Вполне чувствую недостатки безделки, которую предлагаю здесь снисходительному вниманию публики; и в угоду г[осподам] будущим моим критикам замечу некоторые. Герой моей комедии обрисован, может быть, слишком резко: кто же в наш просвещенный век верит существованию леших, домовых, привидений? — Но мир поэзии не есть мир существенный: поэту даны во власть одни призраки; мой мечтатель, конечно, есть увеличенное в зеркале фантазии изображение действительного мечтателя. Далее чувствую, что прочие лица представлены мною не довольно тщательно: впрочем, вся эта драматическая шутка набросана слегка для домашнего только театра; вся она единственно начерк, а не полная картина, и никогда бы не решился я напечатать ее, если бы не желал хотя несколько познакомить русских читателей с шекспировым романтическим баснословием. Вот почему и считаю необходимым сказать здесь слова два об Обероне, Титании, Пуке, Ариеле, Калибане, созданиях Шекспира, гения столь же игривого и нежного, сколь могущего и огромного.
Оберон — царь духов, грозный для ослушников, благостный и щедрый для любимцев своих, в своем семейном быту не всегда счастливый: легионы сильфов и фей ему повинуются, но подчас раздор разлучает его с его ревнивою, своенравною супругою — Титаниею; и тогда половина подданных следует за нею. Оба они взяты мною из прелестной комедии «Сон среди летней ночи» («Midsummer Night's Dream»), в коей английский Эсхил является соперником Аристофана, причудливого творца «Облаков», «Лягушек», «Птиц». Насчет наружности Оберона и Титании в Шекспире не найдем ничего определенного; я осмелился вообразить Оберона прекрасным отроком, а Титанию величавою, прелестною женою с виду лет за двадцать: сии две черты, как и некоторые другие, добавлены мною из Виланда.
О Пуке, сем Меркурии нашего крохотного Зевса, один сильф в «Средилетнем сне» говорит следующее: «Ты тот хитрый, затейливый дух, который порой ловит, дразнит в деревне девушек! ты тайком выпиваешь из кувшина молоко; по твоей милости пиво перебраживает, и с досадою хозяйка, пахтая масло, выбивается из сил. Нередко путника заводишь в глушь и провожаешь с хохотом. Но если кто тебе приветно поклонится, помогаешь тому и шлешь ему удачу!» Пук отвечает: «Так точно: нередко шуткам моим смеется Оберон! Ржанием кобылицы маню за собою жеребца. Иногда спрячусь в стакан старушки и, когда поднесет его ко рту, оболью ее пивом. Иногда обернусь подножною скамейкою; рассказчица, повествуя своим кумушкам небылицы, захочет на мне успокоить ноги свои, — ускользну: она сядет наземь; крик, кашель! кругом крепятся, держатся и вдруг захохочут!» В другом месте он про себя говорит: «Вкруг земли обтяну пояс в четырежды десять минут!»
Ариеля и Калибана я перенес в свою драму из другого не менее превосходного творения Шекспира — «Буря» («The Tempest»). С ними я поступил несколько свободнее. Ариель и Пук — два силь фа довольно сходные в моих подлинниках: они оба резвы, оба проворы и затейники; но Ариель в «Буре» величественнее, эфирнее. Посему считал я себя вправе держаться преимущественно сих последних двух свойств его; а прочие для разнообразия придал, хотя и не исключительно, его товарищу.
Калибан же у меня, по образцу Шекспира, противоположен Ариелю: один из них весь поэзия, другой совершенная проза; точно как в «Буре» один совершенно бестелесен, совершенный эфир, а другой весь земля или, лучше сказать, — ожившая глыба, гад, как будто ошибкою одаренный словом и некоторым подобием человека. Из сего, конечно, следует, что мой Калибан только занял имя у Калибана, раба волшебника Просперо: но, признаюсь, мне стало жаль доброго Фрола Карпыча; не хотелось переодеть его в существо, без сомнения не в пример более поэтическое, а между тем по самой природе поэтических достоинств, ему присвоенных, слишком тяжкое для домашней сцены, для актеров, которых большая часть предполагается детьми.
Романтическая мифология,[121] особенно сказания о стихийных (элементарных) духах, еще мало разработана: тем не менее она заслуживает внимания поэтов, ибо ближе к европейским народным преданиям, повериям, обычаям, чем богатое, веселое, но чуждое нам греческое баснословие.
Стихийные духи перешли в сказки Западной Европы частью от испанских мавров, частью из вымыслов гностиков и суеверий народов Востока. Между немцами Парацельс и Яков Бемен, а между французами граф Габалис покушались на них основать особенное учение: последний их называет сильфами (обитающими воздух), ондинами (жителями воды), саламандрами (населяющими огонь), гномами (кроющимися под землею), и говорит: «Неизмеримое пространство между небом и землею служит селищем не од ним птицам и насекомым, но существам гораздо благороднейшим; бездна морская питает не одних китов и тюленей; глубина земли создана не для одних кротов; а ужели огонь, превосходящий каче ствами и землю, и воду, и воздух, лишен обитателей?»
В заключение надеюсь, что читатели не без удовольствия прочтут взятые мною, с некоторыми переменами, из сочинений Маттисона изображения сих четырех родов духов:
СИЛЬФЫ Быстрее зефира, Быстрее лучей От звездных огней, Созданья эфира, Вдыханны в эфир, — Вратами Авроры Их стройные хоры Помчалися в мир! Для крылышек бремя От розы листок; Снесет мотылек Их целое племя! Поют соловьем; Незримы волхвом, Влетают к девице, Плененной в темнице Таинственным сном. ОНДИНЫ На сводах лазурных, Весь облит огнем, В пучинах безбурных Златой стоит дом. Там видятся девы! Средь лунных ночей Их песней напевы Живят рыбарей; Их сладостный голос Играет душой! Сидят над скалой: Зеленый свой волос Лилейной рукой Вьют в локоны, чешут, Взор путника тешат Волшебной красой! САЛАМАНДРЫ Народ несонливый Витает в огне: То змейкой игривой Вверх мчатся к луне, То с неба летят Звездою падущей В пылающий ад; Горит ими жгущий Любовника взгляд! Подвижной свечою Над мертвой водою Блестят плясуны; С дороги детину Манят шалуны В болото и тину! ГНОМЫ Смешны, неуклюжи, Не рослы, но дюжи, — Из тьмы вылезают Безвестным путем; Их лица сияют Багровым огнем! Их руки как грабли,[122] Их ноги как сабли, Жар угля их взгляд! Кривляясь, кряхтят, Свистят, скалят зубы; Укутаны в шубы Из крысьих мехов; Объятые мглою, Клевреты кротов Живут под землею! Каковы заботы и занятия духов, особенно сильфов, мы можем усмотреть из ответа Пуку одного из них, слуги Титании (см. «Mid summer Night's Dream», начало 2-го действия):
Пук Поведай, дух, куда несешься ты? Сильф Над долом, выше гор, Чрез рощи, чрез кусты, Чрез терны, чрез забор, Насквозь огня, насквозь воды, В миг облетаю все страны, Проворнее, чем шар луны! Царице Фей служу: Для плясок их луга рошу! Ее обстал веснянок двор: На их златом плаще встречает брызги взор... Рубины то, духов дары! Встают из них живящие пары! Сберу росинок, каждому цветку Привешу жемчуг-капельку к ушку! Предисловию конец! Охотники найдут в нем изыскания, ссылки, примечания, оправдания... чего же более? — Vogue ma galere![123]
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
Поэт.
Алина, старшая сестра его, помещица.
Юлия, младшая их сестра.
Фрол Карпыч, их дядя.
Лиза, Аннушка, Катя — дети Алины.
