Нулевой экземпляр. Часть 1. Пепел

Лаврин криво ухмыльнулся, помолчал и потом грозно заявил:

– Я бы не советовал тебе всё там написанное принимать за чистую монету. Они таким образом привлекают новых сотрудников. Институт Григорьева, скажу я тебе, ещё та дыра. Чем они там занимаются под чётким руководством армии, никому не известно. МВД в эти дела не лезет, да и не залезет никогда. Но я тебя уверяю, дела там творятся мутные. Есть вероятность, что часть проблем лезет именно оттуда. Озеро они огородили. А что там? Что там прятать? Лагеря всё какие-то ставят, технику везут. А к ним ведь и не подкопаешься, разрешение есть, всё есть… изучают почву. Кому она сдалась эта почва? Что они её роют днём и ночью? Пёс их знает.

– Так ведь статья есть на эту тему. «Известные точки и пятна в окрестностях Нерска и Полвина». Там, например, описывается, как один из их научных сотрудников решил проверить так называемый гидроконус. Не читали?

– Гидро… что?

– Гидроконус. Аномальная точка. Вода в него, например, во время дождя, не попадает, а стекает по нему на землю, образуя конус, высотой около метра. Предметы, не содержащие влаги, спокойно проходят сквозь него… хотя, содержащие влагу предметы тоже проходят, но жидкость остаётся снаружи.

– Парень, ты хоть сам понимаешь, что сказал?

– Да. Один из них туда сунул пальцы. Жидкость вышла, а пальцы мгновенно высохли. Остался теперь инвалидом. А представьте, бежит человек по полю, попала нога в конус и высохла. Что с ней будет тогда?

– Сломается?

– Не знаю. Наверное. Но ноги у него точно не будет.

– И что это за поля и точки?

– Точка – точечная аномальная активность, пятно – скопление точек, либо более широкая активность, диаметром превышающая метр.

– И что, бываю такие?

– Ещё как бывают. Сонное пятно, например, до пятнадцати метров доходит.

– Сонное пятно? Это что, как в «Волшебнике изумрудного города»? Как маковое поле?

– Ну, почти. Его ещё называют летаргическим пятном. В двухтысячных годах из одного такого пятна вытащили семерых туристов. Принцип его действия в том, что зашедший в него человек моментально засыпает, и кроме как верёвкой или тросом его оттуда не вытащить. А эти туристы пытались исхитриться, пока все там не уснули.

– И все живы?

– А что с ними станет. Ну разве что выспались на несколько дней вперёд.

– Я смотрю, ты про это достаточно много знаешь, – улыбнулся Павел Николаевич.

– Так ведь, много сижу в интернете. Тем более, сам живу в этом городе и местный фольклор знать должен. Приезжих пугать, например.

– Так, стало быть, сам в это не веришь?

– Пока сам не увижу – не поверю. С другой же стороны… холодное сожжение тоже выходит за рамки моего логического мышления.

– Это там так называется?

– Там? А… нет, там об этом ничего не написано.

– Сам придумал?

– Так тут и придумывать не надо. Есть пепел, нет следов огня. Как это ещё назвать…

– Так ведь… можно раздеть всех, сложить шмотки и насыпать туда золу от костра. Разве нет?

– Можно, только зола от костра наверняка не будет напоминать по составу сожжённое тело человека.

– Понимает, – улыбнулся вновь Лаврин, глядя на девушку, сидящую на заднем сидении.

– В целом, он прав, состав его указывает на то, что это был именно человек, – ответила Катерина.

– Я-то знаю это. Я его проверял, – отреагировал следователь.

Все замолчали. Каждому было о чём подумать, но следователь на то и следователь, чтобы вести допрос. Лаврин снова не сдержался и спросил:

– Вадим Михайлович, а… какое оружие имел наш маньяк?

– В смысле, форму?

– Вообще. Охотничий нож или быть может кухонный? Не заметил?

– Заметил. Это был не нож. Это был… как знаете… полумесяцем такое… лезвие.

– Серп?

– Ну да. Как серп. Или как оружие кавалерии в Эфиопии. Шотель называется. Что-то между ними. Только ручка у него как у ножа выполнена. Я вам потом его нарисую.

– Ты знаешь, это немного меняет расклад. Если это сельскохозяйственный инвентарь, то круг подозреваемых может значительно сужаться.

– Я бы не сказал, что это был инвентарь. Это был закруглённый нож. Он выполнен как нож, а на лезвии имеется гравировка.

– Какая именно, не заметил? Нарисовать сможешь?

– В точности – нет. Извилистая линия, вроде.

– А бросил ты его где, говоришь?

