут дороги, чтоб кататься на этих колёсах, по Красной площади, если только, совсем ум потеряли». Василий тогда быстро нашёл довод перевести говорливого инженера из машиностроения в лесную промышленность, на заготовки леса. В барак.

Теперь картинка сложилась окончательно. Значит этим летом. Правильно, уж больно сильным становится разрастающийся западный сосед. Если бы не внутренняя контра, то ещё в 18-м были бы в Берлине красные флаги мировой революции.

И вот теперь, полтора месяца спустя, когда он с двумя десятками лично им отобранных бойцов, за три недели июня создал прямо на окраине леса в указанном в задании месте укреплённый скрытый опорный пункт, и ждал уже инспекции для оценки, в ста метрах от него устроили пионерский лагерь! Ну ладно, не пионерский, палаточный городок курса молодого бойца курсантов военного училища. Три десятка юнцов и пара-тройка командиров. Посланный им боец посоветовал под предлогом намечающихся учений молодому летёхе сменить дислокацию, но тот сказал, что у него тоже есть свой приказ и своё командование, хлопнув по своему нагрудному карману.

По-хорошему, стало быть, не хотят. Хорошо, будет, по-вашему.

Быстро родился план операции. Ночью снимаем стоящих на часах, без членовредительства, конечно. Потом скручиваем лейтенанта и второго командира. Отводим в деревню, оставляем привязанными к столбу и обещаем, что так будет каждую ночь, только с каждой следующей ночью, привязывать будем всё дальше в лесу. Заодно и тренировка по ведению сбора информации с помощью взятия в плен «языка».

Сказано – сделано. Проследили за расположением, посчитали курсантов. Кроме лейтенанта, был ещё, какой-то, видимо, отставной, лет шестидесяти. Крелин вышел взглянуть на лагерь соседей только один раз, минут на пятнадцать. Отставной ходил неспеша по лагерю, останавливаясь то у одной группки, то у другой, видимо поучая, а может, просто травя байки. Что-то неуловимо знакомое показалось в нём и, наблюдая за стариком, он почувствовал грызущее чувство – хочешь, не хочешь, а наступит день, и будет он тоже на пенсии молодёжь поучать. Надо ребятам сказать, со стариком помягче. Назначив операцию на два по полуночи, он пошёл вздремнуть. Когда встал, все задействованные были наготове. В лагере курсантов всё стихло. Утомлённые занятиями с перерывами на пробежки и упражнения по военной подготовке, да ещё и на свежайшем местном воздухе, курсанты попроваливались в свои мальчишечьи сны мгновенно, только вот старик пропал из вида ещё раньше до заката, наверно утомился и прилёг.

Один из часовых решился дара речи, когда прямо перед ним из земли вырос один из бойцов Крелина, на голову выше часового, а когда он, наконец, решился открыть рот, в него аккуратно встал кляп. Второй часовой и вовсе спал. С лейтенантом тоже всё прошло тихо. А вот второе место в палатке командиров было пустое, более того уже холодное. Вынеся лейтенанта из лагеря и вынув на секунду его кляп Крелин спросил: “ Кто второй и где он? И не говори, что в деревню ушёл на постой к бабе, к которой он утром ходил. Мы его с вечера вели, из лагеря он не уходил”.

От ближайшей берёзки вдруг отделилась тень: « А второй, Вася, политрук. Политрук Корнев. А теперь ты мне объясни, что, чёрт побери, тут происходит?! Я твоих лазутчиков ещё вечером пересчитал и стреляю, если ты ещё помнишь из любого положения. Так что скажи бойцам своим без резких движений, мы все в РККА служим».

***

Спустя полчаса Крелин сидел со своим старым, ещё по чапаевской дивизии, командиром у костра.

–Ты извини, Тимофей Петрович, я не могу тебе всего сказать, но у нас тут даже не учения, дела посерьёзнее. Твои пацаны нам тут совсем не к месту.

