Муха и Лебедь

– А причем здесь драки осветителя, которого уволили? – подскочил Акулов. – Дамочка, вы что? Вы на меня весь ваш кордебалет взвалить собираетесь?

– Ах, нет же, не осветителя уволили за драку, а его помощника – этого самого Коршунова. Простите, я от страха путано рассказываю. Это он, то есть Коршунов, чуть не придушил рабочего. И представляете за что?

– Понятия не имею и знать не хочу, – буркнул капитан, тоскливо поглядев на дипломат с недопитым мерзавчиком «Столичной», и с досадой почесал горло.

– Нет, вы послушайте и все поймете. Ему, Коршунову, показалось, что рабочий на него «не так» посмотрел, видите ли. Так он его душить бросился.

– Задушил?

– Нет, передумал.

– Вот видите, оказывается, ничего и не было. А вы на человека наговариваете. Зачем так плохо себя ведете? – Акулов рассмеялся, как взрослый над несмышленым ребенком, и погрозил пальцем.

– С вами невозможно разговаривать. Вот, возьмите, пожалуйста, – Анна протянула ему лист бумаги, – я сообщила в отдел кадров, что направляюсь к вам, мне предоставили данные Коршунова, адреса есть и телефоны. Приобщите к заявлению, и я пойду.

– Пойдет она! Ты лучше ответь, кто же в отделе кадров такую информацию раздавать станет? Нет уж, признайся, что полюбовники вы с ним, с этим Андрюшкой Коршуновым. Он, небось, к другой ушел, а ты сюда пришла, в отместку, – капитан так разошелся, что пребольно ударился кулаком об стол.

– Да как вы смеете? – всплеснула руками девушка. – Вы почитайте его характеристику с места работы. Там такое – любой человек в ужасе будет. Любой адекватный человек. Все от него настрадались, пытались раньше уволить, но он угрожал, что в суд подаст. Драке той даже обрадовались – наконец-то избавились. Когда я им рассказала свою ситуацию и что к вам пойду, они мне все на него и дали.

– Не имели права ничего давать без нашего запроса!

– Но… Ведь вы не собираетесь никакие запросы посылать.

– Конечно! Будто мне заняться нечем! У нас и так бумажек всяких столько, что хранить уже негде, – капитан указал на свой стол.

На этот раз Белолебедева, лишенная свойственного ей радушия и душевного равновесия, взглянула на рабочее место Акулова другими глазами. И увидела на столе свалку из папок, бумажных обрывков и листков, там же были банки с плесенью и стакан с долькой лимона, разлагающегося в мутной жиже. Чайных пакетик, привязанный своей ниткой к погнутой ложке, лежал прямо на бумагах. Вокруг него расползлось омерзительное пятно, размывая печатные, рукописные и непечатные тексты и картинки. В пепельнице, стоявшей посреди документов, вываливаясь, кишели беломорные окурки. Капитан периодически хватал один из них, прикуривал, делал несколько затяжек, выпуская дым в лицо девушке, и бросал обратно к собратьям разной степени докуренности. Пепел летел в разные стороны, оставляя прожженные дырки на бумаге.

Анна почувствовала тошноту.

Бедную Муху тоже подташнивало и поколачивало, но не от брезгливости, а от страха. Разразившаяся буря наводила на нее ужас невыносимый и трепет панический. А как избавиться от навалившейся беды, было совершенно непонятно.

Насекомая летала, жужжала, нападала на капитана, поддерживала Анну, умоляла их успокоиться, помириться, отречься от вражж-жды и подружжж-житься обратно. Но ни Акулов, ни даже Лебедь не обращали на нее никакого внимания, а когда она принялась садиться на них и кусаться, то едва не убили.

Осознав всю тщетность своей борьбы и опасаясь погибнуть, попав под горячую руку, Муха благоразумно эвакуировалась на потолок и наблюдала за событиями оттуда.

– Аккуратнее нужно выбирать поклонников, гражданочка!

– Я его не выбирала, он сам ко мне прицепился. Помогите, умоляю вас, мне очень-очень страшно. Это правда. Он меня убьет! Как вы этого не понимаете?

– Вот когда убьет, тогда и приходите. А сейчас заберите свое заявление. У милиции и без ваших «любит – не любит», «убьет – не убьет», «замуж возьмет», «к сердцу прижмет – к черту пошлет»… Ха-ха-хе! Как там дальше? В общем и короче, у нас дел и так предостаточно. И настолько серьезных и важных, что вам и не представить. А милые бранятся – только тешатся.

– Да какой он мне милый? Я его ненавижу и боюсь до смерти! – возмутилась Анна, но взяла себя в руки. – Вы же читали мое заявление. Там все написано, что он вытворяет. Это же на уголовное дело тянет. Это серьезно и важно.