– Там, рядом с домом.

– Странно. Мы там всё осмотрели, включая соседние дома, но такого ножа мы точно не видели. Среди улик его точно нет.

– Я оставил его у входа, – вздохнул Верстаков.

– Ладно. Я понимаю, что уже утомил тебя этой темой. Давай продолжим уже на месте.

– Хорошо, – согласился Вадим и уставился в боковое стекло.

Дорогу к самой деревне на этот раз показывать не пришлось. Лаврин уже недавно посещал это место, пока Вадим валялся в больнице. В самой деревне было так же пусто. Ничего не изменилось, за исключением перетянутых красно-белой лентой входных дверей в домах. В доме Фёдора Антоновича всё было по-прежнему. Некоторые предметы были переданы на экспертизу. В основном те, на которых были найдены отпечатки пальцев Вадима, либо хозяина дома. Лаврин отметил, что были и другие отпечатки и в данный момент устанавливаются личности их владельцев. Надо сказать, хозяин дома был человек гостеприимный, но всё это не имело смысла, так как существо носило чёрные перчатки и следов не оставляло. Нельзя было того же сказать об обуви. Наследило оно прилично. Одни отпечатки подошв на заднем дворе принадлежали Вадиму, вторые, скорее всего, убийце. Это были кроссовки небольшого размера. Как можно было решить, что маньяк – здоровый мужик, ростом под два метра, Вадим не понимал. Это наводило на мысль, что и в восемьдесят втором году отпечатки подошвы убийцы могли быть небольшого размера. В разговоре с Вадимом, касательно этого нюанса, Лаврин это подтвердил. Значит, должен бы понимать.

Спустя часа полтора подробный пересказ случившегося подошёл к концу. Вадим отчитался за все свои действия, выкинув из повествования наличие трёх предметов – камеры, книги и медальона. Если уж он не упомянул о них ранее, то и сейчас выдавать эту информацию не стоило. Когда он рассказал про Михаила Сергеевича, то оказалось, что того уже допросили несколько дней назад. Подозревать человека не станут, есть алиби. Самого же Вадима не покидало ощущение, что его словам не верят на все сто процентов. Он знал, что умалчивает некоторые подробности и чувствовал себя скверно. Как будто вышел из магазина без покупок и посмотрел в сторону охранника, который не спускает с него глаз до самого выхода. Вот так он себя чувствовал.

По дороге домой Лаврин больше спрашивал Вадима о семье, нежели о происшествии. Последний догадывался, что рассказывает уже известную для следователя информацию, но совершенно не предполагал, насколько. В подробности он не вдавался, того, чего говорить не стоит – не говорил, но под конец не выдержал и всё же спросил:

– Вы ведь всё это знали? Зачем спрашиваете, если уже в курсе?

– Почему ты решил, что я знаю о твоей семье? – наиграно удивился Лаврин.

– Догадался. Вы же следователь. Мне кажется вы много чего узнали обо мне ещё до того, как утром за мной приехали. По разговору понял.

– Ну, не столько уж и много. Так…

– Скажите только одно. Вы знаете, где они?

Павел Николаевич не отвечал. Вадим настойчиво повторил:

– Вы знаете, где мои родители?

– Нет! Не знаю! Никто не знает! Знал бы я – знал бы и ты! Не так разве?

Теперь не отвечал Вадим. Он думал о том, что Лаврин в чём-то прав. Этот ответ заставил его немного умерить пыл. Тогда он сказал:

– Что я только не пытался сделать, чтоб узнать… живы ли они, хотя бы. Так и не узнал.

– У тебя еще сестра осталась.

– Сестра… должно быть вы знаете, где она сейчас. Она в лечебнице. В психушке. Нет у меня никого. Один я.

– Не надо, парень. Катя вон… тоже без родителей росла. А к своим годам стала прекрасным специалистом.

– Да, я и не сомневаюсь нисколько. Только это ни о чём не говорит.

– Вот тут ты не прав, парень. Она смирилась с этим и двигается дальше…

– А с этим нельзя смирится. Никогда. Так думают лишь те, кто через это не проходил. И так получается со всем в мире. Мнение человека, который прошёл через потерю кого-либо или чего-либо, всегда рознится с мнением человека, который ничего не терял. Это можно пережить. В жизни есть моменты, с которыми ты просто ничего не можешь сделать. Их нужно просто пережить. Но смирится… смирится, пожалуй, не можешь.

– Весьма красноречиво. Это кто сказал?

– Это я вам сказал. То, что я думаю – насупился Вадим.

– Да, парень… ты оказался не таким глупым, как я о тебе сначала думал.