–Да понял я, понял. Знаю куда ты ушёл, рекомендации у меня на тебя запрашивали, словно в Совнарком берут, с пристрастием. Завтра запрошу передислокацию у начальника училища, думаю, он вопросов, что да почему, задавать не будет. Я ведь сам это место выбрал. Корни у меня с этих мест, дед мой тут жил, тоже Тимофей кстати. Легенда какая-то у нас в семье с именем этим связана. Дед говорил, что эту вот церковь, Церковь Тимофея Апостола, наш предок Тимофей и построил, представляешь? Я тут в детстве-то часто гостил, все эти окрестности знаю сызмальства. Кстати, про преемственность, у меня в воспитанниках Вовки Миллера сын, помнишь Вовку то? Хороший пацан.

–Да как не помнить, помню. Вроде он хорошо по службе пошёл после гражданской. Живой хоть? Сейчас с такой фамилией всяко бывает, в армии особенно.

–Жив-здоров. Сын его Ваня поступал к нам, так навещал он меня. Не то чтобы хлопотать о поступлении, нет, парнишка грамотный, толковый. Сам Володя после гражданской в разведке служил. Они ж в семье язык немецкий до сих пор с детства передают, ну он в Японии за немца-то и сходил, до поры до времени. Пока после удачно выполненного задания ориентировки на каждом столбе с его портретом не развесили.

Семья в Москве, а сам по-прежнему на Дальнем Востоке служит, воевал с самураями в Манчжурии, да и сейчас неспокойно там, говорит. Так что разрывается на два фронта. А фамилия, фамилия нормальная, они ж из немцев-то ещё при Петре на службу России приехали. Он рассказывал во время Первой мировой, с немцами, когда воевали, родственники его поменяли на украинский лад фамилию в Мельник. Только вот сейчас показалось кому-то, такая скрытность подозрительной и определили их во врагов народа, на всякий случай. Так что неважно, как зовут, главное за что бьют.

–М-да, на Дальнем Востоке неспокойно говоришь, а где сейчас спокойно – задумчиво проговорил Крелин. – Ты лучше скажи, как ты бойцов-то моих вычислил, где прокололись?

…Наступало утро, утро 22го июня 1941 года.

Глава 12. Переводчик.

Кейтель кивал одобрительно, но Йодль выражал сомнения (с).

Валентин Пикуль.

Курт и не думал, что его карьерные планы в одночасье так поменяются. Да, он получил, как и настаивал его отец, военное образование, но строить карьеру военного он никогда всерьёз не собирался. Конечно, его дед и отец гордились династией Мюллеров, все они были кадровыми военными, но время меняется, и инженерное дело, по мнению Курта, стало перспективнее. Но одна графа в его личном деле внезапно решила его судьбу за него. Знание иностранных языков – русский.

Столь экзотичным выбором он был обязан своему деду. Дед воевал на Восточном фронте ещё в первую мировую. Попав в плен, он оказался в самом центре России – в Сибири. Там он провёл без малого три года. Курт помнил увлекательное рассказы деда о загадочной стране на востоке, которая так огромна, что для того, чтобы проехать её из конца в конец на поезде, требовался почти месяц. Дед говорил о том, что ценой больших потерь хитрый Канцлер понял, что одолеть в лоб, хоть и не очень сильную на тот момент в военном отношении, но столь огромную страну не под силу даже Германии. Поэтому, он заслал своего шпиона, Ленина, в самое сердце недовольных революционеров. И этот гениальный шпион был настолько удачлив, что сверг русского царя. Курт часто представлял как он, будучи шпионом, по заданию Канцлера проникает во дворец русского царя, а потом, спрятавшись за троном и дождавшись удобного момента, выскакивает и направляет свою шпагу на негодного старикашку и заставляет того признать силу великого Рейха. Хотя нет, слово Рейх появится в его неокрепшей голове попозже.

Кроме ранения и кучи хронических болячек, дед привёз из плена кой-какое знание русского языка. И когда он начинал что-то говорить на этом нелепо звучащем для внука языке, тот смеялся и начинал, пародируя деда говорить, как ему казалось, на русском. Так и началось его изучение русского языка. Потом с началом школы появился учебник, а когда дед умер, Курт начал заниматься в кружке. И преподаватель, сам из русской белой эмиграции, относился к обучению как к самой важной дисциплине школьного курса, говоря, что Россия один из стратегических партнёров Фюрера, придёт время, и Германии понадобятся люди, разбирающиеся в России.

