Капитан и Хранители Души

–Вы, люди, всегда разграничиваете вашу жизнь и смерть как что-то противоположное, не понимая, что смерть – это лишь часть жизни. Так же, как и рождение. Представьте, жизнь – это нож. Его лезвие всего лишь плоский, блестящий, холодный металл. Если он отполирован, вы можете посмотреться в него, как в зеркало. Вы можете щёлкнуть по нему и использовать его как камертон. Но не для этого он вам нужен, не это его предназначение. Вы можете взять безопасно нож за лезвие, не касаясь острия. Но не за безопасность вы его цените. Сколь широким бы не было лезвие, ценность его в его острие. Именно оно позволяет вам пронизывать материю, или разделять единое надвое. В руках убийцы он может отнимать жизни, а в руках врача исцелять.

Так, и оказавшись у последней черты, всё в человеке обостряется. Чувства, лучшие или худшие его черты, мечты, желания, склонность к самопожертвованию. Одни совершают подвиги, кто-то ценой своей жизни спасает других, мать даёт жизнь своему ребёнку, а кто-то предаёт всё ради возможности чуть дольше лелеять в себе чувства обладания и потребления. Именно эта черта, грань существования, даёт человеку такой заряд энергии, что он осознаёт своё предназначение и может сделать невозможное. То есть смерть – это как лезвие клинка. Отточенная тонкая грань.

–То есть всё так просто, жизнь даётся, чтобы умереть красиво? – спросил самый молодой из пятёрки. – Скажи просто, есть ли жизнь после смерти? Какой он рай, и существует ли ад?

–Нет, нет, конечно, нет, всё не так однозначно. Жизнь – это фундамент, смерть лишь расставляет точки над i. Вы можете воспользоваться этим моментом, чтобы прозреть, если ваша жизнь подготовила вас к этому. Либо просто развеять вашу энергию, питая вселенную.

–Ясно, понятно – вмешался, пользуясь завязавшейся дискуссией, ещё один из присутствующих, – Вернёмся к нашим баранам. Я правильно понял, стоит любому из нас прийти сюда, оттуда, куда вы нас там закинете, и найти этот ваш артефакт, и мы получим источник вечной жизни. Каждый или только первый нашедший? Это что квест такой?

Дьявол улыбнулся, узнав следующий тип божественных избранников.

–Да, всё так. С двумя «но». После начала испытания вы не будете помнить ни наш разговор, ни вообще о нашей встрече и её участниках. Если Акку… артефакт позовёт вас, как избранных, то вы окажетесь здесь, и наступит момент кульминации ваших жизненных сил, в вас будут кипеть эмоции, страх, любовь, ненависть. Скорее всего, будет решаться вопрос вашей жизни и смерти, проявится ваша истинная глубинная суть. Возможно, вы получите способность создать или совершить что-либо экстраординарное, питаясь энергией места Силы. И тогда решится, способны ли вы ради встречи с артефактом рискнуть всем, почувствуете ли вы его в этой пронзённой ткани жизни. А у нас появится шанс увидеть, что в людях выше: духовность или тяга к вашему материальному благополучию.

–…понятно, а у человечества появится шанс жить дальше. Мы сами-то хоть после окончания испытания вспомним, что это было?

Ага, и с этим всё ясно, подумал Дьявол.

–Я не могу сказать. Победитель последнего испытания ушёл от нас, выбрав свой путь. Хотя многие верят во второе его пришествие. Если он помнит, что он сделал для человечества, то возможно так и будет.

“Опять он о своём – подумал Навигатор – Ну не мог он достать до Аккумулятора, просто скрылся неведомым образом, спрятали его, его последователи. В конце концов, ходил по воде, как по земле, а потом провалился сквозь землю, как в воду канул!”.

–Итак, избранные – вступил в разговор, потерявший терпение, Дьявол. – Бла-бла-бла, резюмирую. Не упустите души прекрасные порывы, следуйте мечте и сделайте правильный выбор, докажите, что вы способны ещё развиваться в духовном плане, не буду вдаваться в детали, но нам это действительно важно и без всяких красивых слов и отвлечений на гуманность. Найдёте Аккумулятор… Упс, проговорился. Ну, поскольку вы всё равно ничего помнить не будете, полагаю, вся эта беседа была лишь для очистки совести вашего господа Бога. Прости меня, Господи!