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
Театр представляет сад.ЯВЛЕНИЕ I
Поэт и Юлия.Поэт Нет! Решено: для вас я не пишу. Юлия А почему? уведомить прошу. Поэт Писать для именин — какое униженье! Юлия Не чванься, сделай одолженье! Так, был бы посрамлен твой дар, Когда бы для спесивых бар, Для покровителей бездушных, Ты мог войти в восторг и жар, Мог звать камен глухих и непослушных; Тебя бы первая бранила я; Но мы, сударь, твоя семья... (После некоторого молчания.) Живешь ты в обществе существ воздушных; «Вокруг меня, — так нам рассказываешь ты, — Кружатся, пляшут резвые мечты...» Бьюсь об заклад: твои сильфиды, сильфы, феи Племянниц наших не милее! Они, конечно, не чужие нам... Что нужды? справедливость им отдам; И ты... Поэт Сестрица, ты смешна с своим пристрастьем! Не спорю: говори про них с участьем; Положим, пусть они пригожи и добры: Нельзя же не любить детей своей сестры! Но кроме шуток, Как сельских девушек, взращенных среди уток, Гусей и кур, теляток и коров, Равнять с блестящими духами, Которые, носясь над облаками, Пьют запах и вкушают пыль цветов? Возьми, раскрой Шекспира... Юлия Он кстати целую нам лекцию прочтет! Поэт Из зарь, из радуг, из зефира Поэт-волшебник им златую ризу тчет! Велит — в мерцании прозрачной, летней нощи, В таинственную тень, в прохладу темной рощи На месячных лучах слетят на хоровод; Их сладостный полет Травы не мнет В долине злачной, Едва струит зерцало вод! Титании союз приятен брачный; Она царица их: в сиянии венца, Облачена в роскошную порфиру, Она дает блаженство миру, Связует нежные сердца! Разлучена с могущим Обероном, С прелестным отроком, властителем духов, Тоскуя среди пляск, уныла средь пиров, Как эхо томное, она чуть слышным стоном Тревожит тишину задумчивых лесов. Но громко, радостно и шумно восклицает (Ликуют гении, их верные рабы), Когда, устав от ссор, от суетной борьбы, Он к ней обратно прилетает. И что же? своенравный Пук, Не ты ли носишься в толпе их резвых слуг? Ты то чепец сорвешь на чопорной старухе; То прожужжишь, верхом на мухе, К педанту в сумрачный чердак, Ему надвинешь на глаза колпак И в нос его щелкнешь; вздрогнет дурак, Толкнет чернильницу и обольет бумаги! Хвост лисий храбрецу даруешь вместо шпаги И катишь под ноги колоду рифмачу: Пусть сам я спотыкнусь — захохочу! Затейливый шалун, насмешник вечно острый, Ты в яркой мил чалме, ты мил в одежде пестрой. Но сколь прекрасен Ариель, Наставник соловья, любовник нежной розы! Он строит пастуха свирель, Он в рощах нежные растит, лелеет лозы; Он разгибает листики шипков; Он с верной горлицей воркует; Устами вешних ветерков Он щечки девушек целует! Примчится вмиг из самых дальних стран. Ему подвластен даже Калибан, Едва носящий образ человечий, Зверь, в коем чернь певец изобразил, Сонм дерзостный слепых, уму противных сил! Но время трачу я средь бесполезной речи; Уважь мои высокие труды; Из области духов, из области мечтанья, Куда несусь душой, где зреют дарованья, Не увлекай меня в пределы суеты! Юлия Друг, я заслушалась, тебе внимая: Ты перенес меня к вратам златого края, Где, чародействами дыша, Пирует, нежится, парит твоя душа! Не стану языком холодной прозы Тебя за наслажденья осуждать, Которые и нам ты можешь даровать: Твои мечты, как розы, Благоухают и живят! Но раздели их с нами, Любезный! сны все будут снами: Они изменят, улетят; Тогда, остановя свой взгляд На нас, утешенных, наставленных тобою... Поэт Как ты разжалилась над братнею судьбою! Но полно: я с тобой довольно толковал. Прошу, не предавайся состраданью; В своей семье никто героем не бывал! Всех мене моему вы верите призванью! Мне все равно; с духами заживу; Ко мне сойдут эфирные созданья — Юлия Ты их надеешься увидеть наяву?! Поэт Смеешься! — но древнейшие сказанья Повсюду говорят об них! Под именем богов лесных, И фавнов, и дриад их греки почитали; Их персы пери называли; Дом каждый в Риме был священный ларам храм; Их знают, помнят все народы; Они Кальестровым являлися очам; В рассказах предает простым сынам природы Русалок, домовых и леших старина! И в наши дни они все те же; Прозрачная их кроет пелена; Они ее снимают только реже: Но это нашего безверия вина! (Уходит.) ЯВЛЕНИЕ 2
Юлия (одна) Тобою стал он полным сумасбродом, Грех на твоей душе, божественный Шекспир! Того и жди: он наш покинет бедный мир И станет жить в луне или над звездным сводом! Но — признаюсь — его мне жаль: Он смех наводит и печаль! Пока в нем не погаснул ум последний, Его я вылечить желала бы от бредней! (Ходит в раздумъи, вдруг останавливается.) Прекрасно! — Мысль моя, ей-богу, хороша! Добро же! отомщу тебе, душа! Уж ты заплатишь мне за гордое презренье Питомиц миленьких моих! Ты от духов своих получишь посещенье; В угоду им войдешь в восторги, в упоенье, К счастливому стиху найдешь удачный стих, Родишь прегромкое творенье, Отдашь, мы выучим, а в заключенье Детей своей сестры узнаешь в них! Из странствий возвратясь, чужой между родных, Он здесь их не видал; к нему я приставала: К ним съездить, посмотреть на них! Не разочла: о девушках простых Нигде, ниже в стихах ни одного журнала Он не читал; так он и знать не хочет их! Чтобы детей привез, я к дядюшке писала; Алину в гости между тем послала; Он? — в оба глаза не увидит их! Теперь тот час, когда выходит он на ловлю Мечтаний, впечатлений и картин; Он бродит по полям задумчив и один! Итак, я их дождусь и здесь все приготовлю: Все роли розданы; в воздушную свирель Разжалую свои, запрятав, фортопьяны: Фрол Карпыч, дядюшка! готовьтесь в Калибаны. Шалунья Катя — Пук, Аннюша — Ариель; Венец из мишуры, из красной шали риза, Взгляд гордый — Оберон преважный будет Лиза! Мне ж быть Титанией повелевает рок: Я (так и быть!) в атлас малиновый одета... Но что? — они? — Так точно! их звонок! Наш старичок (Верна моя примета) Страх, на помине как легок! (Бежит к ним навстречу.) ЯВЛЕНИЕ 3