Война грянула для Курта как гром среди ясного неба. Когда встал вопрос о мобилизации, отец через свои связи устроил сына в интендантскую службу, а уже там он попал в подразделение, отвечающее за освоение новых земель Рейха, переводчиком, а по сути, правой рукой командира, тоже, кстати, знакомого отца.

Отец перед своей отправкой на передовую, наставляя, говорил сыну: «Мои друзья говорят, что это просто лёгкая прогулка, Курт. Народ встречает нас, как освободителей от коммунистов. Осенью приглашу тебя праздновать нашу победу в замок русского царя в их столицу, помнишь, ты в детстве мечтал там побывать. Россия – колосс на глиняных ногах и падает под напором нашей военной машины».

Курт, правда, вспомнил вдруг слова деда о больших потерях хитрого Канцлера. И о том, что, несмотря на успехи в свержении власти русского царя, Германия и сама потерпела поражение в той войне и была ввергнута в годы упадка, нищеты, разброда и смуты, Веймарской республики. Но разве великий Фюрер может ошибаться!

«И, кстати сынок, говорят, Фюрер после победоносной войны раздаст имения всем офицерам, так что ты там не только о службе думай, подбери нам что-то стоящее»! Отец не мог и подумать, как скоро он обретёт кусок русской земли, правда, в совместное пользование с друзьями, обещавшими лёгкую прогулку, в их общей могиле на подступах к Москве, где он собирался праздновать победу.

Но в конце июня, догоняя свою часть, стремительно наступающую на Восток, Курт, действительно видел какой сокрушительный удар, нанёс Вермахт. Разбитая техника русской армии, колонны военнопленных, горящие деревни, видимо, использовавшиеся загнанными коммунистами, как укрепления.

Его попутчик, постоянно восхваляя Фюрера и их великую армию, Курт даже удивился, насколько бесхитростно воздействовала военная пропаганда, рассказывал о тактике наступления. Передовые ударные части в этом направлении шли, дробя крупные соединения коммунистов и обходя мелкие очаги сопротивления, оставляя их глубоко в тылу. А их задача была в установлении немецкого порядка и налаживании работы с населением, готовым сотрудничать. Назначались полицаи, устанавливалась детальная информация об очагах сопротивления, и потом отрезанные от основных сил мелкие отряды окружались и уничтожались или брались в плен. Так было до этой чёртовой деревни.

Они уже хотели её объехать, для острастки выпустив пару залпов в дом на окраине, и послав туда группу из дюжины бойцов, как к ним прибежал один из местных жителей и радостно сообщил, что за церковью у леса стоял лагерь красных курсантов, все сплошь дети комиссаров и коммунистов. С наступлением войны стало не до них и их не эвакуировали. Когда немецкие освободители, которых, конечно же, с нетерпением ждал этот самый почитатель немецкого порядка, появились на подступах к деревне, они собрали палатки и ушли в лес, попрятались. Ну и он не мог не проявить свою бдительность и лояльность к новой власти.

Сразу развернули всю группировку в деревню, а дюжину пехотинцев, которых собирались оставить комендатурой, после обеда послали в лес, взять в плен молодых комиссаров. Местный, принёсший эту ценную информацию, тут же был поставлен в деревне главным полицаем. Начало темнеть, а группа всё не возвращалась. Тогда за ними пошёл целый взвод, четыре десятка человек, прихватив с собой проводником новоиспечённого полицая. Через полчаса из леса послышались разрозненные выстрелы беспорядочного боя, но через пару минут всё стихло. По заверению предателя оружия у курсантов практически не было, разве у парочки командиров, поэтому стали ждать группу с победой и пленными. Видимо от первой группы курсанты сумели спрятаться, и те ушли дальше в лес, а вторая нашла беглецов и пленила. Прождали до утра.