– Ничего я не читал, у меня глаза больные, их беречь надобно. Пожалейте мое здоровье. Хе-кхе, кхе-хе, н-да, – то ли прокашлял, то ли рассмеялся Акулов и саркастически вежливо добавил: – Просветите меня, что же он вытворяет?

– Помимо угроз убийства и физической расправы, и изнасилования, и кислотой лицо облить… – привычной скороговоркой начала Анна, но опомнилась и воскликнула: – Разве мало?! Вам мало этого? И не только угрозы! Он подбросил мне в почтовый ящик убитую мышь, одетую в костюм Белого лебедя из «Лебединого озера».

– Ну, почему обязательно он подбросил? Почему сразу он? Причем тут вообще кто-то? А может мышь сама забралась в почтовый ящик, там устроилась поудобнее и издохла? – предположил капитан, изображая мышиные действия.

– Ага, а перед тем как залезть туда и умереть, оделась в белую балетную пачку! – воскликнула Анна и истерично засмеялась, наблюдая за его кривлянием: – Вы что, идиот?

– Не смейте оскорблять представителя правоохранительных органов, а то я посажу вас на 15 суток!

– Да! Посадите, пожалуйста. Мне у вас спокойней будет, все-таки под охраной, – взмолилась девушка, – ведь это невыносимо! А еще он сжег на моем коврике афишу, где я в главной партии.

– Может, просто мальчишки так баловались. С чего вы взяли, что у кого-то свет клином на вас сошелся?

– Вот именно! У него на мне свет клином сошелся! Какие мальчишки? О чем вы бредите? Кто, кроме него мог бы додуматься взять афишу с моим именем и поджечь ее у моей двери?

– Значит, у вас есть какая-то соперница, которой вы дорогу перешли в вашем кордебалете, – заявил Акулов.

– Во-первых, в балете, а не в кордебалете, а во-вторых, у меня со всей труппой прекрасные отношения, никому я дорогу не переходила. Я уверена на все сто процентов, что это сделал он! Умоляю вас, помогите, – заплакала Анна.

– Ох, да перестаньте вы, наконец, рыдать, гражданка Белолебедева! Что мы, к вам круглосуточную охрану приставим? Ну, заведите себе какого-нибудь ухажера, чтобы ваше тело охранял. Ха-хе-кхе. Телохранителя, так сказать.

– Но у меня никого нет. Мне не до этого. И не хочу. Я полностью занята на репетициях и в спектаклях. Предпочитаю одиночество. А знакомых попросить о помощи я не могу – не хочу чувствовать себя обязанной. И к тому же, как можно подвергать такой опасности? Ведь этот псих убить может! А тем более мужчину, если со мной увидит.

– Слишком вы высокого о себе мнения, дамочка, – возразил капитан. – По-моему, не Андрей Коршунов псих, а вы. У вас мания преследования. Сходите к врачу, пусть вас подлечат, успокоительные выпишут. Нервы у вас не в порядке. Не валите с больной головы на здоровую! Оставьте в покое бедного работягу, Коршунова этого. Да, кстати, он наверняка из-за вас работы-то и лишился.

– Да, не скрою, я счастлива, что он не работает у нас больше. Но не имею никакого отношения к этому увольнению. Не я его, а он меня преследует. И должен оставить в покое, а вы должны мне помочь!

– Должны – не должны, должен – не должен. Разбирайтесь сами с вашим театром. Совсем заигрались.

– Я не играю, все это правда! Пожалуйста, вы хотя бы поговорите с ним, припугните, – морщась от беломорного дыма, умоляла Анна.

– С какой стати мы будем невиновного человека пугать? – прорычал Акулов. – Не о чем нам с ним говорить, так же как и с вами.

– Но он меня убьет! – всхлипнула девушка.

– Прекратите истерики и слезы! – заорал капитан, и шерсть на его загривке встала дыбом. – Вот убьет вас, тогда и рыдайте себе на здоровье! Когда убьет вас, тогда и приходите с заявлением своим! После этого мы дело и откроем.

– Но как вы можете? – схватилась за голову Белолебедева.

– Забирайте заявление и покиньте отделение милиции. Перестаньте испытывать мое терпение, – пролаял Акулов. – А то вас под белы рученьки отсюда выведут.

– Не заберу! Не уйду! – заявила она.

– Так-так. Дальше что? Мне это уже надоело, пора закругляться, – ухмыляясь, капитан неспешно вышел из-за стола, подбоченился и навис над жертвой.

Анна, помертвев, смотрела на него снизу вверх.

– Какая ты непонятливая. Я русским языком тебя спрашиваю, – сурово проговорил Акулов и вдруг прошипел ей в ухо: – Дальшше что, спрашшиваю тебя я? А ну подай ссюды! Пропуск ссюды давай!