Юлия, Фрол Карпыч, Лиза, Аннушка, Катя.Юлия Фрол Карпыч, здравствуйте! как вас я ожидала! Здорова ль, Аннушка? — Я без тебя скучала. Ты, Лиза, выросла; а ты, Резвушка, загорела, Катя! Но, времени не тратя, Вам объявлю сей час, Зачем сюда я выписала вас. Фрол Карпыч Скорее! стану слушать в оба уха; Тебе я выговор, голубушка, привез: Ну! можно ли меня тревожить в сенокос? Но делать нечего: рассказывай, воструха! Юлия Недолго, дядюшка, я вас здесь удержу! Во-первых, вам скажу, Что завтра именины Сестры Алины — Катя Ах, маменькины именины! Аннушка Я знала и связала кошелек. Лиза Могу ли, тетенька, снять с пяльцев свой платок? Его я кончила на той неделе! Катя Какие ж вы! — Сказать мне не хотели! Аннушка Ты проболталась бы! Юлия Не слушай их, дружок! И отложи свои печали: У нас в запасе, помнишь, есть чулок, Который мы с тобой вдвоем связали! Ну! дядюшка, еще извольте знать: Гостит здесь брат: не офицер — писатель! Для деток должен он стишки нам написать; Но он упрям, спесив; он рассуждает: «Кстати ль Мне сочинять для именин!» Проучим мы тебя, упрямый господин! Тебя, на зло тебе, нам услужить заставим! Не правда ль, дядюшка? а сверх того, Чтоб наказать его, Себя над ним же позабавим! Фрол Карпыч Прекрасно! славно! вот люблю! Ученых, свет мой, не терплю: Все, все они отступники, Вольтеры... Юлия Быть может, были; но теперь Ученый человек иного роду зверь: Они нас хуже суеверы! Повсюду видят леших, домовых... Фрол Карпыч Послушай, виноват! — а я, я верю в них! Когда стоял с полком майор мой в Риге... Юлия Так слушайте ж! мой брат в какой-то старой книге Прочел о многих чудесах, И ныне он везде — и в поле, и в лесах — Нечистых стережет, лукавых поджидает. Фрол Карпыч Избави бог! он их не в шутку повстречает! Какой же сумасбродный вкус! Признаться, я, хотя не трус, Боюсь их как огня, их как чумы страшусь! Юлия Я отучу его от этих бредней. Пойдемте: людям прикажу Сидеть и примечать в передней; А между тем я Катю наряжу! Вдруг выскочит пред ним кикиморой шалунья; Вы леший; я на этот раз колдунья; Пойдемте, в комнате я все вам доскажу. Фрол Карпыч Не он ли вон идет? — Он что-то горячится. Что, ежели узнает нас? Юлия Не бойтесь: он в бреду, он без ушей, без глаз, Он сочиняет; но — не худо удалиться! Уходят. ЯВЛЕНИЕ 4
Поэт (приближается медленно, с записною книжкою и с карандашом в руке) Элегия готова! — перечту! Хвалю и славлю Аполлона, Благодарю волшебницу-мечту! Она ко мне была сегодня благосклонна! «Мне постыл подлунный мир: Я томлюся, я тоскую; Ненавижу жизнь земную; Не лобзай меня, зефир! Не шепчите, листьев своды! Смолкните, живые воды! Не сияй, лице Природы!» — Поймал! три рифмы! а на всякий случай: «годы»! — «Летите!» — например, Или, чтоб выходил размер, Так: «Мчитеся, младые годы!» — Прелестно! «Не сияй, лице Природы! Грустен я, уныл и сир!» — Хем! грустен, сир?.. Сир? слово старое; прочтут иные сыр; Сир никого не тронет; Да вспомнят лимбургский, голландский, всякий сыр! Сир, слово сир мою элегию уронит! Смерть скучно биться над стихом одним! (Походив взад и вперед) Чудесно! повторим: «Мчитеся, младые годы!» Рефрен не выйдет никогда из моды: «Мчитеся, младые годы! Мне постыл подлунный мир!» За рифмой у меня не станет, впрочем, дело: Есть много рифм на «ир»! Но повторение и нежно здесь и смело! Побережем эфир, и мир, и лир! «Призываю вас, о духи, Непонятные рабы Сумрачной, немой судьбы! — Но вы презрели мольбы; К зову моему вы глухи!» Паденье каково? а? — Это заклинанье Приводит душу всю, все нервы в содроганье! «Ах! где дуб тот, дуб таинственный, Кругом коего вы пляшете, Ветвью пальмовою машете, Громами трубы воинственной Море, горы оглашаете Или вздохом флейты сладостной Незабудочки лобзаете, Милых чад долины радостной?» Живой, нежданный переход! Моих друзей в восторг он приведет: «Как хорошо!» — Барон промолвит важно; Со стула Лев Савельевич вспрыгнет И «Прелесть! — закричит, — как ново, как отважно!» «Видел я небес сияние, Видел что-то, все в лучах! Ах! души моей желание Там живет на облаках! Совершится ль упование? Их увижу ли, духов, Безмятежных, не желающих, Не скорбящих, не теряющих? Разорвись, земной покров! Юлия и дети показываются переодетые и снова прячутся. Мне ли в суетах, в волнении, Мне ли жить между людей? Я всегда в уединении Пас стада главы своей, Вас, созданья вдохновения, Сны, и грезы, и видения!» Всему конец!.. финал: В нем мастерски на тон унылый я попал! «И мне надежда изменила! Увы! уж младость отцвела! Устали пламенные крила... Сколь много мне мечта сулила, Сколь мало принесла!» Юлия (показываясь) Он рассуждает вслух! руками машет, пишет; Он весь горит: он тяжело так дышит, Как будто бы лежит на нем гора; Читает, ничего не видит и не слышит, — Посмотрим, кажется, пора! Поэт «Но вы, о жители Той тайной, тихой, неземной обители! — О духи! появитесь мне В седых туманах, в сладкой тишине!» Юлия Возможно ли что выдумать смешнее? Ну, Катенька! смелее! Поэт О духи! появитесь мне! ЯВЛЕНИЕ 5
Катя (в пестрой широкой одежде и красной чалме, подкравшись, крепко бьет его по руке) Мы, духи, не всегда за дальными горами! Воркуя, стихотворствуя, стеня, Ты нас привлек усердными мольбами; Я здесь: чего ты хочешь от меня? Поэт Я чувствую и страх и упоенье! Воздвигся волос мой; мои стопы дрожат! О мощный дух! — твое прикосновенье По мне льет ужас, трепет, зной и хлад! Но вот — склоняю пред тобой колени! (Становится на колени.) Скажи свое мне имя, дивный гений! Иль проясни мой бренный взор, Чтобы, хотя в душе постигнув, кто ты, Иной не ведал в жизни я заботы, Как воспевать тебя в дубравах, среди гор, Как оглашать твоею славой скалы! Катя Пожалуй, кончи свой высокопарный вздор: Я в области духов совсем незнатный малый! Твои же песни мне не очень нужны, друг; Я давний твой знакомец — Пук! (Начинает рвать цветы) Поэт (идя вслед за нею) Так это ты, проказник милый, В груди надменной и остылой Ленивую волнуешь кровь И в ней рождаешь вдруг свирепую любовь! Пастушку сонную щекочешь; Свистишь, мелькаешь и хохочешь Пред трусом в дебри, меж кустов; Или совой из-за дуплов Сверкаешь дикими глазами, Даришь ослиными ушами Глупейшего из всех Афинских скоморох? Его по горло в влажный мох, В болото грязное сажаешь И вдруг (ведь для тебя игрушка целый мир!), Вдруг (если только не солгал Шекспир) К уроду возжигаешь В самой Титании слепую страсть... Пук!.. мне твоя известна власть! Катя Известна? очень рад! — а то я над поэтом Ее беруся испытать! Но чу? — меня зовут: мне некогда болтать! Приятель, я тебя снабжу советом: Когда тебе ушей не надобно других, — Брось всякое сомненье, Исполни повеленье Могущих братиев моих! Носяся над твоей стишистой головою, Верь, верь — они предстанут пред тобою! Поэт Я удостоюся увидеть их?! Катя бросает ему в лицо цветы и убегает. ЯВЛЕНИЕ 6
Поэт (один) Где?.. нет его! так вмиг свет молний потухает, Так утренний туман пред блеском солнца тает. Как ноет голова моя! Не ведаю, я спал ли, не спал я? Пук? Духи? я ужели видел Пука? За сценою музыка. Но что? подъялся вздох трепещущего звука, Гул арфы сладостной, унылый, тихий звон! Он шепчет с ветерком; мой слух ласкает он; Он... льется в отдаленьи, Он окрыляется потом; Я слышу плеск, я слышу гром! Еще ли новое виденье, Спустясь по рдяным облакам, Здесь явится моим испуганным очам? Вновь внемлю голосу чуть ропщущего стона — Иду! — зовет волшебная свирель! Юлия (за сценою) Беда! узнает нас! не мешкай, Ариель! Аннушка выходит, одетая Ариелем. ЯВЛЕНИЕ 7
