Баллада Il etait assis, pale et defait, les cheveux en desordre, le regard terne, mais egare, on voyait qu'un coeur brise avait aliene sa raison.[87] «Она так пламенно любила, Теперь меж волн погребена. За то, что верность мне хранила... Могиле влажной предана. И между волн, могилы хладной Узнав весь ужас в мертвом' сне, Она унылой, безотрадной Вдруг ожила в их глубине. Во тме, вдоль озера мелькает Из тростника ее челнок, И, как фонарь, в руке сверкает Летучий синий огонек. И вижу я — лишь... ночь настанет, — Как в белом вся она плывет, И слышу — сердце не обманет, — Я слышу, как она поет. Но я челнок построю прочный, Возьму весло, фонарь зажгу, И к ней навстречу в чае полночный На тайный брак я поплыву. Там воет бездна, буря свищет, Туман окружный ядовит, Голодный волк во мраке рыщет, Змея клубится к шипит. Но вместе на песок зыбучий Мы с ней украдкою пройдем! И проберемся в лес дремучий, — В глуши приют себе найдем», И он вдоль озера пустился, Зажег фонарь, веслом звучал; Но уж назад не возвратился — Безумный без вести пропал. И ночью всё меж волн мелькает Из тростника ее челнок, Белеет призрак, — и сверкает Летучий синий огонек. <1832> ВОЛЬНОЕ ПОДРАЖАНИЕ АНДРЕЮ ШЕНЬЕ
Ко мне, стрелок младой, спеши! любим ты мною; Любим, а я равна Диане красотою; И так же я бела, и так же я стройна, И в резвости живой стыдлива, как она; И в час вечерний дня, с поникшими очами, Долиной темною, теряясь меж кустами, Как мимо пастухов я тихо прохожу И, дева робкая, на дерзких не гляжу, — Тогда кажусь я им не смертною простою: «О, как прелестна ты! — несется вслед за мною. — Неера, берегись вверять себя волнам! Ты новым божеством покажешься пловцам — И будут умолять от бури неизбежной Богиню светлых вод с Неерой белоснежной». <1832> К ЖУКОВСКОМУ
Уже бьет полночь — Новый год, — И я тревожною душою Молю подателя щедрот, Чтоб он хранил меня с женою, С детьми моими — и с тобою, Чтоб мне в тиши мой век прожить, Всё тех же, так же всё любить. Молю творца, чтоб дал мне вновь В печали твердость с умиленьем, Чтобы молитва, чтоб любовь Всегда мне были утешеньем, Чтоб я встречался с вдохновеньем, Чтоб сердцем я не остывал, Чтоб думал, чувствовал, мечтал. Молю, чтоб светлый гений твой, Певец, всегда тебя лелеял, И чтоб ты сад прекрасный свой Цветами новыми усеял, Чтоб аромат от них мне веял, Как летом свежий ветерок, Отраду в темный уголок. О друг! Прелестен божий свет С любовью, дружбою, мечтами; При теплой вере горя нет; Она дружит нас с небесами. В страданьях, в радости он с нами, Во всем печать его щедрот: Благословим же Новый год! 1 января 1832 ЖАЛОБА
Plaisir, pourquoi m'a tu trompe?[88]
О, дайте сердцу тосковать! Оно мечтать, любить устало. Хочу я слезы проливать; В душе лишь горе не увяло. Уже давно оделись тмой Мои все радости былые; Сдружится я с моей тоской; Но слышны жалобы чужие. И что ж! везде кругом меня Надежда тмится, льются слезы; И кипарис встречаю я Там, где цвели младые розы. Обман пленительной мечте, Обман святому вдохновенью, Обман любви и красоте, Обман земному наслажденью! Давно ли — жизнь семьи родной — Являлся юноша[89] меж нами С высокой, пылкою душой, С одушевленными струнами, — И вдруг от нас сокрылся он! Умолк напев, мечтанью милый, Лишь веет в полночь дивный огон Над тихою его могилой... С молитвой тайной на устах, Друг в друге счастье обнимая, С мечтой небесною в сердцах Идет к венцу чета[90] младая; Но в храм счастливцы не вошли; Их в нем не встретил хор венчальный; Не факел радостной любви — Зажегся факел погребальный... А твой сбылся волшебный сон, Младая прелесть;[91] ты имела Всё то, чем смертный восхищен, — Богатством, знатностью светлела, Пленяла милою красой, И друга по сердцу сыскала, И тихо, с нежностью святой Младенца в персях прижимала; И вянешь ты во блеске дней, Л идея, сердцу дорогая!.. Увы!.. Как рано перед ней Открылась тайна гробовая!.. Любовью, радостью дышать... И в сень подземную скрываться! Ей страшно было умирать — Еще страшнее расставаться... Когда б убитые сердца Взор томный к небу не бросали И нам, по благости творца, Бессмертьем звезды не сияли, — Кто б смел желать? кто б смел любить? Кто б не был сокрушен тоскою? Но сердце с сердцем будет жить, Сольется вновь душа с душою! 19 июля 1832, С.-Петербург К ПЕЧАЛЬНОЙ КРАСАВИЦЕ