– Это потому, что первое мнение о человеке – не самое верное. Мнение – это фактор, который может меняться. Любое мнение можно изменить. Даже самое прочное. Только дурак в своей жизни не меняет мнения. Это ещё Конфуций говорил.

В салоне повисла гробовая тишина. Обернувшись назад, Вадим увидел выпученные глаза Васильченко. Лаврин, не отводя взгляд с дороги произнёс:

– Знаешь, Вадим, никто не вправе указывать тебе, как думать и как жить. И я не буду. Но ты точно не один. У тебя всё ещё есть твоя сестра. Я вот, например, в семье был единственным ребёнком. Зря ты думаешь, что я никого не терял. Жена умерла четыре года назад. Родителей нет в живых уже давно. Всё, что осталось – это моя работа и мои коллеги. А ты… ты выжил после ножевого ранения. Это стоит того, чтоб пересмотреть отношение к жизни, не так ли? Мог бы и не выжить. Двадцать шесть человек эта тварь завалила, глазом не моргнула. И тебя пыталась. Но ведь, не смогла.

– Да, кстати. А зачем он всю деревню то вырезал? И… почему Фёдор последним оказался? Его дом ведь не с краю находится.

– А потому что его целью и был Фёдор. Убийца сначала убрал всех, кто ему помешать мог, а потом и к Никитину пришёл.

– Как-то это всё не логично. Как они помогут? Чем?

– Пал Николаич, – послышался голос с заднего сидения, – ну видно ведь, что парень не при чём. Правду, вроде, говорит. Скажите вы ему.

Лаврин вздохнул, мельком глянул на Вадима и сказал:

– Ты вот шёл по дороге, говоришь, вечером. Вот, к Никитину, когда… ничего необычного не заметил?

– Ну как… тихо было, темно…

– Это ты говорил. А ещё? Запах там какой-нибудь?

– Запах? Ну пахло чем-то, не особо приятно.

– Пахло… ты вообще, когда шёл, под ноги смотрел?

– Смотрел. У меня ведь фонарик был.

Следователь не выдержал:

– Парень! Вся дорога телами усыпана была! По краям лежали! Люди, собаки, куры, свиньи… все, кто был в этих домах, мимо которых ты проходил. Ты что, вообще по сторонам не смотрел, когда шёл?

Вадим побледнел, посмотрел на следователя, водя по его лицу стеклянным взглядом.

– Да не было там никого, я вам говорю. Я же не слепой… это же… бред какой-то… ничего не понимаю…

– Да мы, собственно, тоже.

– А от чего? От чего они все умерли? То есть их не порезали?

– Остановка сердца, – спокойно произнесла Катерина.

– Сердца? – удивился Вадим. – Вот так просто? Остановка сердца? У всех разом?

– Вот так просто, – подчеркнул Лаврин, – У всех разом. Судя по всему… лежали пару дней, а то и дольше. Нас вот один вопрос беспокоит – как Никитин там жил, не выходя на улицу. Не подозревая, что все его соседи вдоль дороги разбросаны. Бездыханными.

– То есть никакого скобринского маньяка нет? Зачем же вы мне сказали, что всех вырезали?

– Тебе не понять. Методы у меня такие. Я хотел, чтоб ты сам мне всё рассказал. Теперь я вижу, ты и правда не знал, что вас всего двое живых в тот вечер… осталось.

– Так, погодите, вы же сказали, что рядом с ними числа написаны были?

– Так ведь не рядом с этими. С другими. Этих никто никак не помечал. И я такого не говорил.

– А каких тогда помечал?

– А других. Знаешь, Никитин же не первой жертвой стал, чьи останки можно было в кастрюльку сложить. Я же говорю, всех, кто тогда уволился, в далёком восемьдесят втором, всех в виде пепла находили. Началось всё с числа «42» и «41». Давно ещё, в нулевых. Это была пожилая пара. Муж в молодости был санитаром в той больнице. Работал там ещё с пятидесятых годов, а уволился сразу, как пропал Бризич. За ним ещё несколько человек потянулись на выход. Благо, детей у них не было. В отличие от его бывшего напарника, которого вместе со всей семьёй этот ублюдок вырезал. Лет… десять назад. Шестеро человек. Всех можно было на совок веником замести. А на стенах числа нацарапаны: «40», «39», «38», «37» …ну ты понял.

– Он отсчёт ведёт, – холодно произнёс Верстаков.

– Мы это уже поняли. Вопрос только… откуда известно такое точное количество жертв? Учитывая периодичность. А если дети родятся? Двадцать пять жертв за почти двадцать лет. И кто из них…