Тут рассказчик прервался. Он вспомнил следующее утро, когда над странной для немцев русской заброшенной кирхой появились первые лучи солнца. Они сделали облака кровавыми, как обычно бывает перед закатом. И в это время из леса появился русский предатель.

–Чудом, чудом ушёл, братцы, – бредил он. Бок его был прострелян, правда как потом выяснилось шальной пулей, и он потерял много крови.

–Там лешие, вот вам крест! Прям из-под земли выходили и повсюду. Хорошо, я по флангу шёл, вдоль болотца, да отлучился по нужде, как задницей почувствовал. И когда первый из тех, кого леший прикончил, смог вскрикнуть, чтоб хоть как-то подать знак, половины немчиков-то уже и не было, исчезли просто, как сквозь землю провалились. А кто побежал ещё и в ямы – капканы лешевы попадали, ноги ломали, да на рогатины напарывались кишками. Хорошо, я знаю в болотце там все проходы, отлежался, а как стемнело, оттуда рванул. Да только в сумерках видел я, как повылезали потом, курсантики-то енти, и демонам этим помогали убиенных стаскивать в овраг, да там и первый отряд лежал полностью. А двоих что ещё живы были, курсантик один допрашивал, ну чисто как немец, говорил. Точно говорю нечисто тут. А дьявол, которому он пересказывал-то, чертям своим только головой мотнёт или глазами зыркнет, они уж знают что делать. Сущий дьявол. Я лежал, мхом накрылся, и не дышал вовсе, только это меня и спасло.

Ну, ему конечно не поверили. А другие в селе ещё и сказали, мол, русский герой такой был, Иван то ли Зузан, то ли Сусан, заводил врагов на погибель в лес. Допросили предателя этого с пристрастием, и повесили, другим чтоб неповадно было.

Но рисковать не стали и вызвали на подкрепление ребят из полка "Бранденбург". Лесок хоть не особо большой, но окружить полностью наверняка не удалось. Видать, ушла большая часть этих егерей, наверняка, их там не меньше пары сотен было. Иначе объяснить, что происходило дальше, невозможно.

Подогнали к лесу четыре танка, для прикрытия подхода пехоты, да только оказалось, что прикрывать надо было сами танки. Как потом выяснилось, у оборонявшихся была противотанковая винтовка, а может, и не одна, экспериментальная, наверно, до этого не сталкивались с такой угрозой наши. Хотя копия нашей, времён Первой Мировой, но усовершенствованная и переделана под советский 12,7 мм патрон. Пробивала танк чуть ли не в два борта. Кроме того применяли они ещё связки из гранат. Гранаты пехотные и от одной танку бы ничего и не было, но эти русские связывали их проволокой по пять штук, при этом четыре из них оказывались повёрнутыми рукоятками в одну, а пятая – средняя, в противоположную сторону. А подобраться к танкам им удавалось по лазам, ну чистой воды лисьи норы.

Кроме этого, один танк подожгли бутылкой с зажигательной смесью. Танкисты, бывшие на подавлении восстания в Испании, говорили о подобной тактике, но там их поджигали фитилём, а тут была применена жидкость с основой из фосфора, самовоспламеняющаяся. Да и не кидали они их, а стреляли бутылками из винтовки помощью деревянного пыжа и холостого патрона, метров со ста даже наверно. Попала одна такая на двигательный отсек танка, и горящая жидкость затекла внутрь, начался пожар. Экипаж выскочил горящими факелами. Бегущие им на помощь падали замертво. Потом оказалось, два подлых русских снайпера сидели в кроне деревьев, как в гнезде, русские прозвали это «кукушкой». Их раскрыли уже в сумерках, когда в темной кроне, наконец, стали различимы вспышки выстрелов. Даже мёртвыми они не упали, привязаны намертво были. Потом наши прикинули, они по двое суток были на дереве, уму непостижимо.

Это сейчас, когда мы смогли осмотреть и понять все эти их хитрости, стало понятным хоть немного, что происходило, а тогда многим, уж точно тем, кто был здесь с начала этой истории, казалось, что, и вправду, сам дьявол скрывался в этом лесу.