С крутых муравчатых холмов В долину ручеек стремится, Играет, плещет меж кустов, Светлее зеркала струится; Но вскоре бурною зимой Морозов звонких ужаснется, И, уж окованный волной, Блестящий ток не шевельнется. И роза юная в полях Царевной гордою светлеет, Вот вплетена она в венках, Вот на труди огнем: алеет; Но, видно, грусть знакома ей: В разлуке с веткою родимой Она час от часу томней, — И вот увял цветок любимый. На тихий дол, на темный лес Луна свой (блеск бросает нежно, Краса полуночных небес Плывет по звездам безмятежно, И на нее любовь глядит. Она ясней воспоминанья! — Но туча вслед за ней летит, И меркнет милое сиянье. Так гонит всё враждебный рок — Волна замрет и не струится; И вянет радостный цветок, И ясный луч внезапно тмится; Но, грустно голову склони, Сидишь ты — слезы в томном взоре... О ты, о ком мечтаю я, Окажи: ужель ты знаешь горе? 28 декабря 1832, С.-Петербург МЕЧТАНИЕ
Бросая на державы гром, Он, не страшась судьбы удара, Исчез в бореньи роковом, Как дым московского пожара; Но прежних бита победный шум, Быть может, — дерзость тайных дум, Им удивленные, скрижали Неслись чрез дальний океан К нему на гробовой курган — И тень колосса утешали; Теперь он безотраден стал, Теперь в могиле он узнал, Как бедный сын его увял, Как молвил он, стеснен тоскою, Потомство ведя пред собою: «Увы! лишь скажут про меня, Что родился — что умер я!»[92] 1832 ДВА ЧЕЛНОКА
А. Н. М.
Течет прозрачная река, Шумит, блестит меж берегами. По той реке два челнока Несутся быстрыми волнами; Различен вид двух челноков, Различна песня двух пловцов. Одни челнок был весь в цветах, И белый парус тихо веял, Мелькал на светлых он волнах, И ветерок его лелеял; Собой любуясь, он летит, — Младая прелесть в нем сидит. Другой челнок едва нырял, Свершая тяжко бег упорный; С трудом он волны рассекал, На нем вздымался парус черный; И гибель вкруг него шумит, — Страдалец бледный в нем сидит. Смеясь, прекрасная поет: «Как мне отрадно плыть рекою!.. На берегах весна цветет, Душистый воздух надо мною, И солнце страх мой гонит прочь, А месяц светит в темну ночь. И мне легко на свете жить!.. Сбылись мечты мои младые, И сладко с милым мне делить Все чувства, сердцу дорогие! И с каждым днем счастливей я, И пламенней любовь моя! Цвету душой!.. но вдалеке Одно меня тревожит горе: Есть бездна мрачная в реке, Там, где она впадает в море!.. И как мне жизнью ни играть, — Но бездны той не миновать!..» И слышен был страдальца стон: «Как мне ужасно плыть рекою!.. На берегах со всех сторон Угрюмый бор передо мною, И солнце в тучах тмится днем, А ночью мша и страх кругом. И тяжко мне на свете жить, Где облилося сердце кровью, Где, бедный, я, стремясь любить, Обманут дружбой и любовью, Где навсегда убит (Грозой Моих надежд любимых рой. И предан я навлек тоске!.. Лишь мне одно отрадно в горе: Есть бездна мрачная в реке, Там, где она впадает в море!.. Не страшно мне о там мечтать, Что бездны нам не миновать!» И челноки в далекий край Реки стремленье направляет, — И вдруг, как будто невзначай, Их бездна мрачная встречает; Шумит, ревет, кипит река... Пропали оба челнока. И свет давно забыл пловцов; Но весть надеждой озарила, Что бездна робких челноков Во тме своей не погубила И что таинственнным путем Они в том море голубом, Где нас уж буря не страшит, Где негу льет эфир душистый И свод безоблачный шарит Сияньем радуги огнистой; Где всё блестит в красе младой, Всё дышит радостью святой. И та, чью жизнь лелеял свет, Счастливей думою сердечной, Что там уже разлуки нет, Что жар любви пылает вечно, Что бережет надежный ток Ее пленительный челнок. И, сбросив мрак тоски своей, Узнал страдалец жизни сладость; Он памятью печальных дней Теснее обнимает радость; Цветет, отрадою дыша, Его бессмертная душа. <1833> МОЯ МОЛИТВА