Чёрная дыра, коей был Навигатор, слегка всколыхнулась и люди исчезли. Навигатор повернулся к Капитану.

–Как всегда, ты выбрал этих пятерых по принципу – Строитель, Учитель, Воин, Мыслитель и Кудесник – сказал Навигатор, когда благодаря его способности прокладывать путь сквозь измерения люди, словно растворились в воздухе, устремляясь к месту начала своего испытания.

–Можно и так сказать, но я думал, по-другому: Созидание, Любовь, Страсть, Мысль, Мечта.

–Прошлый твой фаворит, Учитель в той пятёрке, стал их символом на века. Ты точно увидел в этой пятёрке тот потенциал, на который ты можешь положиться? Как-то я не впечатлён, если честно, наверно пойду паковать вещи и собираться домой.

–Посмотрим, я не выбирал лучших из лучших, я верю, в каждом человек есть частичка, искорка энергии, способная стать пламенем, освещающим путь другим на протяжении многих лет или столетий.

–Слушай, Капитан. Раз уж это, возможно, последняя Жатва, ну и ты не особо торопишься, я позволил себе внести небольшую корректуру.

–Что ещё на этот раз, шельма ты этакая? Не зря они представляют тебя хладнокровной, подлой рептилией! – усмехнулся Капитан.

–В прошлый раз испытуемые встречались друг с другом, и если они могли что-то помнить, каждый по крохе, хоть как-то, вольно или невольно, навести друг друга, прийти сообща к мысли о цели…

–Давай, без всех этих туманных намёков и подозрений, что ты натворил? – прервал его Бог.

–Я воспользовался своими навыками и разнёс наших героев не только по разным местам, как в прошлые разы, но и по разным, случайно выбранным временам. К моменту зова они могут быть в совершенно разных возрастах. Ну и физически в этом измерении они, соответственно, не пересекутся. Для моего спокойствия.

–Надеюсь, никаких динозавров или людей подземелья какой-нибудь ужасно далёкой версии будущего? Всё должно быть ограничено временем существования церкви, точнее, временем нахождения в ней нашего артефакта! – пригрозил Капитан.

–Ну, ты же знаешь, что строение не определяет суть места Силы, – усмехнулся, пропадая Навигатор. – До встречи в первых рядах. Шоу начинается!

Тьма заклубилась, свернувшись в точку, и он исчез.

Глава 5. Зодчий.

Глупость и талант – от Бога. Остальное – от лукавого (с).

Михаил Туровский.

Симон не был удачливым. Это надо признать. И дело не только в том, что родители его погибли на пожаре, когда он был ещё совсем несмышлёнышем. Не только. Вот взять талантливость. Талант у него был, да и склад характера располагал к творчеству, но вот человек, который бы направил его в нужное русло, никак не попадался. Был он, может, и не очень острым на ум, но любопытным, а как начнёт, за что расспрашивать так любого достанет – что да как, да потом ещё, разве да разве? Дед, когда уже достанет его мелкий, аж с розгой порой за ним ковыляет, да ругает его передразнивая: «Рази, рази!» Ну, от этого его «разве». Так и приклеилось оно к нему из-за привычки часто употреблять в разговоре. Бывало, спрашивает кто мальца имя, а он – Рази.

Особый склад своего ума он и сам начал понимать с возрастом. Но так уж сложилось с детства, что жизнь его связана была, так или иначе, с рисованием, а вот подачу его нестандартную не принимали окружающие. Ещё мальцом, то солнце нарисует, вроде и красивое, а только синее отчего-то, а то ящерицу нарисует вроде и смешную, на двух лапах стоящую, да только рядом людишек добавит таких мелких, что страх не только за них, а и за себя, вдруг наяву рядом с такой окажешься.