Поэт и Аннушка.Поэт О страх! ужели вижу Оберона? Аннушка Стой, дерзкий, стой! проникнуть не посмей, В предел, где сонм сильфид и фей Священной пляской услаждает взоры Могущего властителя духов; Где в сладком сумраке лесов Титанию поют послушных сильфов хоры! Нет, маловерный, я не Оберон! Но он, он упредил твои надежды; Он прояснил слепые вежды; Хотел тебе предстать; теперь же медлит он: Его твое сомненье раздражает! Ужасен гнев его, ничем неотразим; Я Ариель, я послан им: В последний раз тебе он милость возвещает! После нескольких музыкальных аккордов. Ты моих не презри слов! Знай: младой Авроры слезы Пью из чашечки цветов; Неженка между духов, В мягком лоне свежей розы Сплю под голос соловьин; Моюся в благоуханье; Радужное одеянье Тку себе из паутин. Духи любят мрак долин; Их качают древ вершины; Легче пуха их семья; Знай: дрожащий лист осины В полдень колыбель моя! В ночь, когда на всю природу Стелется сребро луны, Поспешаю к хороводу! Мне навстречу с вышины Не пучина капель блещущих, Не на солнце в тяжкий зной Брызгов водопад златой, — Эльфы от ветвей трепещущих Сыплются, за роем рой! Гномы скачут подо мной, Феи вкруг меня порхают, Сильфы молнией сверкают, Льются, мотыльковый дождь! Я духов любимый вождь: К пляске я их устрояю! Над водой ли пролетаю — Не зарябится струя; Чистое лицо ручья Подо мной не помутится; Быстро вешний ветер мчится; Но быстрее ветра я! Слушай! пожалей себя! Выполни мои веленья, Или нет тебе спасенья — В зверя превращу тебя! Наш царь гостит в владениях Алины; Он, полюбя ее, Здесь праздновать ее желает именины, Ей показать могущество свое, Ей обещать дары земные, Год светлый, здравие и жатвы золотые! И для Титании и для Царя Духов, Для Пука, для себя и даже Калибана Я требую твоих стихов! Но мне пора: завесою тумана Оделася усталая земля; Заснули рощи; спят поля; Сверкают, вьются в облаках зарницы; Темнеют небеса; В пшенице шепчет стрекоза; Меня зовут ночные птицы! Но когда огнем денницы Загорится небосклон, Махом радостной десницы К утру на отлете сон Лучшие рассыплет маки, Узрит светлые призраки Беззаботная глава, Скроется в дупло сова, От росы заблещут травы, День поведает петух, Стадо выгонит пастух, Замычат в деревне кравы, — Принеси сюда свой труд! Будь готов! — Меня зовут. Музыка; Ариель исчезает: занавес опускается. ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
Тот же сад. Утро.ЯВЛЕНИЕ 1
Поэт (садится на дерновую скамью; в руке у него сверток бумаги) Ночь целую я не спал и писал! О духи! ваше я исполнил повеленье; Я создал легкое, воздушное творенье! Пусть телом и душой устал, Но возгоржусь, возвеселюсь усталый! Ничто теперь мне ваша брань, журналы! Мне жалок ваш кривой, пристрастный суд, — Я для духов творил, и духи вознесут (зевая) Во храм бессмертья мой им посвященный труд! Их жду я: не смыкайтесь, вежды! Венец лавровый, счастие, надежды... Унижены соперники мои... Я славен...и потомство...и... (Засыпает.) ЯВЛЕНИЕ 2
Лиза и Фрол Карпыч (одетый Калибаном).Лиза Скорее, дедушка; извольте отправляться, Достаньте нам стихи! Фрол Карпыч Уж верно за свои грехи Задумал с вами я, с плутовками, связаться! Чтоб одурачить дурака, До петухов меня вы подняли с постели; Одели чучелою старика... Эх, стоят ли того все вирши пустомели? Но для Алины я в огонь и воду рад! Лиза Как вы добры! бегу назад В беседку, к тетушке в вишневый сад; Вы всех нас там найдете, Туда стишки тихонько принесете... Скорее, дедушка; чтоб нам не опоздать! Фрол Карпыч Ох! вы затейницы лихие! Мы знаем: мастерицы вы большие Упрашивать, ласкать! Лиза Прощайте, — вас мы будем ожидать! (Убегает.) ЯВЛЕНИЕ 3
Фрол Карпыч и поэт (спит).Фрол Карпыч Лукерья Власьевна! ну что бы ты сказала, Когда бы вдруг в таком Наряде шутовском Супруга своего хоть в щелку увидала? Чтоб беса отогнать, она на мой кафтан, Наверно, вылила бы рукомойник! Что, ежели еще рассердится покойник... Как бы ж его? — да... Калибан! Из лесу выскочит, с собой нас познакомит, Мне, самозванцу, шею сломит? Но пусть придет: ведь я не даром капитан! Где, где же наш писатель? Мне хочется его порядком постращать! Ах, мой создатель! Вот он! и он изволит почивать! И вирша, верно, не готова! — Чтоб потонуть ему в реке! Но нет: бумага у него в руке... Возьму ее и не скажу ни слова! (Хочет взять бумагу) Поэт вскакивает. Поэт Кто ты? — чего ты ищешь, странный зверь? Фрол Карпыч Что отвечать теперь, Бог ведает; а я не знаю! Поэт Тебя я именем всех сильфов заклинаю: Кто ты? — ночной ли ты сгустившийся туман? Призрак ли, скачущий со скал на скалы? Медведь ли? человек ли одичалый? Фрол Карпыч Кто я? — я Капитан! Не то! хотел сказать я... Калибан! Так! Калибан! — прошу питать ко мне почтенье. А если волю дам рукам, Я докажу твоим бокам, Что я не привиденье! (Припоминает свою роль) Велела мне... велела мне... судьба Велела... так! духов слугою быть покорным! За виршею твоей прислали нас сюда: Подай! не мучь меня болтаньем вздорным! Поэт (про себя) Не понимает этот людоед, Не смыслит, что и как велит поэт! Но мне не убеждать же истукана! Фрол Карпыч Да что? что ты ворчишь про Калибана? Поэт Что мне с тобой болтать большой охоты нет! Возьми стихи... один не вычищен куплет, Но все-таки возьми, да убирайся! Фрол Карпыч (берет стихи) Теперь Титании я отнесу твой бред! Ты между тем Алины дожидайся. Когда ж вас вызовет воздушная свирель (Да, так скрыпицу назвал Ариель) — Сюда являйся И приведи с собой ее. (Уходя) Фрол Карпыч! молодец! мы сделали свое! ЯВЛЕНИЕ 4
Поэт (один) Какая глупая скотина! Шекспир, как верно ты списать его умел! Он в двести с лишком лет ничуть не поумнел! Но я тебе завидую, Алина: Сколь счастлив твой удел! Все духи для тебя хлопочут, суетятся. Как удивишься ты, когда они столпятся, Из вышины безоблачной слетят, Стихи, мои стихи тебе проговорят! ЯВЛЕНИЕ 5
Юлия и поэт.Юлия Где, братец, ты таскаешься? где рыщешь? Отходишь ноги, а тебя не сыщешь! Сестра приехала сейчас; И если кофе, чай, кусок простого хлеба Вам могут заменить пиры камен и Феба, В столовой завтрак ожидает вас! Поэт Ты только смейся надо мною! Но я тебе ручаюсь головою: Твои глаза Увидят вскоре здесь такие чудеса, Пред коими твое умолкнет пустословье; Однако же ни слова: потерплю! От бдения мое расстроилось здоровье: Я завтраком себя немного подкреплю! (Уходит.) ЯВЛЕНИЕ 6
Юлия, потом Фрол Карпыч и дети, уже все переодетые.Юлия Ну, дети, по местам и протвердите роли! Я тотчас буду; наряжусь... Я к вам Титанией не медля возвращусь! (Уходит.) Фрол Карпыч и дети садятся с своими ролями в руке. Фрол Карпыч Тьфу, пропасть! до какой я дожил странной доли! Уж с детских ног Я книг терпеть не мог! На слово скучное «ученье» Уже в ребячестве я рифмовал «мученье». И что ж? — когда я стар и сед, Когда я взрослым внукам дед, Сижу, твержу — бог весть какую ахинею?! Чтоб лешие тебе сломили шею, Из всех писцов несноснейший писец, Который для смирения сердец На муку мне скропал предлинную рацею! (Углубляется в роль.) Аннушка Какой же дедушка прилежный ученик! Как он перстом свой лоб, бедняжка, подпирает! Как он в бумагу взор и мысли все вперяет! Увидишь, Лизанька, нас пристыдит старик. Лиза Так! я уверена: сама мадам Ле Тик, Которая зимой к нам приезжала, На нас всегда ворчала, Без зуб, под париком, Хотела быть молоденькой вдовою И надоела нам французскою журьбою, Довольна бы была таким ученичком! Фрол Карпыч Провал ее возьми, чертовку! Ввек бегал от нее, как от огня; Не выучу стихов! Эх! сбили вы меня! Но слушайте, я выдумал уловку: Ты помоги, дружочек Катя, мне! — Булавкой приколю тебе свой лист к спине; (прикалывает его) Вот так... теперь не оплошаю! Стань впереди меня; а я — я, наклонясь, Не запинаясь, виршу прочитаю, Лицом мы не ударим в грязь! Лиза Ах! дедушка, какой вы выдумщик счастливый! Фрол Карпыч Так, дети, я всегда был молодец ретивый: Умен, и тонок, и смышлен; Меня бы не провел и сам Наполеон! Нет, хвастать не люблю; а кстати молвлю слово; Во мне отечество Суворова второго, Быть может, видеть бы могло! Но я терпел, терпел, — вдруг лопнуло терпенье: Я полюбил уединенье; Моим завистникам назло Я переехал жить в село! Музыка за сценою. Юлия (вбегает) Скорее спрячьтесь и молчите: Идут! Все прячутся. ЯВЛЕНИЕ 7
Поэт и Алина; потом все прочие.Музыка.Поэт ...Сестрица, мне вы верить не хотите! Ужели наконец не убеждает вас Сей струн невидимых небесный, чистый глас? И если вы не глухи, Признайтеся, что есть на свете духи! Алина Любезный, мне мое неверие прости, — Пеняй, сердись, произведи Невежу, если хочешь, в Калибаны: Я только слышу фортопьяны! Все выходят переодетые. Поэт Так верьте же хотя глазам! Взгляните: вот они предстали нам! Алина О! эти духи мне давно уже знакомы! Оберон Для именинницы... я отлагаю громы, — Но будь молчание и на ее устах! На быстрых облаках несомый, Хранитель добрых, злобных страх, В мгновенье пролетаю царства. Явлюсь ли где бичом коварства? — Горит перун в моих очах, Пылает пламя близкой казни, Текут на грешников боязни В ревущих бурях предо мной! Мой рог подъемлет дикий вой — И вдруг хватает вихрь злодея: Его глушит и стон и свист; Он мчится, как осенний лист, Он скачет, пляшет, цепенея; С лица ручьями льется пот, Кружится, наконец падет — И се на крае небосклона, Смыкая свой потухший взор, Он узнает духов собор И их владыку Оберона! Поэт (вполголоса) Сестрица, он родня быть должен Аполлона: Он мой запомнил каждый стих! Оберон Но неизменный щит благих, Я пестую, лелею их; Незримым другом и вожатым Гюону всюду предлечу; Велю рабам своим крылатым — И вдруг один летит к мечу (Любимцу меч сей угрожает), Но сильф взнесенный исторгает; Речет — и, братиев губя, Враги, беснуясь, на себя Слепую обратят десницу: Убийца поразит убийцу! В степи усталого другой Ведет к надежному жилищу; Несет ему питье и пищу. А третий мощною рукой, Счастливца день и ночь стрегущий, Вдаль от его смиренной кущи Чудовищ гонит и разбой. Алина! Оберон могущий В сей для тебя священный день — Услышь — клянется пред тобою: Я над сынов твоих главою Простру спасительную сень; Прикрою их своей рукою; Верь, не изменятся душою; Цель их деяний будет честь. А мне их поручи довесть Чрез бури к счастью и покою! Титания Титанию ты видишь пред собою: Я дочерей твоих пристрою; Найду им женихов младых, Прекрасных, мощных, светлооких, В семействе милых и живых, А в жизни твердых и высоких! Вдали от всех забот и мук, Тебя толпой любезных внук, Послушных, умных и пригожих, На матерей своих похожих, Толпою внуков окружу — Твой век в их жизни продолжу! Ариель Мне за долгое служенье Даст отставку Оберон; Я люблю уединенье: Братцы духи, вам поклон! Поселюсь в дому Алины; Скромный, верный домовой, Ариель сии долины Станет окроплять росой: Здесь я заживу незримый! Но когда вздохнет зефир, Будто звук воздушных лир, На листок с листка носимый, Ярче вспыхнет огонек В час полуночи священной, Веселее сокровенный Вскрикнет в сумерках сверчок, — Верь, тогда я не далек! Загорятся ли ланиты Спящих дочерей твоих? — Я тогда парю сокрытый, Я зарей румяню их! Их власы завью в купальне; В их укромной, мирной спальне В час всеобщей тишины Соберу златые сны. Их товарищ и хранитель, Я заботливой рукой Наделю их красотой И украшу их обитель! Пук Пук не злой, а резвый гений: Признаюсь, люблю шутить; Но среди твоих владений Обещаюсь не шалить! Калибан Что же бедный Калибан Наконец Алине скажет? Чем усердье ей докажет? Все кричат, что я буян И невежа и ленивец: Горемыка, несчастливец, Чем поздравлю госпожу? Но презреть их брань прошу! Хоть порой и спать охотник, Верь, я не плохой работник! Алина Ах, дядюшка! и вы! ну, как вы нарядились! Как благодарна вам и Юлии моей! Но дайте мне обнять детей... Так вот к чему клонились, Мой друг, слова высокие твои?! Поэт Ужели предо мной племянницы мои? Юлия Брат, извини мои затеи; А мочи не было: сильфиды, эльфы, феи Страх надоели мне! Везде с духами — наяву, во сне, Для них ты нас забыл: терпеть не стало силы! Тебя за гордость наказала я! Но какова же выдумка моя? Брось вид угрюмый, взгляд унылый! Не стоит ли, скажи, сильфид твоя семья? Поэт (после некоторого молчания) Твои питомицы, сестрица, очень милы! Пук ловок, и затейлив, и умен; Величествен, прекрасен Оберон; Психеи легкий стан, улыбка, взоры Леля — Не знаю ничего прелестней Ариеля! Не дурен также Калибан. Здесь не один бы я вдался в обман! Итак, проказница, не торжествуй напрасно: Поэта обмануть нетрудно! он всечасно Возносится в волшебный, светлый край; Он вновь на землю переносит рай; Он ходит, окружен совсюду чудесами, И... спотыкается!.. Но, не прельщен мечтами, Когда бы более он осторожен был, Он был бы холоден, лишен, быть может, крыл! Без поэтических восторгов и страданий, Слагатель дремлющих, безжизненных писаний, Прикован, прилеплен к земле, Он прозябал бы в вечной мгле! — Не ведая тех творческих мечтаний, Которые для зрения певцов Мир одевают в ткань из призраков и снов; Сердца холодные не знают заблуждений... Так! не для них шумит источник песнопений! Рабы приличий, суеты! Надоблачной страны отважный посетитель, Чудес, вам непонятных, зритель Смешон для вашей слепоты... Но что, что ваш надменный хохот? На вас взирает он с веселой высоты; Под ним ярится гром: он только слышит грохот; Он гасит звуком вещих струн Свирепый, гор сердца колеблющий перун! Он жизнь обозревает смелым оком, Он видит землю, видит небеса, Могущею душой подъемлется над роком И смотрит смерти дерзостно в глаза! Для гениев чудесных, Чьи радости отгадывает он, Он менее своих гонителей смешон; Он ближе к гражданам обителей небесных. Пусть будет чудаком для умников поэт! А я, — когда другой для вас заботы нет, — Прочту вам беглое творенье; Свое в нем высказал я мненье; Старался показать, как, чуждые сует, Когда бы обращались с нами, Бесплотные на наш благоразумный свет Смотрели бы бесстрастными очами![124] 1825 АРГИВЯНЕ[125]
Трагедия в пяти действиях, с хорами И в рабстве сохраняется
божественный дар
(Агамемнон Эсхила). ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА ТРАГЕДИИ:
Тимофан.
Тимолеон.
Протоген.
Сатирос.
Поликрат.
Демариста, мать Тимолеона и Тимофана.
Аглая, супруга Тимофана, дочь Протогена.
Хор аргивских пленников.
Заговорщики.
Граждане города Коринфа.
Воины, градоначальники и наемники карийские.
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА МЕЖДУДЕЙСТВИЯ:
Венера, богиня-покровительница Коринфа.
Оры, богини времени.
ДЕЙСТВИЕ I
Театр представляет площадь города Коринфа.ЯВЛЕНИЕ 1
Хор пленных аргивян.1-й полухор Плачьте, девы Арголиды, Плачьте, матери Микен![126] Нас в виду враждебных стен Встретил вдруг позорный плен, Нас постигли эвмениды! 1-й корифей Кости наших убиенных Побелеют средь полей; Голос гимнов вдохновенных Не утешит их теней! 2-й корифей Нашей пламенной молитвы — Пасть иль победить средь битвы — Не услышали судьбы! Копья мимо нас промчались, Невредимы мы остались; Мы презренные рабы! 2-й полухор Мы вовек не возвратимся, Мы не узрим уж лугов, Где мы — юноши взрастали, Гордость радостных отцов! 2-й корифей Страшно было бы свиданье, Нестерпим их грозный взор; Нам и матерей лобзанье Было б смертный приговор. 1-й корифей Для нас отверзся Гадес[127] молчаливый; Уж Кербер лаял у подземных врат, Но вырвал враг из наших рук булат. 2-й корифей Нас ждал Харон нетерпеливый И судия теней, Минос: Их ожиданье не сбылось! 1-й полухор Но и здесь, в веселом свете, Как чужие мы стоим: Нас влечет к безмолвной Лете; Хладно мы на жизнь глядим! 2-й полухор Жертвы глухой, неизбежной богини, Мы без участья на бури глядим; Мы приближенье предвидим эринний,[128] Смертные выданы им! 1-й корифей В самом злодействе злодея Вдруг поразит Адрастея,[129] — Чистый один невредим! Целый хор Нас постигли эвмениды, Плачьте, матери Микен, Плачьте, девы Арголиды! Нас убил позорный плен! Мы как тени здесь стоим; Без участья мы глядим — Жертвы глухой, неизбежной богини — На приближенье незапных эринний! ЯВЛЕНИЕ 2
Народ сбирается на площадь. Два гражданина приближаются, разговаривая между собою.1-й гражданин Теперь, когда беседую с тобою, Уже, не сомневайся, решена Твоя, моя судьба — судьба Коринфа! Ликаст, с едва блеснувшею зарею Вдруг двинулись аргивяне к Кенхрее;[130] Когда меня сменили с третьей[131] стражи, С Акрокоринфа[132] видел в поле я Клубящуюся пыль; казалось, слышал Далекий вопль, далекий стук и грохот. 3-й гражданин (к ним подходит) О друг Клеон, ты прав; уже решилась Судьба родных, свободных наших стен. Знай, храбрый Тимофан, наш полководец, К нам брата с важной вестию прислал. Глашатаи сзывают весь народ. Смотри! незапно площадь запестрелась; Мы скоро здесь услышим глас героя, Но нам и лица пленных говорят: В их взоре мы прочтем свою победу! 2-й гражданин И вестник уж идет. Валит за ним Нетерпеливая толпа. Пританы[133] С возвышенным и радостным челом Ведут его к витийственным ступеням. ЯВЛЕНИЕ 3
Хор, Тимолеон, Сатирос, Протоген, пританы и народ.Хор И се на всех легло молчанье! Не смеют перевесть дыханье: Их неподвижен жадный взгляд; Боязнь, надежда, ожиданье Их дух волнуют и мутят! И скоро, скоро восхищенье На них, как буря, налетит! Но нет поруки за мгновенье, И вечно лик судьбы закрыт! Тимолеон (входит на ораторское место) О вы, любимцы бранной Афродиты,[134] Коринфяне! Да даст она и впредь Вам вольность, силу, счастье, торжество! А ныне Тимофан, ваш полководец, Вам возглашает радость и победу! Народ Хвала богам, вождю хвала и слава! Тимолеон Я вестник вам разбитья аргивян: Их полчища рассеяны, их вождь В водах контопарийских[135] утонул; Пять тысяч юношей аргивских пало, Пять тысяч, рабство смерти предпочтя, Нам отдали щиты в полях кенхрекских. Богатую добычу вам несу: Шатры персидские, коней кавказских, Булат, янтарь и ткань финикиян, Кольчуги парфские и золото Индийских рек, пустыней Аравийских! Народ Кумир из золота того, кумир Да встанет в честь, в награду Тимофану. Тимолеон Из Азии потомки Пелопса Сии богатства в Аргос привезли, Когда при Кире мудрый Ксенофон Был в пышных Сардах князем рати греков, Когда Лизандр, потом Агезилай[136] Царю царей погибелью грозили; Нам роскошь аргивян дала победу, До нас уже их злато поразило! А ныне да войну прокатит к ним, Да в их земле засветит бранный пламень, Преследует бегущих Тимофан. Низверженные в прах нас ждут Микены, Ждет мстителей разрушенный Тиринф;[137] Пределы прешагнув, повсюду мы Себе союзников в домах их встретим; Неправедная брань погубит Аргос: Коринфу нес он цепи, срам и смерть, Но от богов нам послана защита, И нас введет в их город Афродита. Народ Хвала, хвала вождю; о старцы, вы Кумир ему воздвигнуть повелите! Тимолеон Пританы и народ! Победу вам Я возвестил, вам возвестил надежды И смелое намеренье вождя. Теперь даруйте благосклонный слух Совету, мне внушенному богами! Сограждане, не высше ль меры вы Почтить хотите подвиг Тимофана? Я брат его, в своей душе его С рассвета жизни я привык лелеять, И чистой радости исполнилась мне грудь, Когда вокруг меня в восторге шумном: «Кумир ему, кумир!» — вы восклицали. Но тот предатель, в ком родство и дружба Отчизны голос может заглушить! Меня сей голос нудит вас спросить: Не каждый ли из ваших ратников Делил с вождем опасность и труды И не с избытком ли тот награжден, Кто первый был в спасителях Коринфа? В Афинах Мильтияд просил венка, Свершив бессмертный подвиг Марафонский. И был ему ответ: «Пусть Мильтияд Рать персов в бегство обратит один, И пусть потом один отлики просит!» Сих мудрых слов забвенью не предайте, О граждане! Раздайте часть добычи Вдовам и детям падших за Коринф; Из части же на площади алтарь Воздвигните Венере-Немезиде,[138] Богине меры в счастьи, мести и любви! Сатирос Твои слова, о Тимодемов сын, Достойны брата и тебя; но мне — Недремлющая клевета меня Считала некогда его врагом — Мне подобает пред лицом народа Иное говорить. Хвала богам! Что я не враг ваш, ныне докажу! Мы славный подвиг славно наградим, Коринфяне! Нам то и долг велит, И честь, и собственная гордость. И се известна вам одна лишь часть Заслуг вождя: узнайте все, внимайте! Не только войском, не Кенхрейской битвой Мы в сей жестокой брани спасены: Что мы еще сбираемся на площадь, Что здесь еще и говорим и судим, Что не совсем замолкнули витии И мы еще поныне называем Могущего вождя своим слугою... Ему мы тем обязаны, друзья, Обязаны единственно ему! Не раз послы врагов пред Тимофана, Объяты тьмой полуночной, являлись, Не раз, когда средь общей тишины В его лишь ставке теплилась лампада, Его царем коринфским называли. Отвергнул он коварный их совет, Но с мудрою заботою сокрыл Приход их ото всех, да подозренье Не прервет в граде общей тишины: Зане донос на сильного мгновенно В народе будит зоркую боязнь, И он не обладал еще тогда Душой непостоянной, новой рати. Владеет ею ныне Тимофан. Так! не был никогда на троне царь В столь беспредельную одеян силу, Как в войске вашем воин, равный вам! Я счастию и мудрости дивлюсь, С какими он привлек сердца дружин: Его боготворят наемники; «Для нас он расточил, — гласят они, — Стяжание своих отцов; для нас Его рука всегда была отверста. Пусть нашей платы нам не шлет Коринф: Мы Тимофана должники, ему Мы продали свои мечи и души!» И наши юноши не мене любят Младого, смелого вождя, врага Смешных старинных, нестерпимых правил, Гонящих из шатров гетер, Отъемлющих у воинов пиры, В их чашах радость шумного вина Мешающих с унылою водой.[139] Коринфяне! При стражевых огнях, В шатрах, в походах и в ночных беседах Слыхал я речи ваших сыновей: Они отвыкли от отечества! Уже теперь у вас нет боле войска: Не вашей ратью — собственной своей Владеет ныне мудрый Тимофан! Я не виню его, но удивляюсь Чудесной странных случаев игре! 1-й гражданин Ты не винишь предателя, Сатирос! 2-й гражданин Сердца наемников он подкупил! 3-й гражданин Он наших отчуждил от нас детей! 4-й гражданин Он презрел строгие законы предков! 5-й гражданин Он угрожает нам ярмом тиранства! 6-й гражданин И пусть еще теперь он чист в душе, Он стал опасен, он уже злодей. Сатирос Когда же так, коринфяне, не вслух Вы мысль свою, не громко, говорите! Вы скоро будете в его руке: Для ратных он отечество и бог! Итак, явите преданность ему; С восторгом в сретенье царя бегите: Да вступит он на ваших раменах В покорный город, в радостный Коринф! Или — его немедленно казните! Но поздно, может быть! И, может быть, И жизнь и смерть его не в вашей воле, И вам грозящей не избегнуть доли! Голос в народе Смерть, смерть мятежнику, тирану смерть! Протоген Нет! Смерть наветнику! Он вечно был Противником, злодеем Тимофану! (Всходит при шуме и вопле народа на ораторское место.) Так! Граждане, Сатирос клеветник! Его устами зависть говорит, — Самих я вас в свидетели зову! Не Тимофан ли победил На Истме в громкий праздник Посейдона?[140] Не Тимофан ли вырвал у него Венок, бойцов завидную награду? Не Тимофана ли вы предпочли При выборе вождя в сей славной брани? Сопернику Сатирос не простит! Вы знаете меня: мне ненавистен, Мне боле смерти мерзостен тиран; И будь он сын мой, мой единственный... С отчаяньем в душе, но в тот же миг В его [я] сердце устремлю кинжал! Но тот захочет ли тираном быть, Кто с детства был вам счастливый любимец, Кто здесь оставил вам в залог жену, Родителей, детей, друзей и ближних И брата к вам прислал того, чей меч Не раз его спасал средь смертных сеч? Нет! Нет! Сатирос жаждет казни Тимофана, — Да после сам захватит власть тирана! Сатирос Напрасно оживляешь, Протоген, Забытую картину наших распрей: Они могли нас юношей делить; Но мужу, но отечества слуге Не подобает боле помнить их, Чем слезы и забавы детских лет! О жрец Нептуна! Я не клеветник! Сын Тимодемов слишком поспешит Пред вами оправдать мои слова. Пусть громко брат его вам возвещает: Он в Аргос рать коринфскую ведет, Но новый путь предначертал себе В враждебный Аргос храбрый полководец! Им посланный сюда с Тимолеоном, Оставил позже я Кенхрейский стан И видеть мог, затерянный в толпе, Как буйные наемники сбирались, Как золото он сыпал ратникам, Как триста наших юношей клялись Низринуть власть, святую власть пританов! Не знаю, слышал ли их клятву вождь, — Но он идет не в Аргос, а в Коринф! Протоген Сограждане! Не верьте обвиненьям, Бесстыдной, бешеной не верьте лжи! Внимайте голосу своей души! Не дайте места гнусным подозреньям! На речи хитрые пускай дела Убийственный ответ злодею грянут! Не Тимофан ли вечно был рабом, Безмолвнейшим рабом законов ваших? Не тем ли вашу он стяжал любовь? Все дни его раскрыты перед вами! Других на эту площадь из домов С зари их выгоняет голод славы, — Но юный Тимофан бежал честей; Враг шумных распрей, прений всенародных, Он музам посвятить всю жизнь хотел, И только власть пританов, власть отца Могла похитить у беспечных дней, Могла извлечь его сюда на вече! Здесь стал он угнетенных щит и кров: Как часто на себя он вызывал За вас гнев, ненависть и мщенье сильных? Когда же пред толпой витий его Возвысили душа и дарованье, Он тот же тихий юноша ходил; На играх, на пирах, в шатре, во храмах, Он старцам место уступал везде. За славу раннюю молил пощады В народе взор потупленный его; Для всех он был примером, но всегда Внимал и был покорен общим мненьям? Кто ж от невинности шагнул когда Без промежутка к адским преступленьям? И кто ж, коринфяне, узнает здесь, Укажет ли кто в жизни Тимофана Высоковыйность, дерзость, буйство, спесь, Сих спутников грядущего тирана? Сатирос Высоковыйность, спесь — он их умел Сокрыть от всех очей! И не они Мне будущего в нем царя являют! При вечно возмущаемом лице Я не люблю столь образцовой жизни; По мне, без страха мысль свою скажу: Премудрость в пылком юноше порок! Протоген Вы слышите! В запутанных речах Он сам признал невинность Тимофана, Он сам назвать не в силах преступленья; Уж в добродетели соперника он мыслит На пагубу его почерпнуть яд! Но нет, Сатирос! Твоего врага Не раз обворожало заблужденье: Не мы ль его на пеню осудили, Когда, обхвачен вдруг толпой микенян, Он с ними бился, как боец простой? Уже грозила нам вождя утрата, Уж гибнул опрометчивый герой, Едва его спасла отважность брата. Я сам, — еще мои не ослабели силы, Провидцем и жрецом я в войске был, — Я видел сам, как конь, копьем сраженный, Его повергнул посреди врагов, Всех нас смутил аргивян крик победный, И вдруг как вихрь Тимолеон помчался, Вломился в них, щитом он кроет друга, Он телом собственным удары ловит, Он изъязвлен весь, он пронзен стрелами, Но торжество их в бегство превратил. Отозванный в Коринф, я пред народом За безрассудство Тимофана обвинил; Я, гневный, в нем не пощадил родного! Нет! Слабостей его не утаю; Но заговорщика и в них, Сатирос, Крамольника и в них не узнаю! Тирану ли не дорожить собой Сперва для достиженья царской власти И ею развращенному потом? И что ж, признайся, все его вины? Или, добычею делиться с ратью Меж греками воспрещено вождю?[141] Он с нею делится трудом и смертью. С какой поры пугаться мы должны Пустых речей, бесед дружины праздной? Сатирос, на свидетельство свое Ты смеешь казни требовать героя У граждан, им избавленных средь боя! Я под защиту их даю его! Страшись, твои слова их раздражили. Страшись, здесь все восстало на тебя: Ужель тебя ступени не смутили, Когда ты, злобы полн, всходил по ним? При нем кто слушал бы твои советы? Он сколько с них несчастных заступил! Как часто расторгал твои наветы, Как часто он тебя отсель громил! 1-й гражданин Наследья давнего моих отцов Едва здесь не лишил меня Сатирос; Но Тимофан ходатаем мне был; Едва в мою решили пользу тяжбу! Протоген Тебя, Ликаст, он выкупил из рабства, А ты, Тимандр, я знаю, за тебя Мне самому он уплатил твой долг: Я сонмом окружен спасенных им! Друзья! Его хотят у нас отнять, Защитника всех вас в войне и в мире! За вас себе он нажил сих врагов! Как он всегда любил вас! Кровь свою, Детей для вас забыл он в завещанья: Я помню, — уж труба звала в поход, Он вдруг его дает мне при прощаньи. «Когда паду за ларов, за народ, Народ усыновит моих сирот!» — Сказал, в последний раз пожал мне руку И весел полетел на смерть и муку; Муж храбрый победил; прошла борьба, От ста смертей его спасла судьба, Он уцелел средь ужасов сраженья, И вы — вы не расторгнете сетей, Расставленных рукой остервененья? Дадите вырвать щит у жертв гоненья? Отца лишите горестных детей, От вас единых ждущих охраненья? Вельможи вас давно уже теснят; Для виду только вас еще сзывают И здесь едва ль не правят без ответа. За вас еще боролся Тимофан, Но выдайте его их хитрой злобе — Кто, кто за вас дерзнет на них восстать? Коринф, внемли жрецу твоих богов! От века проклят род неблагодарных, Их запустеет скорбный град, и меч Детей их посечет; травою стогны, Мхом обрастут домов их алтари! О, страшно в наши дни Кронид карает Повинных в благодетельной крови! В глазах Эллады гордые Афины С своей ниспали светлой высоты. В Тринакрии[142] сокровное вам племя, Несчастный, развращенный Сиракуз Бичами зверских пришлецов растерзан! Там задушил великого Диона Калипп чудовищный руками граждан, И казней преисполнен целый край: Аполлократ и Гиппарин, Низей И воспрестоленный вновь Дионисий[143] Разбой и язву, голод и секиры, Ад принесли отверженной стране! Тут сладостный весь остров одичал:[144] Повсюду веси — стали пустыри; Нумидец, лютый всадник, для коней Богатый корм на площадях находит; У самых стен, в немых предместьях ловчий Встречает вепрей и еленей смелых; Глухую область стая алчных псов С конца в конец проходит с томным воем; Костьми засеялась и смолкла степь; Тучнеет волк и вран от смрадных трупов; Боязнен одинокий странник бродит; И душегубец на пути стоит! Так строгий рок за праведника мстит! (Указывая на Сатироса) Сей изверг гнев небес на вас низводит! Друзья! Он с Сиракузом вас сравнить хотел; Позор ему, и смерть его удел! Народ Сатирос лжец! Он оскорбил Коринф! Каменьями забросим нечестивца! Тимолеон Что ты вещаешь, Посейдонов жрец? Сограждане! Не возглашайте буйства! Ужель от рабства мы спасли Коринф, — Да сам Коринф себя повергнет в рабство? Свобода гибнет в бешенстве страстей! Пусть здесь на суд предстанет Тимофан, — Он будет прав, надеюсь на богов! Но ныне кровь Сатироса священна И каждый влас его главы сочтен! Над ним каратель Зевс и сень эгиды! Не призывайте страшной Немезиды! Сатирос Пусть он предстанет, пусть, когда возможет, Пред вами обличит меня во лжи! Но что? Я слышу шум, я слышу вопли! Или мое пророчество сбылось? Или герой, любимец ослепленных, Уже вам с лихвой воздает за нежность? ЯВЛЕНИЕ 4
Воины акрокоринфской стражи вбегают.[Воины] О граждане! Мятежник Тимофан В Акрокоринфе, в городе, он здесь! Из дома в дом его клевреты рыщут, Вдруг он на нас напал, вдруг одолел; За нами он, за нами ужас мчится! Протоген О небеса! Я защищал тирана, Земля, развергнись, поглоти меня! Сатирос Здесь нет еще царя, коринфяне, Схватите вольности последний миг, — Пусть скосит казнь сообщников злодея, Пусть кровью брата купит он венец! И что же? Слов моих никто не слышит! Все, полны трепета, отсель бегут! Сковала силу дерзких рук боязнь И этого мечтателя печаль. (Указывает на Тимолеона) Но если искрен мудрый друг Платона[145] И верит сам высоким тем словам, Которыми сияет пред народом, — Смерть страшная постигнет Тимофана, Я на него длань брата ворожу! Эриннии врага мне сохранили, — Да им сражен падет мой злейший враг. К их общей гибели единый шаг! ЯВЛЕНИЕ 5
Тимофан, окруженный телохранителями, входит поспешно.[Тимофан] Где, где они? Вы здесь, вы спасены! Хвала богам! Мне ваша жизнь дороже И самого венца, который мне Сегодня бросила рука фортуны! Протоген Умолкни, лицемер! И здесь над гробом Зарезанной тобой свободы ты Нас думаешь коварством уловить И ослепить лукавыми речами! О, слишком, слишком долго Протоген Игралищем твоим, насмешкой был! Прости, Сатирос! Здесь я на тебя И за него в безумном исступленьи Народный гнев и ярость возбуждал: Но здесь же я омою преступленье В крови чудовища!.. Тиран, умри! (Бросается на него с кинжалом) Тимофан устраняется. [Тимофан] (к страже) Из глаз моих безумца удалите! Под крепкой стражею его держите, Пока его судьбы я не решу! А ты, Сатирос! Солнце при закате Да узрит твой исход из этих стен! Спокоен будь! Твоей презренной кровью Своей руки не оскверню! Иди! Ты пасмурен и тих, Тимолеон, (отводит его) Не стану тратить слов: так! для меня Почтенны самые твои мечты! При алтаре семейном наших лар Готов внимать я всем твоим упрекам; Но здесь яви ты светлое чело! Тебя я нашей дружбой заклинаю! Тимолеон Почто еще на солнце я взираю? И ты и я из-под мечей в бою Почто мы вынесли главу свою? Уходят; остается хор. ЯВЛЕНИЕ 6
Целый хор Сын поднялся на отчизну, Встал и будит эвменид. Побежденный Аргос зрит Падшим детям тризну. 1-й полухор Как ветер осенью туманной Вдруг пременяет свой полет, По влажной области пространной Бежит, ярится и ревет, Вдруг до небес подъемлет волны, Вдруг в область алчную влечет Незапно схваченные челны, — Так вечно движется народ! 2-й полухор Но тиран уныл и мрачен, Дикий взор его горит; В нем нет сердца: другу, брату — Всем он гибелью грозит. Всех отчужденный в угрюмой боязни, Он вымышляет и страхи и казни; Бездну он видит и к бездне спешит. 1-й корифей Зрел я тирана: душа моя сжалась, Замер глагол на поблекших устах, Хладной глава моя мглою объялась, Сердце сковал во мне страх. 2-й корифей Но изверг не избегнет фурий! Они везде за ним текут: Над ним в тиши парят, над ним летят средь бури, Из собственной груди везде его зовут! Целый хор Не в радость взойдет ему страшный посев, Не в радость созреет ужасная жатва, Не минет преступника вечная клятва, — Поглотит злодея разверстый Эрев! ДЕЙСТВИЕ II
Театр представляет дом Тимофана.ЯВЛЕНИЕ 1
Преддверие, ведущее во внутренние чертоги.