О ты, кого хвалить не смею, Творец всего, спаситель мой; Ню ты, к кому я пламенею Моим всем сердцем, всей душой! Кто, по своей небесной воле, Грехи любовью превозмог, Приник страдальцев к бедной доле, Как друг и брат, отец и бог; Кто солнца яркими лучами Сияет мне в красе денной И огнезвездными зарями Всегда горит в тиши ночной; Крушитель зла, судья верховный, Кто нас спасает от сетей И ставит против тмы греховной Всю бездну благости своей! — Услышь, Христос, мое моленье, Мой дух собою озари И сердца бурного волненье, Как зыбь морскую, усмири; Прими меня в свою обитель, — Я блудный сын, — ты отче мой; И, как над Лазарем, спаситель, О, прослезися надо мной! Меня не крест мой ужасает, — Страданье верою цветет, Сам бог кресты нам посылает, А крест наш бога нам дает; Тебе вослед идти готовый, Молю, чтоб дух мой подкрепил, Хочу носить венец терновый, — Ты сам, Христос, его носил. Но в мрачном, горестном уделе, Хоть я без ног и без очей, — Еще горит в убитом теле Пожар бунтующих страстей; В тебе одном моя надежда, Ты радость, свет и тишина; Да будет брачная одежда Рабу строптивому дана. Тревожной совести угрозы, О милосердый, успокой; Ты видишь покаянья слезы, — Молю, не выйди в суд со мной. Ты всемогущ, а я бессильный, Ты царь миров, а я убог, Бессмертен ты — я прах могильный, Я быстрый миг — ты вечный бог! О, дай, чтоб верою святою Рассеял я туман страстей И чтоб безоблачной душою Прощал врагам, любил друзей; Чтоб луч отрадный упованья Всегда мне в сердце проникал, Чтоб помнил я благодеяния, Чтоб оскорбленья забывал! И на тебя я уповаю; Как сладко мне любить тебя! Твоей я благости вверяю Жену, детей, всего себя! О, искупя невинной кровью Виновный, грешный мир земной, — Пребудь божественной любовью Везде, всегда, во мне, со мной! <1833> СВЕЖАНА И РУСЛАН
Баллада «О, какой судьбой ужасной, Грозный мой отец, Наказал ты пламень страстный Наших двух сердец! Год, как здесь, во тме унылой, Я не вижу дня, И не знает друг мой милый, Где найти меня!» Так, из башни одинокой Над Днепром-рекой, Слышен был в ночи глубокой Плач красы младой. Кто же узница младая, Смутных дум полна? Дочь надменного Рогдая, Ленская княжна. Ах! Свежана всех милее Меж княжен цвела, И не так бела лился, Как она бела; Очи томные горели Голубым огнем, Кудри мягкие темнели На челе младом. И князья к отцу съезжались Из далеких стран, — Все прекрасною пленялись. Но ни царский сан, Ни князь Пронский, ни князь Вельский И весь сонм князей — Всё ничто! Руслан Гомельский Был по сердцу ей. Он отважен, юн прелестен, Он был честь дружин, — Но убог и неизвестен, Не боярский сын. И родитель раздраженный Гонит жалость прочь: Тайно в башне отдаленной Заключил он дочь. И сквозь ставни роковые Не проходит день, Все там призраки ночные, Всё немая тень; Лишь порой она внимает, Как волна кипит, Пташка робкая порхает И тростник шумит. И вот к башне той высокой В челноке рыбак Путь стремит свой одинокой, Лишь настанет мрак; В волны невод он бросает, К башне взор стремя, И прохожих уверяет, Что тут рыбы тьма. Но не в пользу труд упорный: Мало рыб бежит; И он часто, с думой черной, Вкруг себя глядит, На лице следы печали И в очах туман... Вы давно все отгадали, Что рыбак — Руслан. И он сторожа ласкает, В свой приют зовет, Сладким медом угощает, — Только сам не пьет. И случись: после раздолья Бедный сторож спал, — Он ключи из подголовья У хмельного взял. Бьется сердце у Руслана, К башне он стрелой: «Друг мой милый, о Свежана! Я опять с тобой; Ах, не медли! над холмами Лишь заря блеснет, В церковь сельскую с венцами Духовник придет». И она то замирает, То в ней кровь кипит, И венец святой сияет, И любовь манит. Как же быть! перекрестилась И, не тратя слов, Уж на пристани явилась, Где челнок готов. И невинная Свежана От препон нежней, Видит небо и Руслана — Всё, что мило ей. Дерзко волны рассекая, Стал нырять челнок, — Но ужасна мгла ночная И шумящий ток. И вот молния блеснула, С треском грянул гром, Роща сонная вздрогнула Над рекой Днепром; Вихри бурные несутся, И ревет волна, — Ах! иль звезды не зажгутся, Не взойдет луна? И страшней грозы тревога Двух младых