При всём осознании, что дар его был особого рода, ещё был он усердным, аккуратным и усидчивым, этого у него не отнять. Первый его наставник по иконописи в церковно-приходской школе, куда сдал его дед, дабы избавится от лишнего рта, приводил его в пример сверстникам, как того, кто чего-то может достичь благодаря старанию своему и прилежности. Но время шло и у его шаловливых друзей под чутким руководством розог наставника, начинало получаться и вливались они в артель, а в работах Симы, как сам наставник констатировал, хоть и была «божья искра», но требуемый канонами церкви посыл не задавался. Вроде и краски подбирал толково и линии чётко выводил и там, где надо, а вот в целом не смотрелись даже поручаемые подмастерьям элементы фона икон. Зайцы, нарисованные им, вроде и замышлялись второстепенными элементами, но больно уж глаза их были забавными. Ёлки ветвями своими напоминали скорее зелёные бороды, а фон под святые письмена, сам по себе словно говорил что-то мазками, как беззубым шепелявым ртом. Поэтому и взрослые иконописцы не любили его и работать с ним не хотели, хотя если начистоту, порой думали, как бы этот отрок не нарисовал фон так, что им потом за свою работу стыдно бы не было. И ещё не нравилось им, что все непростые навыки, на обучение которым уходили у многих месяцы, схватывал Симон на лету, и тут уж чистая зависть превращала Симона в предмет притеснений, и при разборе подмастерье оставался он зачастую в стороне.

Так из иконописной артели перешёл он в ремесленную мастерскую, где уже больше не учили, а подгоняли, и вроде к качеству работ особо не придирались. Да только по неведомой даже самому Симону причине, слишком часто он витал в облаках и пытался из каждой поделки создать нечто особенное. А владелице торговой лавки, к искусству относящейся лишь опосредованно, это не очень нравилось, ей бы баклуш побольше, да по полкопейки продать, а на Симкины шедевры народ, конечно, заглядывался, да только денег выкладывать не торопился, даже цену иногда спросить боялся. И как только вышел он из возраста мальчика для битья, работающего за плошку похлёбки, собрал он свои вещички и подался на вольные хлеба.

Перешёл он к малярным да штукатурным работам, а при случае и столярно-плотницким. Меж тем, он вырос, уже и выпивал, и бит бывал за свои гулянки. Кляня свою неудачливость, по пьяни всё говорил своему невидимому оппоненту, что всегда хотел рисовать не как все, и что сны у него были о вещах нынешнему люду неведомых, но выразить саму суть этих особых вещей он не мог. И учителей хороших не попалось, и не понимал его никто.

Так, не обзаведясь семьёй к своим сорока, скитался он в поиске то работёнки, а то и просто выпивки. Раз оказался он в одной деревне да прослышал, что стройка там идёт, церковь строят, и купец, что строит, вроде и старается, да не очень у него получается. И, мол, виденье ему было от самого господа, как строить, и как красив, должен быть храм тот. Да только опыта в этом не имеет, а понять его никто не может, ни наши русские мастера не ужились у него, ни приглашённые заграничные.

И пошёл Симон попытать счастья, авось подфартит, работу найдёт, да на сезон, а может и не на один. Знал он к тому времени уже как подать себя, не стал с порога говорить, что в поисках работы, сказал для начала что, мол, слухи идут, что храм особый тут будет, не удержался, заехал по дороге.

–Как звать-то тебя? – спросил видать распорядитель купца, что храм строил.

Симон подумал, да фамилию решил не говорить, вдруг всплывёт где его не всегда безоблачное прошлое. И вспомнил кличку свою детскую, что от деда к нему прилипла

–Симон Разя я. Не слыхали про такого? Ну, может, ещё прознаете скоро.

Посыпал знаниями, в иконописной мастерской нахватанными. Вставил фразу, которая запомнилась давно ему и самому нравилась, о солнечном свете в храме, о том, что именно он символизирует Церковь, является символом света Божественного. И понял, попал, в самую точку. Глаза у тиуна загорелись, побежал он куда-то, видать за хозяином.

А Симон оставшись сам по себе, вдруг почувствовал такое вдохновение, какого с детства уже не чуял, когда ещё мечталось без оглядки, когда, выдавая фантазии за реальность, не было и мысли кого-либо обмануть, а лишь было желание чуток приукрасить серую бытность. И друзья, если и разоблачали какую выдумку, то заканчивалось это весёлым смехом, а не насмешками, а то и зуботычиной, как это бывало в кабацких спорах. Словно озарила его церковь эта. Заметив, что и мужики на него начали глядеть с интересом, он начал одному да другому советы подкидывать, благо в том, что не задерживался он подолгу на одной работе, была и положительная сторона. Впитывая, как губка все полезные навыки, у бывалых столяров да плотников, Симон хоть и не особо поднаторел в работе руками, зато тонкостей работы, как нынче говорят, «фичей» или «лайфхаков» набрался не от одного десятка мастеров. Да так в масть он выдал всё это на-гора, что мужики, вопреки старой русской традиции «не говори мне, как делать и я не скажу тебе куда идти», советы принимали, да ещё и благодарили. Поймал, короче, Симон такой кураж, что и сам внутри себя удивлялся до испуга: «Эко меня несёт!?»

