Мармион

И с этими словами он так потянулся к святому сосуду руками и коленями, что смог дотронуться до сосуда и поцеловал его. И тотчас исцелился и сказал:

— О Господи, благодарю тебя за то, что исцелился я от этой болезни!

Священный сосуд пробыл на этом месте достаточно долго, а потом вновь вернулся в часовню, вместе с подсвечником и светом; но как это произошло, куда он подевался, сэр Ланселот не знал: его одолел грех, и не стало у него сил подняться к священному сосуду, за что впоследствии многие люди стыдили его. Но он позднее раскаялся. А больной рыцарь тем временем оделся, встал и поцеловал крест. Тотчас его оруженосец принес ему оружие и спросил своего господина, как он себя чувствует.

— Я, конечно, от всего сердца благодарю Господа, — ответил господин, — ибо при помощи священного сосуда я исцелился. Но очень я дивлюсь на этого спящего рыцаря, который не имеет ни благоволения, ни силы проснуться в то время, когда священный сосуд находится здесь.

— Осмелюсь сказать, — произнес слуга, — что этот самый рыцарь обуян смертным грехом, в коем он никому не сознавался.

— Я уверен, — ответил рыцарь, — кто бы он ни был, он несчастен, потому что, как я полагаю, он из товарищества Круглого Стола, того, что пустилось на поиски Святого Грааля.

— Сэр, — доложил слуга, — я тут принес вам все ваше вооружение, кроме шлема и меча, и посему, по моему мнению, вы можете теперь взять шлем этого рыцаря и его меч.

Тот так и сделал. И, вооружившись полностью, он взял коня сэра Ланселота, так как этот конь был лучше его собственного, и они отъехали от креста.

Тотчас пробудился сэр Ланселот, поднялся во весь рост и подумал о том, что он видел: был ли это сон или нет? И тут он услышал голос и слова:

— Сэр Ланселот, ты теперь тверже, чем камень, горше, чем дерево, и обнаженнее, чем листок от фигового дерева, так что уходи отсюда и удались с этой святой земли.

И, услышав это, тяжко зашагал сэр Ланселот, не зная, что ему делать. Так он и ушел, плача и проклиная час своего рождения, потому что думал, что осужден никогда не знать почета и поклонения, ибо слова эти проникли ему в самое сердце, и понял он, по какой причине так называли его.

III

И Драйден был уже готов Воспеть все тот же Круглый Стол...

Меланхолический отчет Драйдена[219] о задуманной им эпической поэме, не состоявшейся из-за низкой и гадкой скаредности его покровителей, содержится в «Эссе о сатире», адресованном графу Дорсету[220] и предваряющем переводы из Ювенала.[221] Упомянув о плане использовать приспособления, заимствованные из рассказа об ангелах-хранителях королевств в книге Даниила,[222] он добавляет:

«Таким образом, милорд, я кратко, как умел, дал вашей милости, а через вас всему миру, грубый набросок того, над чем долго трудилось мое воображение, и того, что я намеревался осуществить (хотя и чувствую себя беспомощным и не готов даже к попытке создать подобную поэму), и оставить чуждую моему дарованию область ради работы, исполнение которой потребовало бы всей моей жизни. К этому намерению более всего побуждала меня столь важная для поэта забота о чести родной страны. Я сомневался, который из двух относящихся к данному предмету сюжетов мне выбрать: то ли завоевание саксонцев королем Артуром, каковое, будучи более отдаленным во времени, даст больший простор моей изобретательности; то ли историю завоевания Испании Эдвардом Черным Принцем[223] и возвращения ее законному принцу, хотя и великому тирану, дону Педро Жестокому;[224] каковой сюжет благодаря протяженности во времени, включающем только события одного года, благодаря величию данного действия и его последствий, благодаря душевной щедрости английского героя, противостоящей неблагодарности того, кого он восстановил в правах, и благодаря многочисленным прекрасным эпизодам, которые я объединил бы тканью основного рисунка с образами основных английских персонажей (среди которых, следуя Вергилию[225] и Спенсеру,[226] я, воспользовавшись случаем, изобразил бы ныне здравствующих друзей моих и знатных покровителей, а также проследил бы события последующих времен в судьбах нашего царственного дома), — благодаря всему этому и структуре, которую я упомянул, я мог бы, вероятно, преуспеть не меньше некоторых моих предшественников или, по крайней мере, наметил бы путь для других, дабы они исправили мои ошибки в аналогичных произведениях. Однако, поскольку единственным поощрением служили мне добрые слова короля Карла II,[227] а между тем небольшое мое жалованье выплачивалось мне скудно и нерегулярно, и, не имея надежд на будущее вспомоществование, я растерял смелость в самом начале моих трудов, а ныне годы одолели меня, и нужда-страдание с течением времени становились все менее переносимыми, — все это полностью выбило меня из колеи».

IV

И ты струной своей звенел: Ты снова Бевиса[228] воспел.

«История Бевиса из Хэмптона»[229] в сокращенном изложении моего друга Джорджа Эллиса[230] отличается живостью, которая позволяет находить развлечение даже в самых грубых и непритязательных из наших старинных рыцарских романов. Аскапарт, главный персонаж романа, в одном из отрывков описывается так:

Был великан могуч, силен, Был ростом в тридцать футов он. Бровищи выгнуты дугой, Одна в двух футах от другой; Отвисли губы, как мешок, Запали очи, рот широк. В нем обхожденья — ни на грош, Скорей, на черта он похож. Был палкой дуб в его руках, И бурный гром гремел в шагах. («Образцы рыцарского романа в стихах». Т. П. С. 136).

Счастлив сообщить, что память о сэре Бевисе все еще свежа в его городе, в Саутгемптоне, ворота которого украшены изображением этого отважного странствующего рыцаря и его гигантского приятеля.

ПЕСНЬ ПЕРВАЯ

V

Закат на мощный Норем пал... (Строфа 1)

Разрушенный замок Норем (в древности называвшийся Аббанфордом) расположен на южном берегу Твида, миль на шесть выше Берика,[231] там, где река все еще служит границей между Англией и Шотландией. Протяженность его развалин, равно как и историческое значение, показывают, что он был средоточием великолепия и могущества. Там находилась резиденция Эдварда I,[232] когда он был назначен третейским судьей в споре относительно наследования шотландского трона.

Этот замок захватывали и вновь отвоевывали во время войн между Англией и Шотландией, и едва ли случались такие сражения, где бы он не представлял собой главное место действия. Замок Норем расположен на крутом берегу, который нависает над рекой. Подвергаясь частым осадам, он то и дело нуждался в восстановительных работах.

В 1164 году его почти полностью перестроил Хью Падси, даремский епископ,[233] который добавил к замку большую башню, или донжон (см. следующее примечание); несмотря на это, король Генрих II[234] в 1174 году отвоевал замок у епископа и передал хранение его Уильяму де Невиллю.

После этого король ввел туда свои войска, и замок стал считаться королевской крепостью. Смотрителями этого замка (или капитанами его гарнизона) часто служили Греи из замка Чиллингем; все же, так как замок был расположен в приходе Святого Катберта (см. комментарии XXXI), он до самой Реформации[235] считался собственностью Даремской епархии.

Затем он переходил из рук в руки. После объединения корон[236] он был собственностью сэра Роберта Кэри (впоследствии графа Монмутского) в течение всей его жизни и жизни двоих его сыновей. Позднее, по вступлении на престол короля Иакова, Кэри продал замок Норем Джорджу Хоуму, графу Данбарскому, за шесть тысяч фунтов (см. об этом в его любопытных мемуарах, опубликованных мистером Констеблем из Эдинбурга).[237]

По словам мистера Пинкертона,[238] в Британском музее хранятся интересные воспоминания Дакров[239] о состоянии Норемского замка в 1522 году, вскоре после битвы при Флоддене (Б-6, 216). Донжон объявляется неприступным: «Провизии там три бочки соленых угрей, сорок четыре коровьих туши, три бочки соленого лосося, сорок четвертей зерна; кроме того, поблизости от стены замка пасется множество коров и четыреста голов овец; остается только приделать перья ко многим стрелам, да требуется хороший мастер по изготовлению стрел» (История Шотландии. Т. II. С. 201).

В настоящее время руины замка и внушительны, и живописны. Они состоят из большой разрушенной башни со многими сводами и остатков других построек, расположенных на большой площади за внешней стеной.

VI

А слабый ветерок, Скользя над башней, трогал стяг... (Строфа 2)

Возможно, нет необходимости напоминать моим читателям, что донжон в собственном смысле этого слова — самая укрепленная часть феодального замка: высокая квадратная башня со стенами неимоверной толщины, расположенная в центре других строений, от которых, однако же, она обычно отделена. Если враг занимал внешние оборонительные сооружения, сюда отступал гарнизон, чтобы из последних сил держать оборону.

Сам донжон состоял из большого холла и главных парадных комнат для торжественных случаев, а также крепостной тюрьмы; отсюда происходит современное, ограниченное по смыслу употребление самого слова «тюрьма».

Дюканж[240] (Voce Donjo[241] ) справедливо предполагает, что название происходит от того, что такая башня обычно строилась на холме, который по-кельтски называется DUN.

Борлез[242] же считает, что слово это связано с английским darkness — темнота, так как в этих комнатах темно и их фигурально называли темницами, связывая таким образом происхождение современного слова со старым.

VII

И весь он, с головы до пят, Закован в сталь миланских лат. (Строфа 6)

В средние века художники Милана прославились искусством изготовления оружия, как следует из приведенного ниже отрывка, в котором Фруассар[243] рассказывает о приготовлениях, сделанных графом Герфордом, будущим королем Генрихом IV,[244] и Томасом, герцогом Норфолькским, графом-маршалом, к предполагаемому поединку в Ковентри.[245] «Эти два лорда обильно запасли все необходимое в сражении; и граф Дерби отправил послов в Ломбардию, чтобы получить оружие у сэра Галеаса, герцога Миланского.

Герцог с радостью исполнил просьбу и предоставил рыцарю по имени сэр Фрэнсис, приехавшему с этим поручением, выбрать оружие для графа Дерби. Когда он отобрал все, что хотел (из кованого оружия и кольчуг), герцог Миланский из сильной любви к графу приказал четырем лучшим оружейникам Милана сопровождать рыцаря в Англию, дабы граф Дерби получил возможность вооружиться наилучшим образом» (Фруассар. Т. IV. С. 597).

VIII

«Кто помешал мне — тот убит». (Строфа 6)

Гребень шлема и девиз Мармиона заимствованы из следующей истории. Сэру Дэвиду де Линдзи,[246] первому графу Крофорду, среди прочих высокопоставленных джентльменов во время визита его в Лондон в 1390 году нередко сопутствовал сэр Уильям Делзелл, который, согласно Бауэру,[247] на коего я и ссылаюсь, отличался не только мудростью, но и живым остроумием.

Когда ему случилось быть при дворе, он увидел там сэра Пьера Куртенэ, английского рыцаря, прославившегося красотою и владением копьем. Во дворце он красовался при полном параде, принарядившись в новый плащ с вышитой на нем эмблемой: соколом, сопровождаемым следующим двустишием:

Мой сокол высоко летит: Кто помешал мне — тот убит, Да-да!

Шотландский рыцарь, будучи шутником, на другой день появился точно в таком же наряде, как у Куртенэ, но вместо сокола на плаще у него была вышита сорока — с девизом, остроумно пародирующим хвастливую надпись сэра Пьера:

Ты птичку не гневи всерьез, Она ведь может клюнуть в нос Всегда!

Такое публичное оскорбление можно было искупить только в поединке на острых копьях. Во время этого поединка Делзелл оставил свой шлем незавязанным, так что при первом прикосновении копья противника шлем сдвинулся, и обладатель его при столкновении избежал удара.

Так произошло дважды, а при третьем столкновении красавец Пьер де Куртенэ потерял два передних зуба. Так как англичанин горько жаловался на мошенничество Делзелла, который намеренно не завязал шлем, шотландец согласился сделать еще шесть попыток: каждый участник состязания вручает королю двести фунтов, с тем чтобы их конфисковали, если во время поединка будет обнаружено какое-либо мошенничество.

Когда пришли к соглашению на этот счет, хитрый шотландец потребовал, чтобы сэр Пьер вдобавок к потерянным зубам согласился выколоть себе один глаз, так как сам Делзелл потерял один глаз в сражении при Оттербурне.[248]

Из-за того что Куртенэ отказался от такого уравнивания оптических возможностей, Делзелл потребовал конфискации денег в свою пользу, и после долгих споров король присудил ему эти деньги, говоря, что он превзошел англичанина в остроумии и в доблести. Читатель, вероятно, увидит в этом своеобразный образец юмора тех времен. Подозреваю, что Жокей-клуб получил бы от Генриха IV другое решение.

IX

«Да здравствует лорд Фонтеней, Лорд Люттерворд, лорд Скривелбей И Темвортский шериф!» (Строфа 11)

Лорд Мармион, главный герой настоящего романа, полностью вымышленный персонаж. Правда, во времена оны фамилия Мармионов, лордов Фонтеней, в Нормандии была знаменита: Роберт Мармион, лорд Фонтеней, выдающийся спутник Вильгельма Завоевателя,[249] получил в дар замок и город Тэмуорт (Темворт), а также замок Скривелбей в Линкольншире; одно из этих благородных владений (или все они) было получено за почетную должность королевского защитника, подобную той, которую предки Мармиона несли при герцогах Нормандских.

Но после того как замок и поместье Тэмуорт последовательно прошли через руки четырех баронов, начиная от Роберта, фамилия оборвалась на Филипе де Мармион, который скончался на двадцатом году царствования Эдварда I, не оставив мужского потомства.

Замок Тэмуорт унаследовал Александр де Фревиль, который женился на Мазере, внучке Филипа. Болдуин де Фревиль, потомок Александра, в царствование Ричарда I[250] на основании своего мнимого владения замком Тэмуорт требовал звания королевского защитника и прав на исполнение связанной с ним службы, а именно: в день коронования въехать в полном вооружении на арабском скакуне в Вестминстер-Холл и вызвать там на поединок любого, кто станет отрицать королевский титул.

Но эта должность была передана сэру Джону Даймену, которому поместье Скривелбей досталось через другую сонаследницу Роберта де Мармиона, и все еще продолжает оставаться в этой семье, представитель которой — наследственный защитник Англии по сей день. Семья Фревиля вместе с ее владениями влилась в семью графа Феррара.

Таким образом, я вовсе не придумал новую семью, но только оживил титулы старой в воображаемом персонаже. Именно один из представителей семьи Мармиона в царствование Эдварда II[251] выполнил тот рыцарский подвиг перед Норемским замком, который епископ Перси[252] вплел в свою прекрасную балладу «Уортвортский отшельник». Леланд[253] так рассказывает эту историю:

«Шотландцы дошли до границ Англии, разрушили замки Уэрн и Херботел и вторглись во многие из пограничных земель Нортумберленда.[254]

В это время Томас Грей и его друзья защищали от шотландцев замок Норем.

Поразительно, какой огромный ущерб причинили за одиннадцать лет голод и военные действия в Нортумберленде, и шотландцы так возгордились, когда захватили Берик, что англичан просто ни во что не ставили.

Около этого времени огромный пир устроили в Линкольншире, куда съехалось множество джентльменов и леди; и одна из этих леди привезла с собой воинский шлем с очень красивым золотым гребнем. Привезла она его Уильяму Мармиону с письмом и предписанием от ее госпожи, что ему надлежит отправиться в самое опасное место Англии и там сделать так, чтобы шлем был замечен и прославлен. И отправился он в Норем, куда через четыре дня явился Филип Мурбей, капитан Берика, и было в его отряде сорок вооруженных мужчин, цвет бойцов на шотландской границе.

Узнав об этом, Томас Грей, капитан Норема, привел свой гарнизон и выстроил перед стеной замка, а позади шел Уильям, богато снаряженный, весь сверкая золотом, и красовался на нем шлем, подарок его леди.

Тогда Томас Грей сказал Мармиону:

— Сэр рыцарь, ты пришел сюда, чтобы прославить свой шлем: оседлай же своего коня и поезжай, как подобает мужчине, на врагов своих, которые здесь близко, и да покинет меня Бог, если я не выручу твое тело живым или мертвым, а иначе я сам за это погибну.

После чего тот взял коня и поскакал в самую гущу врагов, а они накинули на него путы и сбросили с седла наземь.

Тогда Томас Грей со всем своим гарнизоном кинулся на шотландцев, и стали они врагов рубить и так сильно ранили их и их лошадей, что те были разбиты, а Мармион, сильно пострадавший, вернулся в седло и вместе с Греем долго преследовал шотландцев. Взяли пятьдесят дорогих лошадей, и женщины Норема привели их к пешим слугам, чтобы те присоединились к погоне».

X

И клич герольдов прозвучал... (Строфа 12)

«Слава, слава»[255] — это был клич, которым герольды и услужающие замка имели обыкновение отвечать на щедрые подарки, полученные от рыцарей. Стюарт из Лорна приводит балладу, в которой скупость Иакова V[256] и его придворных сатирически изображается при помощи иронического рефрена:

Слава, слава господам! Слава новогодним дням. Одарив надменным взором Нас, король крадется вором, Шиллинг — два ли кинет нам... Слава, слава господам! Слава новогодним дням!

Герольды, как и менестрели, принадлежали к тем, кому позволялось притязать на щедрость рыцарей. Герольды вели хронику их подвигов и, как в приведенном тексте, объявляли об этих подвигах громогласно при каждом подходящем случае.

В Берике, Нореме и других значительных пограничных крепостях обычно жили герольды, неколебимая репутация которых делала их единственными людьми, кого можно было с полной уверенностью отправить по необходимым дипломатическим поручениям. Об этом упоминается в строфе 21.

XI

Навстречу сам лорд Хэрон встал, Сэр Хью, барон Твайзелл... (Строфа 13)

Если бы точность имела какое-нибудь значение в вымышленном повествовании, имя этого кастеллана должно было быть Уильям, ибо Уильям Хэрон Форд был мужем знаменитой леди Форд, чьи роковые чары, как говорят, весьма дорого обошлись Иакову IV.[257] Более того, упомянутый Уильям Хэрон был в предполагаемый период узником в Шотландии, когда его выдал шотландцам Генрих VIII[258] за участие в убийстве сэра Роберта Кера из Сессфорда.[259] Жена Хэрона, о которой в тексте говорится, что она живет при шотландском дворе, на самом деле обитала в собственном замке в Форде (см. любопытную «Генеалогию рода Хэрон» сэра Ричарда Хэрона).

XII

И грубый бард, рванув струну, Опять запел про старину: «Как жестокие Тирволлы и Ридли сыны...» (Строфа 13)

Эта старая нортумбрийская баллада[260] была записана в исполнении восьмидесятилетней женщины, матери рудокопа из Элстон-Мура; записал ее служащий местного свинцового рудника, который сообщил текст моему другу и корреспонденту Р. Сэртису,[261] эсквайру, из Мэйнфорта. По словам старухи, она не слышала эту балладу много лет, но, когда была девчонкой, ее, бывало, распевали по случаям общего веселья, «до того, что крыша звенела».

Чтобы сохранить эти небезынтересные, хотя неприхотливые стихи, я помещаю их здесь. Комический оборот, приданный в них побоищу, выражает дикое и беспорядочное состояние общества, в котором убийство было не только делом обычным, но в отдельных случаях считалось крайне удачной шуткой. Построение этой баллады напоминает «Драку в Сьюпорте».[262] Здесь такие же неправильные строфы и беспорядочный припев.

1

Эй, сюда, ребята, сюда! Скорей! Тирволлы и Ридли компанией всей Напали на Элбани Фитерстонхоу, Убили его возле Дедменсхоу. Там был Виллимотсвик, Неуклюжий Дик, И Хью Хводен, и Вилл из Во. А еще называли кого — Не могу я припомнить всего!

2

Был убит старик, но сын его Ник Удрал до того, как скандал возник. Мчался Ник, мчался Ник, Догонял его крик, Фитерстоны толпою сбежались вмиг, Но на месте том не осталось улик.

3

Расскажу вам о том, расскажу вам о том, Кто шлепок получил, а кто в нос кулаком, Кто стоять остался с разинутым ртом. Подоспели и Ник, и Алек потом. Кто был цел, а кто с рассеченным лбом, А кто был и в плен захвачен живьем.

4

Кто был смел, тот и съел, А кто ранен в живот. Сэйми Хоу охромел, Еле-еле бредет.

5

Эй, ребята, сюда! Старик-то готов! Вниз лицом положите его — нет слов. Дженни, вытри глаза! Шляпу ставлю я за То, что явится новый супруг под твой кров![263]

6

Эй, бегите тотчас, А не то вздернут нас, Мертвеца положите у речки. Вон бейлиф за кустом С длинным бычьим хвостом.[264] По домам: ждет похлебка у печки!

Для объяснения этой старинной песенки мистер Сэртис снабдил меня следующими пояснениями. Виллимотсвик — главное имение древней семьи Ридли, расположено двумя милями выше слияния рек Аллон и Тайн. Это было укрепленное здание, о чем свидетельствует все еще хорошо сохранившаяся удлиненная башня.[265] Это здание долгое время находилось во владении семейства Блеккеттов.

Неуклюжий Дик — отнюдь не эпитет, намекающий на неуклюжую верховую езду, но обозначает Ричарда Ридли из Хардрайдинга (в переводе — неуклюжая езда. — Примеч. переводчика) — поместья другой семьи, носящей это имя.[266] Эта резиденция во времена Карла I[267] была продана за долги, наделанные лояльности ради ее владельцем, прямым предком сэра Мэтью Ридли.

Уилл из Во — вероятно, Уильям Ридли из Уоллстауна, названный так по своему расположению на Великой Римской Стене.[268]

Тирволл — замок, от которого происходит название клана Тирволл, расположен на маленькой речке Типпел, недалеко от западной границы Нортумберленда. Он стоит близко от Стены, а название пошло от того, что крепостной вал был пробит поблизости от него.

Замок Фитерстон находится южнее Тайна, неподалеку от Элстон-Мура. Элбани Фитерстонхоу — глава старинной фамилии, сделался заметной фигурой в царствование Эдварда VI.[269] Вражда между Ридли и Фитерстонами привела к тем последствиям, о которых рассказывается в балладе:

«24 Oct. 22de Henrici 8vi. Inquisitio capt. apud

Hautwhistle, sup. viwum corpus Alexandri Featherston, Gen. apud Grensilhaugh felonice interfecti, 22 Oct. per Nicolaum Ridley de Unthanke, Gen. Hugon Ridle, Nicolaum Ridle, et alios ejusdem nominis».

Фитерстоны в долгу не остались, ибо мы узнаем, что «36to Henrici 8vi. Utlagatio Nicolai Fetherston, ac Thome Nyxson &c. &c. pro homicidio Will Ridle de Morale».[270]

XIII

Как поддержал шотландский двор Уорбека, того фламандца, Казненного как самозванца. А лорд Серрей войска повел, Чтоб от него спасти престол. (Строфа 18)

История Перкина Уорбека,[271] или Ричарда, герцога Йоркского, хорошо известна. В 1496 году его с почетом принимали в Шотландии, а Иаков IV, сговорив за него свою родственницу, леди Кэтрин Гордон, объявил Англии войну, поддерживая его претензии. В ответ на вторжение в Англию Серрей вступил в Берикшир во главе многочисленного войска, но отступил, захватив незначительную крепость Эйтон.[272] Форд[273] в своей драматической хронике о Перкине Уорбеке подробно живописует это вторжение:

Серрей:

Храбрится враг, но все же отступил И спрятался в клубящемся тумане, Смотреть не смея, как знамена наши Взвились в нечистом воздухе. И как же Им видеть Кандерстайна пораженье И разоренье Хейдонхолла; видно — Пал Эдингтон, а Фалдена громада Повержена, да и старинный Эйтон Разрушен, покорился, но, однако, Никак не выступить! Храбры шотландцы, Упорны в битве; только жаль, что дело, Которое предприняли они, Само же их разъединило.

XIV

Немало в Нореме стрелков Из тех, что в Данбаре[274] гуляли, Из Лодердейла[275] скот угнали . . . . . . . . . . . . . . . . И подожгли, чтоб посветлей Там было дамам одеваться! (Строфа 19)

Гарнизоны английских замков Ворка, Норема и Берика были, как легко можно представить, весьма хлопотливыми соседями для Шотландии. Сэр Ричард Мейтленд[276] из Ледингтона написал поэму под названием «Утешение слепого барона»; в ней описывается, как было разграблено поместье Блайта в Лодердейле Роулендом Фостером, капитаном Ворка, которого сопровождал отряд из трехсот человек. Они нанесли урон рыцарю-поэту, угнав у него пять тысяч овец, двести коров, тридцать коней и кобылиц; да еще сожгли всю мебель Блайта стоимостью в сто шотландских фунтов, 6 шиллингов 8 пенсов и взяли все, что только можно было вынести.

Это произошло 16 мая 1570 года (упомянутый сэр Ричард был тогда в возрасте семидесяти четырех лет, и он ослеп), в мирное время, когда нигде в этой местности не могли ожидать ничего подобного. «Утешение слепого барона» содержит целый ряд каламбуров, связанных со словом «блайт»,[277] названием поместья, таким образом разграбленного. Как у Джона Литтлуита, у него «в самом несчастье сохранилась некоторая самонадеянность — несчастная самонадеянность».

Последняя строка текста содержит фразу, с помощью которой пограничные жители с издевкой ставили в известность, что они сожгли дом. Когда Максвеллы в 1685 году спалили замок Лохвуд, они заявили, что сделали это для того, чтобы леди Джонстон «было светло, когда она станет застегивать свой капюшон». И фраза эта вполне соответствовала действительности, потому что в одном письме (ссылку на которое я где-то потерял) граф Нортумберлендский пишет королю и Совету, что в полночь он одевался в Воркворте при свете пламени от соседних деревень, подожженных шотландскими мародерами.

XV

Шорсвудский поп — скажу о нем, Он справится с любым конем. (Строфа 21)