сердец, Друг за друга молят бога; Но судил творец Им, обманутым мечтою, Светлых дней не знать И с молитвой начатою В небеса предстать. Где каменья угрожали И разбился челн, Там страдальцев отыскали У прибрежных волн. И священник поседелый К ним пришел с зарей, Но удел их — саван белый, Не венец златой; Сокрушенный сам бедами, Он их прах любил, Панихиду со слезами Каждый день служил. И быть в башне одинокой Удалося мне, И читать рассказ жестокой На ее стене. И над тихою могилой Я не раз мечтал, И в тумане призрак милый Надо мной летал; Непонятное волненье Мне теснило грудь, — Видя чудное явленье, Я не смел дохнуть. <1833> БРЕНДА
В стране, где мрачные туманы Дымятся вкруг высоких гор; Где скалы, озера, курганы Дивят и увлекают взор; Где, стены замков обтекая, Шумит, ревет волна морская И плещет пеною своей Под башнями монастырей, — Там между скал, укрыт лесами, Таится дерзостный народ, Кипит он буйными страстями, Как грозный ток нагорных вод. Но милы там прелестны девы, Как сладкие любви напевы; Их нежный блеск в красе младой Свежее розы полевой. Уж был зажжен порой ночною В горах сторожевой огонь; Тропинкой узкой и крутою Стремится, скачет борзый конь. В ущельях звонких раздается, Как скачет конь, — но кто несется При бледной, трепетной луне, Как вихрь, на вороном коне? Через ручьи, через овраги Он быстро гонит, он летит, Он полон бешеной отваги, Он чудной дерзостью страшит. Или от гибели он мчится? Иль сам побить кого стремится? С ним скачет смерть, за ним вослед Несется ужас мрачных бед. Промчался он, но думой черной Мою он душу отравил; Он рьяностью своей упорной Дремотный сумрак возмутил, — Его чело темнее ночи, Краснее угля рдеют очи... О! страшен ты, ездок ночной, Как призрак вещий, роковой. Но что в полночной тме мерцает? Клубится дым под небеса, — Внезапно пламень одаряет Утесы, замки и леса; Сверкнув багровыми струями, Он льет огонь меж облаками И вьется яркою змеей Сквозь дым широкий и густой. Пожара признак неизбежный — Заря кровавая легла; Несется вопль и шум мятежный, Звонят, гудят колокола; Объемлет пламень-истребитель, Святую инокинь обитель: Их церковь, кельи — всё горит, И крест в дыму уж не блестит. Увы! невольно покидает Тот мир, где прелестью цвела, Навек там Бренда молодая Себя томленью обрекла; Уж очи темно-голубые Не встретят радости земные, И, русых кудрей лишена, Теперь под ежимою она. Была молва, что вождь нагорный Младую Бренду полюбил И что он страстью непритворной Ее, прекрасную, пленил; Но, сын тревог, в нем дух кичливый Страшил отца невесты милой; Его огнем кипела кровь, Была грозой его любовь. И вдруг меж горными вождями Возникла брань, и в шумный бой Отважно с верными друзьями Помчался витязь удалой; Но с ним уж Бренде не венчаться, Ее удел — в тиши спасаться: Угрюмый, горестный отец Расторгнул узы двух сердец. Вкруг башни и стеньг зубчатой Струями пламень пробегал, Сквозь зелень блеск он красноватый На скалы дикие бросал; Волнуясь, зарево пылало, В потоках, в озере дрожало; Чрез дым мелькая по торам, Взвивались тени к облакам. И вот тропинкою крутою Он, призрак тмы, ездок ночной, Не скачет, но летит стрелою, И к сердцу жадною «рукой Младую деву прижимает; Любовью буйный взор сверкает... О Бренда! Бренда! иль злодей Святой невинности милей? Поганя скачет; он, губитель, В безумном бешенстве своем Святую инокинь обитель И кровью облил, и огнем. Страшись! как туча громовая, Летит погоня роковая, — Неумолимою грозой Гнев божий грянет над тобой. Близка погоня, и от мщенья, Преступник, не ускачет он; Почти настигли, нет спасенья! Уж конь в крови и утомлен, И Бренда нежная, робея, Приникнула к груди злодея; У ней я в сердце, и в> очах Любовь, раскаянье и страх. Но подле, с шумной быстротою Стремясь с горы, кипит поток; С конем и с Брендой молодою В его гремучий бурный ток Уж он слетел, отваги полный: Он переплыть мечтает волны И совершить опасный путь, — Но можно ль небо обмануть? И с Брендой хочет он, безумный, В порывах буйного огня, Нестися вплавь волною шумной; Сскочив с усталого коня, Он Бренду обхватил — но сила Надежде пылкой изменила: Он встретил тайный страшный рок, Ему могила — бурный ток. И дважды, Бренда, ты всплывала, В руках с блестящим тем крестом, С которым ты, увы! стояла Еще вчера пред алтарем; В минуту смерти неизбежной Ты, сняв его с пруди мятежной, Прижала к сердцу, — а творец Всё видит в глубине сердец! Есть слух: в обители сгорелой Бывает в полночь чудный звон, А на волнах — в одежде белой Мелькает тень и слышен стон; И вдруг — откуда ни возьмется — Ездок ночной чрез ток несется При бледной, трепетной луне, Как вихрь, на вороном коне. <1834> ВОЗВРАЩЕНИЕ КРЕСТОНОСЦА