А когда сам купец пришёл с ним пообщаться да расспросить, возьми, да и ляпни: «Иду к самому Рублёву, в артель проситься, хочу творить так, чтобы происходило духовное перерождение и совершенствование человека нашего русского, и утверждение православных людей в вере. От самого бога было мне виденье, что могу я творить с его помощью такое, чего раньше на Руси и не видели». Откуда и слова-то такие взялись в голове!

– Да тебя ж, мил человек, сам Бог-то ко мне и послал. И мне ведь было от Бога знамение, что построю я храм чудный во славу ему и Руси нашей. Да только стены-то построить одно, нашёл я люд мастеровой, а теперь красоту наводить, да каноны, ума не приложу как. Я ведь и сам к Рублёву посылал, да только занят он (схитрил, правда, купец, сказали возвратившиеся, что Андрей в ту пору слёг), да и уехал, так что и ты его не застанешь, в Москве он. Пойдём, мил человек, покажу я тебе свод наш, да задумку свою расскажу, может, ты мне как советом поможешь, как зодчий человек.

Симон аж от неожиданности оглянулся через плечо – ко мне ли обращаются? Уже и пожалел, что такой раж на него напал, ведь, как известно, лучшее – враг хорошего. Хотел подработку разнорабочим, а вышло эвона как, зодчим уж назвали!

– Да ты не бойся, если ты с кем ехал, – увидев его оглядку, сказал купец – мы сейчас же в деревню пошлём, да вас пристроим и на ночлег, и банькой с ужином уважим. Так что, пособишь? Я в долгу не останусь!

И тут уж Симон как очнулся, подумал: «Что-то перегнул я, уж шибко круто себя преподал, больно падать-то будет с такой высоты. А с другой стороны, семь бед – один ответ, где наша не пропадала!»

–Да пойдём, конечно, купец. Дело ты затеял очень богу даже и угодное, как же не помочь тебе.

Пока подымались по лестнице, а потом и по лесам под купол, поведал ему Тимофей, так звали купца, всю историю строительства церкви, от замысла, как его посетило божье знамение, до нынешнего дня.

Возвести церковь за один сезон, как это было принято для небольших церквей, не получилось никак. Естественно, если бы была она заложена в начале строительного сезона, в апреле, мае, или хотя бы в первой половине июня, может и сложилось бы. Да только весь прожект начался спонтанно, да и опыта таких дел у купца не было. Сам замысел к Тимофею пришёл, когда он ехал через деревню на ярмарку только в начале лета. Пока то, да сё, с батюшками договорённость, куда без них, заложение. Сразу после укладки фундамента начали возведение стен, по традиции Новгорода, где в отличие других городов, не перешли на безрастворные фундаменты. Короче, в первый строительный сезон, ко дню Воздвижения, успели только уложить фундамент и поднять стены до дверей. Сам посчитай, формовка и обжиг кирпича, рабочий день на строительстве хоть и определили длительностью в 12 часов, но он только от апреля до сентября, а ещё воскресные и праздничные дни. А надо ж ещё и свои дела делать, без денег-то храм не построится. Хотя кое-чем и добрый люд помог.

На второй год начали уже всё размеренно и подготовлено, и думал уже к июню начать роспись, а пока спрашивал мастеровых, говорили все, что в небольших храмах, производили все работы по росписи за один сезон. Да только, как коснулось дела, те заняты, эти безрукие, а те без понятий. Даже туземцев с Европ приглашал, ну те-то совсем околёсицу несут. Так вот и застряли, а я ведь прямо вижу, как оно будет, да только как собака описать то в языке человеческом не могу. Ты уж помоги мне, я ж сразу в тебе увидел, ты человек божий и от того он в тебя талант и поместил.

Добрались они до купола, прислонился Симон к стене передохнуть, а купец начал было рассказывать, да запнулся, на Симона взглянув.