Девушка отшатнулась и трясущейся рукой отдала ему помятую, измоченную слезами бумажку.

– Пшла вон осседова! – приглушенно велел капитан, начертал в пропуске каракулю, ударил его печатью и громким официальным голосом продолжил: – Ну что же, уважаемая Анна Павловна, рад был с вами познакомиться. Раз вы передумали подавать заявление, то не смею вас больше задерживать. Поболтал бы с вами еще, но вынужден откланяться, дела, знаете ли.

Анна смертельно побледнела и с отчаянной силой, словно утопающая, ухватилась за край стола. Ее сжатые кулачки дрожали беспомощными воробышками. Вдруг она расслабила руки, откинула их, как отдают швартовы, и нырнула со стула на пол.

– Ах ты ж господи! Обморок! Черти б тебя драли! – завопил Акулов и с невиданной для него прытью убежал из кабинета. Но скоро вернулся в сопровождении исполинских размеров дамы, облаченной в белый халат.

Дама одной рукой сгребла Белолебедеву с пола, другой сунула ей под нос склянку нашатыря. Бедняжка пришла в себя и попыталась сесть на стул, но врач оттащила ее в угол кабинета.

– Гражданочка, что же вы, такая болезная, по серьезным учреждениям ходите, людей пугаете? – густым басом вопрошала дама, словно клопа вдавливая ее в стену с облупившейся краской.

– Ах, простите, я не хотела. Со мной раньше никогда такого не случалось. Никак не ожидала, сама в шоке, – слабым голосом проговорила Анна.

– Очухалась? Вот и иди давай. В неврологический диспансер ходи, а не к нам, раз у тебя припадки, – добродушно посоветовала докторша.

– Слышали? Врач плохого не посоветует. Какие еще у вас вопросы и пожелания? – поинтересовался Акулов и, не получив ответа, констатировал: – Тогда вы свободны. Гм… Как муха в полете.

И тут произошло невозможное, перестав быть сама собой, Анна разозлилась. Неузнаваемая, совсем другая, чем та, которая входила в проклятый кабинет, она окинула обидчиков полным ненависти, испепеляющим взглядом и угрюмо направилась к двери.

Некоторые люди полагают, что мухи отвратительны, не догадываясь, что вызывают у тех не меньшую, но заслуженную неприязнь.

Наша Муха видала в жизни всякое, но сейчас, шокированная событиями, словно прилипла к потолку, и крылья не слушались ее. Схватившись лапками за голову, она вращала выпученными глазами и бормотала:

– Мерзззавцы. Ижжь, изз жж изверги. Жжжалко, Лебедя, жжжуть. Тревожжно мне жззз-за нее, Бежжать. Ненавижж-жу. Ух, рожжжи!

Только опомнившись, что Анна уйдет без нее, а ей придется остаться одной в этом адском месте, Муха собрала все силы и кинулась вслед за ней, прожужжав:

– Я тебя не брошу-жу, буду везз-зде сопровожжждать. Как он сказз-зал? Свободна жж-зжи как муха в полете? Да ззз-здравствует свобода! Вззжжи!

Глава 7. Димка-Дымчатый-Дымок

Анна не помнила, как добралась до дома. Ее сердце, обезумев, судорожно барахталось в заребренной вязи, кидалось на грудину, билось, ранилось: – Серд-д-дце! Серд-д-дце… Серд-дд-дце!! Серд-дд-дце!!!

Опившись корвалола, она весь оставшийся день, свернувшись калачиком, пролежала в постели, без сна, уставившись в одну точку. О чем она думала – неизвестно.

А Муха, сидя рядом с ней, думала так:

«Все лежжит и лежжит, и дрожжит и дрожжит. Зззнобит ее. Гложжет. Пережживаю я. Посижжу в изззголовье. Лапками поглажжу. На ушко пожжужу. Ж-ждут ре-бят. Сказ-зка тож-же спать лож-жит-ся. Глаз-зки з-ззак-ры-вай, зза-сы-пай. Если зззаснет – не разззбужжу. Подожжду. Что жж жже делать?»

Вечером, когда Муха сама впала то ли в забытье, то ли в транс, то ли в спячку, Анна вскочила с постели и бросилась к распахнутому окну.

– Раз-ззобьется… Она жже не можжжет летать! Двадцатый жже этажж… вззжжи… Ужжас! – обомлела Мушенька.

Но девушка не стала ни прыгать, ни летать, а, как ни в чем не бывало, смотрела на закат, улыбалась и разговаривала сама с собой:

– Тогда тоже было так худо и безнадежно. После деревенской природы казалось, что в Петрозаводске нет ничего живого. Я спала на матрасе, на полу, вещи еще не разобрали. Плакала, глядя на полнолуние за окном, и мечтала вернуться обратно. Так больно и несбыточно мечтать. Запретить себе? Нет, не могу – мне отрадно чувствовать эту боль… Она – все, что у меня осталось от счастья. И с Ним так же. Нет… Сейчас уже прошло. Дом из детства мне нужен, а Он – нет. Ну вот, из-за него я забыла, о чем говорила.

– Вззжжи! Ожжила! – обрадовалась Муха. – Рассказзывай дальше про свою жжжи жжизнь.

– Так вот, – мечтательно продолжала Анна, и пальцы ее рисовали по подоконнику волны, – и вдруг по лунной дороге на полу пробежал… Мышонок! Самый настоящий. Это потом они пропали, а тогда еще появлялись. Непойми откуда. Как крохотные сказочные гномики. Такой восторг – мышонок, с чарующей грацией юркого бархатного тельца.

– Вззжжи, – умилилась Муха, – слеж-жу ззз за сюж-жжетом. Как зз значит бежж-жал?

– Да, именно так: «с чарующей грацией юркого бархатного тельца». Я помню те свои слова. Сейчас все так же, мышонка нет, но есть закат, – девушка раскрыла ладони к небу. – Вы посмотрите! Водовороты и гигантские лилии облаков, розово-сизые в бесконечном озере неба. И расплавленное золото. Ах, какой закат! Горит, пылает. И мне надо сжечь. Сжечь Его письма. А! Еще заявление на Коршунова. В огонь, пусть горит дрянная бумага. Это очищение.

– Ззачем уничтожжжить, ззачем сжжечь ззза-заявление? – опешила Муха.

Но Анна ей не ответила, а стала быстро собираться. Она выдернула какой-то сверток из-под стопки одежды в шкафу и, не глядя, бросила его в сумку, на дне которой лежало оплаканное и проклятое заявление. Подбежала к входной двери, но, засмеявшись и хлопнув себя по лбу, вернулась за спичками.

В это время зазвонил домашний телефон, определитель диктовал неизвестный номер. Девушка смотрела на него как на ядовитую, готовящуюся к прыжку змею.

«Я больше не хочу жить в страхе, отвечу. Вдруг это звонит не Коршунов, а Он. Почувствовал, что я собралась сжечь его письма», – решила она и схватилась за трубку как утопающий за соломинку.

В трубке молчал человек. Молчание было громким, значительным.

– Алло… Алло, Дымчатый, это ты? – голос ее задрожал, переходя в шепот, и она взмолилась: – Димка, ответь!

– Так значит, ты не с моим мужем? У тебя другой кто-то? Или ты с обоими? А может ты вообще со всеми? Отвечай, шалава, что у тебя с Олегом Ходченко? – разразилась трубка истеричным женским басом.

– Вы меня с кем-то путаете, – раздосадовано усмехнулась Анна, – я не знаю никаких Ходченко, даже Олегов знакомых нет.

– А кто ты такая? Ты давно в Питере живешь?

– Почему в Питере? Я в Москве живу. Хм. Пять лет.

– Как в Москве? Разве не Питер? Я куда звоню? Зачем я до Москвы дозвонилась?

– Я не знаю. Всего доброго, – ответила Белолебедева, собираясь нажать отбой.

– Эй, девушка, постой! Подожди! – завопила трубка. – Так значит, это московская квартира?

– Да.

– Не может быть, чертовщина какая-то! Вечно с ним все не слава богу. Надо же, ха, Москва! Вы не врете, не шутите?

– Нет.

– Ха-ха-ха! Хо! Здравствуйте, я ваша тетя. С легким паром нового года и судьбы, как там бишь, – оглушительно расхохоталась трубка. – Ну ладно. Я вам верю – у вас голос порядочный.

– Спасибо.

– Вы уж, девушка, меня извините. Я нормальная баба, это все он, кобель!

– Ничего, всякое бывает. Всех благ вам.

– Ага, хме, и вам, хмю, – трубка прощально хрюкнула, и раздались короткие гудки.

Некто Он, он же Дымчатый, он же Димка, снова ушел в далекое прошлое. Такое далекое, что оттуда никто, никогда и никому не смог бы дозвониться.

Анна покинула квартиру, рассеянно думая о женщине, расследующей похождения своего мужа. Сначала с раздражением, потом с иронией, сменившейся сочувствием, и, наконец, с безразличием.

Она прошла мимо своего оазиса, обогнула стройку и оказалась на заброшенном, но еще не застроенном колхозном поле. Там она забралась в высохшую мелиоративную канаву, развела костерок, уселась на камень и принялась жечь то, что хотела забыть. Страницы чернели и сворачивались лепестками в оранжевом цветке пламени, обращаясь в дым и белый пепел.

– Ужжас тут, жжжет так, что обжжжечься можжно, – возмущалась Муха, не переносившая жар костра. – Пожжрать нужжно зза заодно, раз зз уж жж зз-здесь.