Быль[93] Младой Готфрид Шатобриан Жил в замке над рекою Меж гор и добрых поселян С прелестною женою. Их ночь тиха, их ясен день, В их сердце дышит радость, Бежит от них печали тень, В любви цветет их младость. Вдруг раздался священный зов, — И звук тревоги бранной Влечет туда, где гроб Христов В земле обетованной. Восстали все: и стар и млад — Везде кипят дружины, Не страшен им ни зной, ни хлад, Ни степи, ни пучины. И витязь смотрит на коня. «О милый край отчизны, Приют домашнего огня И нега мирной жизни! Проститься с вами должен я. А ты, мой друг прелестный, Не унывай, и за меня Молись в тиши безвестной!» И взял он меч и крест святой, И собрал он дружину, Простился с милою женой, Готовый в Палестину. Помчался он, — но всё глядит На замок свой родимый И слезы на железный щит Ронял, тоской крушимый. В далекий край он долетел, Где бой кипит кровавый, И в блеске там отважных дел Покрылся новой славой. Меж тем, печальна и мрачна, Жена его младая Живет, слезам обречена, О витязе мечтая. И память с ним веселых дней Слилась с душевной мукой, И мнится, витязь стал милей Несносною разлукой. Тепла в ней вера, но крушит Жестоких битв тревога. «Нет, он не ранен, не убит, Мой милый, ратник бога». О, как любовь младую грудь Томит мечтой своею! И как вздохнуть, куда взглянуть, Чтоб не был он пред нею! Несется ль свежий ветерок И солнце догорает, — На пасмурный она восток Взор томный устремляет; Взойдут ли звезды и луна Над сонными волнами, — О нем беседует она С луною и звездами. Страшит ее в тиши ночей Между гробниц заветных Вид фантастических теней При стеклах разноцветных. Об нем там молится она И мнит, какой-то силой Невольно втайне смущена, Что видит образ милый, Что он мелькнул и вдруг исчез Меж дымными столбами, Как на лазурной тме небес Звезда меж облаками. Но время вечною стрелой Летит, летит; дружины Идут, одна вслед за другой, Назад из Палестины. И у прекрасной день и ночь Надеждой сердце бьется; Но как сомненье превозмочь! — Всё ждет и не дождется. Однажды вечер пламенел, И горем дух стеснялся: Ей никогда ее удел Мрачнее не казался. Волнуясь вещею тоской И страшными мечтами, К иконе девы пресвятой Идет она с слезами. И вдруг знакомый рог трубит, И мост упал подъемный, И вне себя она бежит, Стремясь к аллее темной, Где витязь шлем булатный свой, С сточив с коня, бросает, А паж — наездник молодой — С седла копье снимает. Не верит взору своему, Летит — и муж пред нею, И кинулась она к нему Без памяти на шею. И витязь страстно обнимал Жену свою младую; Счастливец! он благословлял Любовь ее святую. Уста дрожали на устах, Об сердце сердце билось; Вдруг — чудный блеск в ее очах, Дыханье прекратилось. В груди стесненной жизни нет: Творец! убила радость Всё то, чем мил нам божий свет, — Любовь, красу и младость! И страшен, как жилец могил, Был витязь овдовелый, И месяц трепетно светил На лик оцепенелый. Сражен таинственной судьбой, От всех несчастный скрылся, С житейским морем и с земной Надеждой он простился. Обитель иноков стоит Близ замка; там в молитвах, В посте, в слезах он жизнь таит, Прославленную в битвах. Но час настал — и с нею вновь Забыл он сердца муки В том светлом мире, где любовь Не знает уж разлуки. <1834> НОЧЬ
Элегия Корабль наш рассекал стекло морских равнин, И сеял искрами бездонный мрак пучин. Уж месяц пламенел, вздымался пар душистый, И сноп серебряный дрожал в лазури чистой Дремотных волн, и звезд лелеяла краса И волны, и эфир, и мрак, и небеса. На палубе сидел, накинув плащ широкий, Влюбленный юноша, красивый, черноокий; Он думой тайною в родимый край летал, Где брак с прекрасною счастливца ожидал. Гитары трепетной со звонкими струнами Сливал он песнь любви наш, тихими волнами; Он пел, воспламенен девичьей красотой, И встречу первую с невестой молодой, И взгляды робкие, и лепет торопливый, И буйный пламень свой, и жар ее стыдливый, И грудь лилейную, и шелк ее кудрей, И алые уста, и томный блеск очей. Он пел, — а сердце в нем от неги замирало, Одной невестою, одною ей дышало. И мнилось: для нее, для их святой любви Часы полночные так сладостно текли, Для них вкруг корабля вздымался пар душистый, И сноп серебряный дрожал в лазури чистой Дремотных волн, и звезд лелеяла краса И волны, и эфир, и мрак, и небеса. <1834> ОБМАНУТОЕ СЕРДЦЕ
О ты, ночь моя, ноченька, Ночь ты лунная, ночь морозная, Как тревожишь ты сердце томное, Сердце томное — безнадежное! Страшно мне: мой уголок, Как могила, вкруг чернеет; Разведу я огонек — Дуб трещит и пламенеет, Свет багровый на стенах Чудно зыблется в очах; И дохнуть не смею я, — Тени бродят вкруг меня. О, зачем я рождена Вянуть бедной сиротою! Жизнь моя отравлена Неотступною тоскою; Светлый призрак в тяжком сне На беду являлся мне; Даль мою затмил туман — Сердцу был во всем обман. На заре весны моей Голубка я приучила, Он был друг невиннык дней. О, как я его любила! Снегом белым он сиял, Томно, нежно ворковал; Но, как легкий ветерок, Улетел мой голубок. В бедном садике моем Рдела роза полевая. Любовалась я цветком; Часто, горе забывая, К розе с свежею волной Я бежала в летний зной. Туча бурная нашла — Розу молния сожгла. Был друг милый у меня!.. Ночь, ты знаешь, ты видала, Как в пылу безумном я Друга к сердцу прижимала; Вспомни: он твоей луной Мне клялся, что будет мой. — Но тень бродит... страшно мне! Не душней в могильном сне. О ты, ночь моя, ноченька, Ночь ты лунная, ночь морозная, Как тревожишь ты сердце томное, Сердце томное — безнадежное! <1834> СТАНСЫ
(Из лорда Байрона) Меж дев волшебными красами Пленяя взор, ты дух тревожишь мой, И, нежней музыки над синими волнами, Мне мил, прелестен голое твой. Лишь дивный звук возникнет, — Вдруг океан утихнет; Прельщен безмолвный ток, Не вьется ветерок, И месяц полуночный Дрожит в волне проточной, И томная струя Лениво зыбь колышет И, чуть вздымаясь, дышит, Как сонное дитя. Так сладостный восторг с сердечным умиленьем Тобой, прекрасная, душе плененной дан, И в той же полноте и с тихим тем волненьем, С какими в летний жар струится океан. <1834> УМИРАЮЩИЙ ГЕЙДУК
Иллирийская баллада «Орел ты мой белый! спустися на дол, Слети с поднебесья, мой белый орел! Взгляни: я, Заремба, в крови пред тобой. Бывало, ты помнишь, в боях удалой, Телами пандуров тебя я кормил; Прошу, чтобы службу ты мне сослужил. Потом пусть добычей орлятам твоим С кровавым, с отважным я сердцем моим. Пустую лядунку мою ты схвати И к брату Рамейке скорее лети. Двенадцать зарядов с собой я носил, Двенадцать пандуров я ими убил. Но с ними таился Бенаки-злодей; Бездушный, боялся он сабли моей, — Булат неизменный лишь выхватил я, Он сзади кинжалом ударил меня. Лети, — и родимый за брата отмстит. И вот еще перстень — в нем яхонт горит — И шитый узорно платок мой цветной, Отдай их вернее Милене младой; И станет мой перстень она целовать, А слезы узорным платком отирать». И мчит орел белый в безмолвьи ночном Лядунку и перстень с узорным платком. И к брату Рамейке орел прилетел; Рамейко с друзьями в похмелье сидел, О брате убитом едва потужил, Пустую лядунку откинул, и пил. К прелестной Милене помчался орел, И деву младую он в церкви нашел; И к ней он явился с заветным кольцом, — Милена с Бенаки стоит под венцом. <1834> БАЙРОН В КОЛИЗЕЕ
ОТРЫВОК ИЗ 4-й ПЕСНИ «ЧАЙЛЬД-ГАРОЛЬДА»Лунная ночь. Лорд Байрон бродит один по развалинам Колизея; бьет полночь О время, мертвых украшатель, Целитель страждущих сердец, Развалинам красот податель, — Прямой, единственный мудрец! Решает суд твой неизбежный Неправый толк судей мирских. Лишь ты порукою надежной Всех тайных чувств сердец людских, Любви и верности, тобою Я свету истину явлю, Тебя и взором и душою, О время-мститель! я молю. В развалинах, где ты священный Для жертв себе воздвигло храм, Младой, но горем сокрушенный, Твоею жертвою — я сам. Не внемли, если, быв счастливым, Надменность знал; но если я Лишь против злобы горделивым, И ей не погубить меня, — Тогда в судьбе моей ужасной, Не дай, не дай свинцу лежать На сердце у меня напрасно! Иль также им не горевать?.. О Немезида! чьи скрижали Хранят злодейства, в чьих весах Века измены не видали, Чье царство здесь внушало страх; О ты, которая с змеями Из ада фурий созвала И, строго суд творя над нами, Ореста мукам предала! Восстань опять из бездны вечной! Явись, правдива и грозна! Явись! услышь мой вопль сердечный! Восстать ты можешь — и должна. Быть может, что моей виною Удар мне данный заслужен; И если б он другой рукою, Мечом был праведным свершен, — То пусть бы кровь моя хлестала!.. Теперь я гибнуть ей не дам. Молю, чтоб на злодеев пала Та месть, которую я сам Оставил из любви!.. Ни слова О том теперь, — но ты отмстишь! Я сплю, но ты уже готова, Уж ты восстала — ты не спишь! И вопль летит не от стесненья, — И я не ужасаюсь бед; Где тот, кто зрел мои волненья Иль на челе тревоги след? Но я хочу, и стих мой смеет — Нести потомству правды глас; Умру, но ветер не развеет Мои слова. Настанет час!.. Стихов пророческих он скажет Весь тайный смысл, — и от него На голове виновных ляжет Гора проклятья моего! Тому проклятью — быть прощеньем! Внимай мне, родина моя! О небо! ведай, как мученьем Душа истерзана моя! Неправды омрачен туманом, Лишен надежд, убит тоской; И жизни жизнь была обманом Разлучена, увы, со мной! И только тем от злой судьбины Не вовсе сокрушился я, Что не из той презренной глины, Как те, кто в думе у меня. Обиду, низкие измены, Злословья громкий; дерзкий вой, И яд его шумящей лены, И лютость подлости немой Изведал я; я слышал ропот Невежд, и ложный толк людей, Змеиный лицемерия шепот, Лукавство ябедных речей; Я видел, как уловка злая Готова вздохом очернить И как, плечами пожимая, Молчаньем хочет уязвить. Но что ж? я жил, и жил недаром! От горя может дух страдать, И кровь кипеть не прежним жаром, И разум силу потерять, — Но овладею я страданьем! Настанет время! надо мной, С последним сердца трепетаньем, Возникнет голос неземной, И томный звук осиротелый Разбитой лиры тихо вновь В труди, теперь окаменелой, Пробудит совесть и любовь! <1834> К И. П. МЯТЛЕВУ
На мшистом берегу морском Один, вечернею зарею, Сидишь ты в сумраке ночном, Сидишь — и пылкою душою Стремишься вдаль: на свод небес, Мерцающий в тени сребристой, На взморье, на прибрежный лес С его поляною душистой, На своенравных облаков Летящий хоровод эфирный, На дымные ряды холмов И на луну во тме сапфирной — Задумчиво бросаешь взгляд. О, сколько сердцу говорят Безмолвные красы творенья! Как их пленительны виденья, Одушевленные мечтой! Они таинственного полны. О дивном шепчет бор густой, Шумят о неизвестном волны; Надежду, радость, горе, страх, Тоску о невозвратных днях, Невольный ужас мрачной бездны, Влеченья сердца в мир надзвездный От них, сливаяся с душой, Несет нам голос неземной. И тихо в думу погруженный, Ты взор обводишь вкруг себя, Ты полон жизни вдохновенной, Мечтая, чувствуя, любя. С тобою в дни твои младые Сбылись, сбылись мечты снятые; Благословляя твой удел, Ты оценить его умел. Но так, как буря с синим морем, Так сердце неразлучно с горем; И, может быть, творцом оно Душе светильником дано. Ты счастлив друг, а долетали И до тебя уже печали; И тех давно теперь уж нет, С кем зеленел твой юный цвет. Но кто здесь встретился с тоскою И кто порою слезы льет, Тот озаренною душою Теснее радость обоймет. Но уж пора, и меж дренами — Ты видишь — блещет огонек; Ты встал и скорыми шагами Идешь в родимый уголок; Твое отрадно сердце бьется, Оно в груди твоей смеется: Там ждет тебя и друг, и мать, И дети с милою женою. Любви семейной благодать, О, что равняется с тобою! Так часто я к тебе лечу, Себя обманывая снами, И тихо, тихо между вами Пожить я в Знаменском хочу. Влекомый легкостью природной, Знакомкой резвой юных дней, Почти забыл я, сумасбродный, Что я без ног и без очей; Но их, подругою заветной, Моей мечтою я сберег... Уж я иду в твой сад приветный, Брожу и вдоль и поперек, На божий храм золотоглавый Стремлю я с умиленьем взгляд; Приятен вид мне величавый Боярских каменных палат; Чрез поле, рощи и долины Смотреть с тобой помчался я На взморья зыбкие равнины, На бег неверный корабля И как, надеждою маня, Играет им волна морская. Но, томно берег озаряя, Уж месяц встал — унылых мест Давно друзья, в твое жилище Идем чрез сельское кладбище; Там вижу вновь зеленый крест, — И вспомнил я твою балладу... Ты дал усопшему отраду: Подземный горестный жилен. Уж боле страха не наводит, И в белом саване мертвец В полночной тме теперь не бродит. Но я, мой друг, жалеть готов, Что твой покойник меж гробов Надолго перестал скитаться: Я с ним хотел бы повстречаться; И ты один тому виной, Что он уснул в земле сырой. Быть может, что, летя мечтами Туда, где быть не суждено, Я усыпил тебя струнами. Итак, прости... Скажу одно: О! счастлив тот, кто жизни цену В младые дни уразумел И после бурь нашел в замену Блаженный по сердцу удел; Кто без святого упоенья Очей не взводит к небесам, Лелея мир воображенья, Знакомый, пламенным сердцам; Кто знает, что в житейской доле Любовь — прекрасному венец, И каждый день кто любит боле, Как сын, как муж и как отец. <1834> СТАНСЫ
Настала тень осенней длинной ночи. Крушился я, страданьем утомлен, Искали сна мои печальны очи, Но их давно покинул сладкий сон. И я летал в дали, душою зримой: Младые дни мелькали предо мной В своей красе невозвратимой И с мрачной их внезапною грозой. Но сердце вдруг мечтою возвышенной В груди моей кипит, оживлено, С тревогой дум, надеждой примиренной, Подумал я: несчастье... что оно? Оно — гигант, кругом себя бросая Повсюду страх, и ноги из свинца, Но ярче звезд горит глава златая И дивный блеск от светлого лица. Подавлен тот свинцовыми ногами, Пред грозным кто от ужаса падет, Но, озарен, блестит его огнями, Кто смело взор на призрак возведет. За тяжкий крест получит он замену: Забытый гость счастливцами земли Душой поймет священной дружбы цену И жар святой, таинственной любви. Его удел — живые впечатленья, Житейским сном уж грудь не стеснена, В слезах своих найдет он наслажденья, — Страдальца жизнь высокого полна. Так пыл мечты в прозе красу вам кажет, Быстрее путь в час бури по волнам, — И сколько тайн прекрасных горе окажет Тому, чей дух стремится к небесам! В его душе звук совести яснее, Луч правды чист и бледен страх людской: Он думает, он чувствует сильнее, — Не узником он прихоти мирской. Летучий вихрь равно в полях разносит Ковыль-траву и розовый листок, И якоря, увы! никто не бросит В сияющий, но бурный жизни ток. О жизнь! теки: не страшен мрак могилы Тому, кто здесь молился и страдал, Кто, против бед стремя душевны силы, Не смел роптать, любил и уповал. <1834> К ГОСПОДИНУ АЛЕКСАНДРУ
Весь мир дивит твой дар чудесный, И чародея мне ль хвалить? Но я могу ли позабыть, Как ты, явясь в приют мой тесный, Меня радушно веселил, И хоть от мрака вечной ночи Тебя мои не зрели очи, Ты слух внимательный дивил: Как два охотника кричали, Собаки лаяли, визжали, Как, мужем вдруг пробуждена, Шумела сонная жена И как младенец их единый Заплакал на груди родимой. Всё было чудо, и тебя За то хвалить не в силах я. Но как, беседуя со мною, Ты часто увлекал меня Высокой, ясною душою, С каким приветом каждый раз Твои глубокие познанья, Забавный, умный твой рассказ Мои лелеяли мечтания Бесценной дружбою твоей, — Пребудет в памяти моей. <1834> ДВА СОНЕТА
(Из Петрарка)1
Я к той был увлечен таинственной мечтою, Которую ищу напрасно на земле, И там, где горний мир, она предстала мне Не столь жестокою, еще светлей красою. И молвила она, держа меня рукою: «Хочу, чтоб был со мной в надзвездной ты стране; Я дух крушила твой любви в тревожном сне, И прежде вечера мой день был кончен мною. Блаженству дивному как быть изъяснену! