Третья весна

Светик не мог удержаться от многозначительной таинственной фразы:

– Знаешь, не стоит слепо верить всему…

– Рассказывай мне, – сказал тот. – Это ты ловко устроил! Ты хорошо выстроил защиту? Или судья Драгиша посмел самостоятельно такой приговор вынести? По политическому процессу?

Петрониевич понял, что может попасть в неприятную ситуацию, и потому повторил:

– Вот я тебе и говорю. Не стоит слепо верить слухам.

В последующие дни вся эта история стала хитом в канцелярии на Симиной улице. Всю правду о событии знала только Милеса, которой Светик во всем признался. Но ни она, ни он никогда так и не подвергнут сомнению догадки коллег.

Супруга уже отчетливо понимала, что ее отношения с мужем не только блекнут, но и начинают так быстро разваливаться, что становится непонятно, чем они закончатся, однако, несмотря на это, ей нравилось, что спутник ее жизни внезапно завоевал такой авторитет у коллег.

Часть третья

1

Из-за каких-то дел, которым только предстояло свершиться, но которые адвокат странным образом предчувствовал, первоначальный восторг Светика после защиты на процессе молодого Андрея Поповича стал быстро угасать. Во время раздумий о процессе его мучило недовольство собой. Все чаще он казался себе провинциальным шулером и пройдохой, не выбирающим средства достижения цели, и это вызывало чувство тупого дискомфорта, почти что стыда. Что же я такое сотворил, частенько думал он.

Вскоре после разговора с любопытствующим коллегой-адвокатом слухи о том, что исход процесса над Андреем был решен в центральном комитете партии – хотя и обросшие непонятно откуда взявшимися подробностями, – все чаще достигали канцелярии в Симиной улице. И Светик снова и снова стал возвращаться к той встрече с судьей Драгишей Митровичем на Сараевской улице. Что же ему сказал старик?

– Что-то слышал… Интересуются делом…

И тогда Петрониевич вновь стал разматывать перед своим взором пленку и припомнил: решив сыграть с припрятанным в рукаве тузом, поначалу стать намекать на товарища Стане в разговорах с коллегами-адвокатами, естественно, под большим секретом. И когда эта версия была в некоторой мере испытана и проверена, когда он доверился судье и помощнику прокурора, она, похоже, уже докатилась до них. Потому среди участников процесса не было никого, кто бы усомнился в ней. В ходе процесса судья Драгиша Митрович и помощник прокурора Владо Маркович обращались к нему с особым пиететом, которого заслуживает человек, исполняющий поручение высшей воли, и его патетические адвокатские фиоритуры рассматривали как несколько пошлое, комичное актерство.

Через два месяца после окончания процесса приговор вступил в силу, и осужденного Андрея Поповича перевели для отбывания наказания в исправительное учреждение в Сремской Митровице. Адвокат моментально получил разрешение посетить юного заключенного в тюрьме и устроил так, чтобы с ним поехала и Мирьяна. Но почему-то ничего из этого не вышло.

Между тем в это же время в окружном суде началась ускоренная подготовка к досрочной отправке на пенсию его председателя Драгиши Митровича. Судья поначалу начнет слабо сопротивляться, но потом ему еще один, последний раз посоветуют, с учетом возраста и подорванного здоровья, получить инвалидность, что со всеми соответствующими привилегиями будет намного лучше, чем ждать назначения пенсии по возрасту, которой он неизвестно когда дождется. И он согласится без сопротивления. Его просьба будет немедленно удовлетворена.

Но всего месяц спустя, так и не дождавшись выплаты первой пенсии, Драгиша Митрович ушел из жизни.

Всего два десятка дней проведет судья в счастливом общении со своими внучатами. И одним неустойчивым апрельским утром, в том самом доме в Бабе на Космае, не рассчитав силы, подкинет одного из них над головой. И внезапно под тяжестью ребенка рухнет навзничь на едва проклюнувшуюся зеленоватую травку.