Симон стоял у стены. Бледный, отчего почти слился с белёною стеною, под глазами круги черные. А глаза, словно не видящие ничего, смотрели в пустоту, куда-то под купол.

–Ты чего мил человек, плохо тебе? С сердцем чего? Да ты ж и не дышишь!

А Симон вдруг от стены оторвался и так резко шагнул к центру на самый край, что Тимофей аж схватил его за рукав. Симон поглядел на него, словно вспоминая, кто это, и кто он сам и заговорил: «Количество окон в барабане должно быть чётным, и это вы правильно, что четыре сделали, ни шесть, ни восемь, тут нам много ни к чему. Тут нам надо свести воедино все внешние и внутренние составляющие храма, передать через архитектуру его и вид, и духовный смысл.

Тимофей обалдело смотрел на преобразившегося мужика.

–Внутри барабана изобразим как обычно Апостолов и чины Небесной Церкви – Пророков, Архангелов, Херувимов, Серафимов, Праотцев и Пророков. Изразцы и орнамент в декоре это ты сам наверно уже знаешь, распорядишься. А вот роспись самого купола будет повествовать не о Рае и святых, в нем живущих, а токмо о Боге, свет нам дающем и о Дьяволе, уготованном тем, кто от Бога отступится, как от Иисуса, сына его, отступились. И солнце будет падать на Бога большую часть утра и полдень, а в тени словно прятаться будет Дьявол со Тьмою и Адомъ, и готовить всю Землю к погибели!»

И так Симон всё это произнёс на одном дыхании, что Тимофей в невольном порыве встал перед ним на колени, обнял и сказал: «Спаситель ты мой, чего хочешь, проси, только останься, не гневи Бога, никто кроме тебя не воплотит мой замысел так, как я это вижу, ибо и в тебе, и во мне он самим Богом положен! Я расшибусь, всё своё состояние заложу, а только тут всё лучшее будет, и окна с самыми что ни на есть слюдяными рамами с переплётами из свинца, а не как в старом, деревянные рамы, да бычьи пузыри. Окна украсим резьбой из камня и изразцовыми наличниками, с орнаментом по выступающей кирпичной кладке. Краски, кисти самые что ни на есть лучшие, и купол позолотим, чтоб с тракта всем виден был, будет труд наш людям на радость! И тебя, слышишь, и тебя не забуду, век воли не видать, вот те крест! Сделаешь если всё по божьему завету, до конца жизни нуждаться ни в чём не будешь».

Глава 6. Читерство.

Это жулики! Они замышляют зловещее преступление на крыше, ого-о-о! (с).

Астрид Линдгрен.

А в это самое время, над самым куполом, в месте, где скоро будет крест, аккурат, где в кармане подпространства лежал Аккумулятор, разыгралось необычное природное явление. Маленькая тучка, выглядевшая правда необычно плотно и чересчур черно, прямо искрилась электрическими зарядами и наверняка бы уже разродилась молнией в купол, если бы не ярко-белое облачко, севшее на этот самый купол, словно мохнатый снежный сугроб, неуместный для конца лета.

Давайте, прибегнем к нашему методу представления общения двух Сверхсуществ, как человекоподобных существ.

Дьявол был просто вне себя от ярости!

–Нет, ты реально думаешь, что я поверю, что вот весь этот театр происходит без твоего непосредственного вмешательства! Нет ну ладно, каюсь, пару раз в его судьбе я строил ему козни…

–Ну да, раз сто эдак – ухмыльнулся в бороду Бог.

–В этом суть моего здесь нахождения, я толкаю людей к производству максимума энергии! Стоит их жизни стать безмятежной, налаженной, и они становятся ленными, утопают в словоблудии, жрут как свиньи, и умирают от ожирения в безыдейности.

–То-то он в детстве досыта ни разу не ел. Это ты всё заботился об его энергетике?

–Не увиливай! Один сны видит, другому видение, ну это ещё ладно, но ты видел, он заговорил-то как, ей богу, прости Господи, будто закончил семинарию только вчера, да не в кабаке вчера бухал, а в келье постился да молитвами душу свою бессмертную кормил!

–Ну ладно, настроил я его маненько на божий лад, чтоб он обустроил церковь эту, это ж как-никак хранилище Аккумулятора. К нашему испытанию это никакого отношения не имеет.

–Правда!? А то, что он теперь с Аккумулятором в паре метрах от башки его стоеросовой несколько месяцев будет, это так, ерунда? Да самый толстокожий и непробиваемый почувствует его при таком раскладе.

–Стоп, да не ты ли говорил, что они не могут почувствовать его в принципе, ну прям от слова никак.

–Нет ну мало ли что я говорю. Тут всё-таки у нас состязание! Короче так, я его от этой затеи отвращу, правдой ли кривдой, но торчать у Аккумулятора целыми днями я ему не дам.

–Ну, попробуй. Он уже почувствовал Зов и Силу Аккумулятора, он теперь к нему живым пока будет, возвращаться будет хоть на карачках, а потом поглядишь, ещё и дотронется до него.

–А и попробую!

–Да, конечно! Ты же в прошлый раз, правда, думал, когда мухлевал, что я не узнаю? Да только теперь «…если Ты Сын Божий, бросься вниз, ибо написано: Ангелам Своим заповедает о Тебе, и на руках понесут Тебя, да не преткнёшься о камень ногою Твоею» каждый знает. Прокололся ты! Промашечка вышла? Если ты и этому напрямую посоветуешь из-под купола сигануть или там ступеньку под ним подломишь, знай, договор расторгну! Он жить должен по своей воле, под куполом он под защитой Аккумулятора, я тут уже не причём. Да смотрю и купец к Аккумулятору прикипел, ты и про него думаешь, что не чувствует он Силы его, просто решил построить от доброты душевной храм мне?

На этих словах Бог улыбнулся, а Дьявол нервно сжал кулаки.

Ну, а по факту тучка вдруг испарилась, ни проронив, ни капли дождя, а облачко понесло ветром в сторону деревни.

Глава 7. Расплата.

Предательство знает моё имя (с).

Хотару Одагири.

Старая мудрость строительства и ремонта гласит – если ты думаешь, что работу можно сделать в какой-то промежуток времени, то умножь цифру на два, а единицу измерения возьми следующую. То есть думаешь, что что-то можешь сделать за два дня, значит, смело закладывай четыре недели.

Прошёл год. Симон так и жил, словно двумя жизнями.

Попадая под свод, трудился он с вдохновением и, не замечая времени, и всё у него спорилось, и даже когда только начал вырисовываться общий силуэт Господа на облаке восседающего, люди, видя его роспись, впадали в благоговейный трепет. Не замечая времени, Симон и про еду и даже воду тоже забывал, доходил до истощения так, что Тимофей брал пару мужиков и силой тащил его в деревню, чтобы тот передохнул, в себя пришёл, а не до сумасшествия скатился. А там, словно чёрт в Симона вселялся, чуть придя в себя, начинал пить горькую, а опьянев, буйным становился да про роспись свою говорил, всё тщета, жалкая мазня, и рвался обратно, всё стереть, чтобы сраму избежать. Себя же называл обманщиком и подлым лжецом. И тут уж снова ждал Тимофей, пока вырубится зодчий, брал пару мужиков, затаскивал его под купол, привязывал, чтобы и не свалился тот, пока не протрезвеет.

Симон поутру просыпался ничего не помня, окатывал себя из ведра, а вода по осени, бывало уже, и ледком покрывалась, и так, в одном мокром исподнем, брался за кисти. Тимофей боялся за здоровье своего спасителя, рвался накрыть его отощавшие и проступившие острыми углами к октябрю плечи, а тот словно и не замечал ни его, ни холода. Только говорил как сам с собой: «Не надо меня было в деревню, демоны меня там осаждают, мочи нет. А тут мне успокоение и благодать».

Так произошло с небольшими отклонениями от сценария раза три. Уже и привыкать начал Тимофей к такому, теперь уже как брату родному, Симону, только страх снедал его, что не закончит тот работу свою, сгинет не от одного так от другого.

Пришёл ноябрь. Стены начали промерзать и работы решили приостановить. Храм заперли, обогревая собранной печью-времянкой. Тимофей сначала боялся, что без работы Симон слетит с катушек, но тот словно сам дошёл до понятия, никуда не деться, до весны надо перерыв в росписи сделать, ляжет краска неправильно и всей работе конец. На постой определили его к Татьяне, муж которой погиб на службе в дружине под Москвой при набеге из Орды Едигея. Купец пошёл на это не без умысла, а деревенские поперёк его слова идти не смели.

К рождеству Симон поуспокоился и даже вроде как впал в полу-спячку, а на Рождество запросился с обозом купца в Москву, дескать, посмотреть на приёмы иконописцев умелых, уточнить некоторые вопросы. Тимофей снарядился сначала сам поехать, тоже, мол, дела есть, но не сложилось. Сначала жена слегла, а начала она поправляться ребёнок заболел так жаром, что встать на ноги не мог. А как обоз выехал, хворь за полдня, словно по мановению руки, сгинула. Тимофей аж чертыхнулся, думал утром вдогонку за обозом поскакать, да метель поднялась, ну и плюнул он, чертовщина какая-то, видать, не судьба.

Только на третий день вернулись одни сани на двор, да не успел Тимофей одеться, выйти узнать что стряслось, как ввалился и сразу в ноги к нему кинулся тиун.

–Батюшка, прости ты меня. Знаю, как нам этот окаянный сгодился и наказывал ты беречь его пуще ока сваво, да только беда приключилась. Аккурат на втором ночлеге напился он с мужиками тамошними, я уж как его держал, как держал, да только словно бес в него вселился. Да потом по пьяни-то он поцапался и одного там порезал. Ни в вусмерть, но всё же. Симон-то наш начал бахвалится, мол, свод расписывает в храме, да чудо как файно, придёте по лету все ниц падете, как увидите. А тот, на которого он с ножом-то кинулся, начал говорить, мол, знаю я тебя, какой ты расписывальщик, ты в прошлом лете у боярина нашего забор ставил, так и там накосячил, искали тебя, потом чтоб мордой об ентот самый забор и повозить. Ну и как начали мужики его колошматить, когда нож-то отняли, а меня взашей вытолкали. А я сторожил, думал, утихомирятся, прокрадусь Симона выручить. Да только до утра они гуляли.

–Да что ты тянешь-то, как козу за вымя! Где он? Едем, выкупать его надо!

–Не надо ехать, он в санях вон в тулупе завернут, чтоб не околеть.

–Ну да что ж ты, дурья ты башка, тащи в дом, слава тебе господи, живой, живой.

–Живой батюшка, живой-то живой, да только мужики-то, оказывается, его через сени, на задний двор выкинули. Он на морозе лютом всю ночь пролежал, как и выжил-то, непонятно, лекарь говорит, конечности рубить надо, почернели, рубить надо пока гангрена не съела его всего, да жар не уложил совсем в могилу.

Тимофей смел тиуна с дороги и выскочил к саням. Схватил свёрток тулупий, как пушинку, и влетел в баню. Развернув на полках Симона, как ребёнка из пелёнок, заревел как раненный зверь. Много повидать пришлось ему людей, и в бою покалеченных, и пыток татарских изощрённых до смерти вкусивших, да только и те когда хоронил он их, лучше выглядели. Даже кровь уже не шла с друга его лежащего на тулупе, только где ребра пробили бочину, пузырилась она иногда от частого, как у собаки, дыхания. Кроваво-синие подтёки покрывали почти всё тело, глаза накрыли опухоли с кулак, разбитые губы ссохлись трещинами и не закрывали в паре мест оголившиеся зубы, обмороженные ткани почернели.

–Что ж они с тобой сделали, ироды! Что ты наделал, Сима!

Тимофей упал на колени, ударив о пол кулаками, так что хрустнуло, ни то кость, ни то дерево.

Не стон даже, а звук подобный шороху раздался от умирающего. Тимофей, подняв голову, увидел, как едва шевелятся распухшие губы Симона. Он прильнул ухом, пытаясь расслышать, что пытается сказать ему, в последнем видимо желании, зодчий.

– Тима, ты это? Церковь. Неси. Слышишь. Там мне помереть надобно.

… Когда мужики затаскивали под купол Симона, словно потяжелевшего пуда на четыре, прям наваждение дьявольское, пар от них шёл такой, что лестница словно погрузилась в туман.

–Я же говорил топить, чтобы морозу на штукатурке не было! – кричал в исступлении купец смотрителю. – Запорю до смерти, змеёныш!