Ясно было, что готовились они к нашему приходу и готовились тщательно, видать не всех врасплох война застала. Блиндажи скрытные, лазы подземные, схроны с оружием, да ловушки. А когда накрыли их шквальным огнём подтянутой артиллерии, и с воздуха даже отбомбили, да зашли тремя сотнями, то дрались они до последнего, и о капитуляции слов не было, сущие черти. В плен взяли максимум дюжину, тех, кто контужен был, да без оружия совсем, и то пацанов. Заперли их в церкви у той деревни.

Доложили наверх, а там не поверили, сказали, если бы это правда была то, что рассказывают, стояли бы мы сейчас в десяти километрах от границы, и не факт что не по нашу сторону. Потому едет за вами следом штандартенфюрер из Оперативного штаба «Валли», разбираться, что да как. Будет самолично пленных допрашивать, так что вам повезло, первое задание и сразу такая возможность показать себя перед высшим руководством.

Глава 13. Однофамильцы.

Что в имени тебе моем? Оно умрёт, как шум печальный (с).

Александр Пушкин.

Ивану никогда особо не нравилось его имя. Интеллигентная семья, потомственные военные и учителя, а имя, как ему казалось, крестьянское. Опять же фамилия, от предков с немецкими корнями, приехавших в Россию на службу ещё при Екатерине, не очень-то сочетается. Да ещё и мама, вслед за бабушкой, со своим «Ванятка». Ладно бы девчонка, Анютка, Машутка, да еще максимум в саду, а тут до самого конца школы. Иван уже и обижался и ругался, всё одно, бывало поназывают в отместку Иван Владимировичем пару недель и опять за своё. Отец, как и дед, был офицером и дома бывал редко. Иваново раннее детство проездили они по гарнизонам, а когда бабушка осталась одна, отец определил семью к ней в Москву. Надеялся и сам осесть где-нибудь на службе в златоглавой, но не тут-то было, Родине он был нужнее на границе, а точнее за её пределами.

После окончания школы даже вопроса не стояло, Иван поступил в военное училище. Бабушка, правда, причитала, «Куда всё наших мужиков-то всех повоевать тянет, ни жизни, ни семьи толком!» – но недолго, больше для порядка. Да ещё отправляя в лагерь, на курс молодого бойца, уговорила Ивана крестик дедовский надеть, тот, мол, его всю службу проносил, почитал наравне с Георгиевским. Крестик этот только деда живым к ней и вернул, добавила. Да по великому секрету сказала, что втайне от мужиков наших покрестили они с матерью Ивана в церкви в деревне у прабабки его покойной.

“Ты понятно дело, внучок, в бога-то не веришь, да только есть он, обратиться к нему в трудную годину не зазорно никому”, – напутствовала бабуля.

А потом в лагере начальной подготовки, когда война началась, а с эвакуацией затянулось, пришла к ним с села женщина. Вера сказала, зовут её, но вроде, с политруком они знакомы, он к ней в гости ходил, когда мы в деревню прибыли. Сказала, немцы уже на подходе, взяли Минск, Львов, а под Белостоком наших войск в окружение много. Поберегитесь, спрячьтесь, а то всякая гнида голову начала подымать, не ровен час злобу свою на мальчишках, так она курсантов называла, выместят.

Политрук, конечно, её отругал, сказал, чтобы панику не разводила перед будущими офицерами Красной армии. Где ж это видано, чтобы немцы так быстро, словно беспрепятственно, прошли через границу Родины нашей и досюда.

Однако вечером пришёл из лесу к политруку какой-то военный, знакомый его вроде как. Пацаны весь день шептались о таинственных лесных военных, которые в первую же ночь повязали часовых и командира их, и только Петрович им не по зубам оказался.

О Тимофее Петровиче, их политруке, отец ему рассказывал. Сказал легенда он и что служил отец под его командованием, ещё у Чапаева в дивизии, за разведку отвечал. Ваня, совсем недавно бегавший в кино на Чапая смотреть, ждал с нетерпением удобного момента, чтобы расспросить Петровича о его легендарном комдиве. Но с началом войны тот словно осунулся и обычная его разговорчивость в присутствии пацанов испарилась.

С лесным же гостем они долго и оживлённо, что-то обсуждали, а когда тот ушёл Политрук всех построил. Сказал, что его сослуживец имел связь с командованием и получил информацию, что немцы благодаря своему вероломному нападению без объявления войны, действительно имели временный успех в наступательных действиях на нашем направлении. Возможно, это просто тактика нашего командования, растянуть их обозы и потом нанести ответный сокрушительный удар. И нам выпала такая возможность присоединится к соединению, цель которого укрыться, а пропустив передовые ударные части врага, развернуть диверсионную деятельность в его тылу. Поэтому нам следует свернуть лагерь и проследовать в лес для разворачивания уже скрытного убежища.

Когда они начали сворачиваться, вновь пришла эта женщина из деревни – Вера. Она подошла к Петровичу и, поблагодарив за проявленное благоразумие, начала что-то обсуждать с ним про церковь, что стояла заброшенная рядом. Пацаны даже бегали на разведку туда, но видать давно её забросили, и в разграблении не стеснялись, остались голые стены, даже полы разобрали, и стекла с окон повынимали. Хотя когда-то та была, наверное, для такой деревни незаслуженно богатым строением.

Вера рассказала, что со времён Куликовской битвы воины со всей округи принимали благословение перед походом на ворогов в этой церкви, и она хотела бы их тоже благословить в ней. Ещё она сказала, что война эта объявлена священной самим Сталиным, а значит даже он всех святых в помощь, в столь трудный час, призвать решился.

–Ты что, Верка, белены объелась!? Мы солдаты Красной Армии, а ты эти сказки деревенские… – начал, было, Петрович, но его знакомый из леса, прервал его.

–Погоди Петрович, я скажу тебе, из того что я видел за последнее время, дьявол, как по мне, так точно существует. А из того что я предполагаю, так в этой войне нам понадобится любая помощь. Бог не выдаст, свинья не съест, народная же поговорка. Были и на Чудском озере, и на Куликовском поле, и монахи и знамена, русские с ликами божьими. Давай, под мою ответственность, кто захочет с твоих, а я думаю и мои, пусть не все, но сходят.

Так и получилось, собралось десятка полтора к Вере на благословение. Иван не был никогда на службе в церквях, да и Вера походу не претендовала на роль священнослужителя. Да и не слышал он её повествования почти, потому как только вошёл он в эти стены, и словно проснулось в нём что-то, понял вдруг, что забыл о чём-то важном и вот только теперь понял, что забыл, а что именно никак вспомнить не может, как наваждение.

Крелин же преследовал ещё другую цель и, воспользовавшись своим умением растворяться и исчезать в толпе, отделился и решил исследовать купол церкви на предмет возможности использования как наблюдательного пункта, а может и огневой точки, если вдруг придётся вступить в прямое боестолкновение. Хотя, конечно, очень бы не хотелось, ведь действуя по намеченному плану скрытной боевой деятельности, они бы нанесли гораздо больший урон врагу. Взбираясь по остаткам даже не лестницы, а остаткам креплений от неё в стене, он отмечал про себя толщину стен и фундаментальность постройки. Эх, побольше времени бы, да помощнее оружие, тут бы настоящую крепость можно соорудить было. Умели раньше строить. Добравшись до верха, он уже взялся за край одного из четырёх окон в барабане свода, чтобы подтянувшись на карнизе посмотреть наружу, как его словно молнией ударило.

Василий и раньше знал, что есть в нём какая-то особая сила и чутьё. Никогда и ни с кем он не делился этой своей тайной. Сколько раз он благодаря этой своей чуйке выбирался из, казалось бы, безнадёжных ситуаций, из засад и от облав уходил. Даже когда тот казацкий рейд, полковника Бородина, пришёл за Чапаевым в Лбищенск, отвела удача смертушку, что приняли там сотни его однополчан, от него. Сумел он выбраться из той сечи. Жалел только, что был далеко от комдива, не смог тому помочь.