Когда к нему подбежали, испугавшись более за ребенка, которого он так и не выпустил, чем за дедушку, он, внезапно побледнев, выкрикнет в панике:

– Ой, голова моя опустела! Опустела моя голова, ой!

И тут же издаст хрип, который продлится не более пары минут.

На похоронах Драгиши Светик встретится с Владо Марковичем; стоя рядышком, он выслушают глупые речи, обращенные к покойнику, на которые тому, покоящемуся в гробу, было наплевать. Противник адвоката, с которым они недавно сражались на процессе, теперь был одет уже не так тщательно, как прежде, и взгляд у него был какой-то тусклый, остекленевший. Некогда быстро делавший карьеру, поднимаясь по судебно-политической лестнице, успешный молодой человек внезапно растерял весь свой авторитет, заработанный предыдущей работой, и его тихо уволили из прокуратуры. Новое место ему подыскали в страховой компании, где он, прикрывшись своими черногорскими связями, все-таки стал директором, хотя и не такого высокого ранга.

Когда речи закончились, Владо тихонько спросил:

– Скажи мне, Светик, ты это с товарищем Стане выдумал или тот в самом деле сказал, какой вынести приговор по делу молодого Андрея?

Русский с трогательным простодушием положил руку на сердце.

– Честное слово коммуниста, Владо! Мне сказал. При отце парня. Вот, спроси его сам. Он о тебя ноги вытер. Сломал карьеру.

Владо посмотрел на него с некоторым сомнением, после чего покачал головой.

– Я так и думал. Эти словенцы вечно нас предают.

Судьба молодого черногорского карьериста сама по себе не очень волновала Петрониевича, потому что он знал, что сородичи и побратимы возьмут его под свое крыло, но этот факт добавил свою лепту в его дурное настроение. И это настроение стало похожим на неизвестную грозную бесшумную птицу, настойчиво парящую над его головой.

Может, и я, подумал Светик, приложил руку к тому, что хорошего человека Драгишу Митровича уложили в дорогой полированный дубовый гроб?

Но он решительно отбросит сомнение. Еще чего! Глупости! И вскоре объяснит его воспоминанием о пророческих словах покойного, сказанных тогда в «Газели», что после смерти люди так и не узнают, что он таил в себе, и вместе с ним в гроб ляжет вся неповторимая его сущность, как будто его никогда и не было на белом свете. И в самом деле, никто на похоронах, как показалось расстроенному адвокату, даже не задумался над этим.

2

Но самый тяжелый удар из-за молодого Андрея, который, собственно, стал первым, нанесла ему семья осужденного.

Гонорар за защиту юноши был, как обычно, высоким, или даже побольше, и составлял примерно годовую полковничью пенсию. Размер его, разумеется, определил Радован. В разговоре на эту тему Светик намекнул шефу, что сумма могла бы быть и поменьше.

Но Миокович, глянув на него поверх очков, спокойно сказал:

– Это для их же пользы. Никто в Югославии, кроме тебя, не сумел бы это сделать для них. Если кто-то хочет диссиденствовать, то должен платить за это. Диссидентство дорогого стоит. Пусть родители это прочувствуют.

Последняя фраза была откуда-то знакома Светику, и она нравилась ему, хотя, подумал он, в данном случае без нее можно было бы и обойтись. Однако он не огорчился.

Полковник принял условие без сопротивления, попросив только выплатить гонорар в три приема. И треть суммы заплатил сразу. Радован оставил пачку банкнот на столе и, не пересчитывая, принялся разыгрывать роль гостеприимного хозяина, не переставая нахваливать блестящего защитника Петрониевича.

– Все, товарищ полковник, – говорил он своим баском, трепетавшим в кабинете словно табачный дым, – для наших обстоятельств все получилось как нельзя лучше. Да лучше и невозможно было. Никто из коллег Петрониевича не смог бы с этим справиться. Я, признаюсь, даже не надеялся на такой приговор. И все, что коллега сделал после вынесения приговора, было, как я полагаю, просто великолепно.

Светик уже договорился с семьей Андрея, что приговор обжаловать не станут, следовало только дождаться, когда он вступит в законную силу.

Отец осужденного кивал головой и молчал. Похоже, ему было неприятно говорить на эту тему. Они с женой распрощались и ушли.

Но несколько дней спустя в канцелярии появилась мать Андрея. Она принесла второй взнос и захотела посоветоваться со Светиком об отправке в тюрьму книг, которые попросил сын; он все еще сидел в Пашино Брдо.

Петрониевич посидел с ней, посоветовал, как следует поступить. И сам предложил доставить книги.

Однако женщина неожиданно сказала:

– Нет, только не вы! Вы его, – нервничая, она не сумела подобрать нужного слова, – вы его туда и отправили!

Светик удивленно пробормотал:

– Боже мой, что вы несете! Как это я его отправил?

Женщина с птичьим лицом вскочила со стула. Она выглядела растерянной, словно с ней случилось что-то нехорошее.

– Ничего, – быстро пробормотала, – ничего. – И собралась уходить. – За такие деньги, – выдавила она, и на лице ее появились красные пятна, – два с половиной года! Понимаете, что это значит? Вы думаете, у нас денег полно?

– Но, – Светику показалось, что он покраснел, – за такие дела дают семь или восемь лет. А то и девять! Клянусь, меньше нельзя было получить. А гонорар соответствует адвокатскому тарифу.

– Но два с половиной года! – возопила женщина. – Понимаете ли вы?..

Схватив сумочку и высморкавшись в платочек, она выскочила из канцелярии.

Взволнованный Светик тут же набрал номер их домашнего телефона. Ему повезло – там оказалась Мира.

– Знаешь, – спросил он, – что мне сказала твоя мать? Что это я погубил Андрея! Неужели так все вы, Поповичи, думаете?

– Да брось ты, – ответила девушка глуховатым голосом. – Они решили, что ты сможешь освободить его.

– Как это освободить? – у него перехватило горло. – Они же ни черта не понимают. Нечего им было самим такие законы принимать, если требуют не исполнять их.

Это событие послужило поводом назначить ей очередное свидание. Он будет ждать ее у здания «Политики» на Македонской улице, и они поговорят в каком-нибудь кафе. И хотя он все еще был не в настроении, все-таки решил, что, может, это и к лучшему.

Так Мира начала утешать его, смягчая неблагодарность родителей осужденного.

3

Светик и Мирьяна несколько раз встречались в укромных дорогих кафе и ресторанах.

За столиком напротив себя он видел буйную, зрелую, ухоженную молодую женщину с нежной персиковой кожей, он желал ее, вдыхая нежные ароматы. Но стоило привлекательной даме заговорить, как она тут же превращалась в ребенка. Девушка начинала болтать о своих детских приключениях во время гимназических экзаменов – где мои школьные годы, тоскливо думал Светик, она переживает из-за оценок по латыни, а я в ее году уже убивал, – о любовных и семейных тайнах подружек, ничуть не стесняясь этого, о своих спорах с матерью и отцом Андрея и о других детских глупостях. (Странно, но они казались ему очаровательными.) Любила рассказывать об интимной жизни недавно вышедшей замуж подружки, с которой она недавно его познакомила. Молодого мужа, многозначительно поднимала она брови, больше всего привлекали ушные раковины невесты, и новоиспеченный жених постоянно уговаривал ее кое-чем с ними заняться.

Светик любил болтать с ней, и, что его весьма удивляло, у него это получалось. Он сам себе казался остроумным и многозначительным, все фразы ему удавались, и он наслаждался своей говорливостью. Он добродушно задирал ее и шутил, а на ее готовые ответы отвечал еще более эффектными оборотами.

Его радовало время, проведенное с ней, но при этом он внимательно следил, чтобы их не заметили знакомые.

Однажды он во время оживленного разговора неожиданно сказал:

– Я влюбился в тебя.

Девушка в этот момент копалась в своей сумочке, и, оторвавшись от занятия подняла на него свои большие глаза.

– Не сходи с ума, – таков был ответ.

Светик погасил улыбку. Он покраснел, хотя и не был уверен в этом. Осторожно заглянул ей в глаза.

– Думаешь, – и даже не успел закончить, – этого не может быть?

«Чего не может быть?» мысленно спросил себя.

Она опять вернулась к сумочке.

– Не сходи с ума, – повторила. – Если продолжишь так говорить со мной, то больше не будем встречаться.

Светик все-таки покраснел и спрятался за свою чашку кофе. Сделал глоток, не отрывая от нее внимательного взгляда.

Вскоре девушка опять принялась болтать о каких-то незначительных студенческих делах. Через полчаса она расстались как ни в чем не бывало.

И все-таки, уходя – он всегда позволял ей уйти первой, – она бросила на ходу:

– Перестань дурачить меня.

Через мгновение она уже была перед витриной кафе. Он успел обласкать взглядом ее гибкую фигурку.

4

Они договорились о том, как будут перезваниваться. Он никогда не звонил ей, если не получал условного знака. Тогда телефон на его столе в канцелярии звонил дважды, после чего умолкал. Это значило, что она дома одна и он может позвонить. (Если сразу связаться не удавалось, то попытка повторялась.) И он, как только позволяли обстоятельства, тут же набирал ее номер.

Можно было подумать, что такой «шпионский» способ связи предложил Светик. Но нет, это была идея Мирьяны. Когда это случилось в первый раз, голова у него закружилась от счастья. Он счел, что их связь уже вышла на высокий уровень близости.

В тот апрельский полдень она спросила его по телефону:

– Ты очень занят? Приходи через час в кафе «Унион», – это было местечко на Косовской улице, недалеко от фирмы Миоковича, они уже встречались там. – Я буду ждать. Если не придешь – ничего страшного.

Он мог прийти, еще бы не прийти! Для нее всегда время найдется.

Вошел с портфелем в руках, который регулярно таскал с собой на свидания. Даже в безумной влюбленности его проклятый провинциальный дух не оставлял его: случайные свидетели должны были понять, что их встреча носит деловой характер. Он нашел ее в глубине зала, в более укромном и скудно освещенном уголке. И почему-то она показалась ему какой-то решительной, очень суровой. Несмотря на грим и прическу, казалась бледной, губы были крепко сжаты.

Неужели хочет сказать мне – и какое-то холодное лезвие вонзилось ему в сердце, – что пора завязывать? Ах, только не это! Не бросай врезавшегося по уши старика! Ему даже промежность твоя не нужна, если не захочешь! Ему бы только любоваться тобой!

– Опять ты свой портфель тащишь, – насмешливо сказала она.

Он отмахнулся. От этого предмета он освободиться не мог.

– Ты не в духе? – озабоченно спросил он. – Опять что-то дома?

Он знал, что родители, особенно мать Андрея, недовольны и разочарованы его работой в суде. Но что еще он мог сделать? Никто в мире не смог бы освободить парня!

– Нет, нет, – ответила она. Разложила на столе вещицы, вынутые из сумочки. – Ничего серьезного.

– Что я могу еще сделать? – спросил он виновато (только не бросай меня, молился он). – Если у тебя есть идея – поделись. Я все сделаю.

– Да нет, ничего, – повторила она. – Они думают, что ты всемогущий, что можешь все!

– Наверное, из-за моей бывшей службы?

– Конечно.

– Но ты ведь знаешь, что я давно уже там не служу. И больше, – солгал он, – меня с ними ничего не связывает.

– Конечно, знаю, – она отмахнулась красивой длинной ручкой, за которую он тут же ухватился. Оглянувшись, он поцеловал пахучую ладошку. – Дело не в этом.

– Неужели, – он попытался задержать ее ладонь в своих руках, – что-то из-за меня?

Она со смехом убрала руку.

– В некотором роде, – и хитро улыбнулась. – Возможно, частично и из-за тебя. Но не из-за сегодняшнего.

– Не только из-за сегодняшнего, и вообще не из-за чего! Никогда! – он постарался выглядеть как можно более убедительным. – Ты всегда можешь положиться на меня! Всегда можешь рассчитывать на меня! Даже если все бросят тебя, я останусь рядом!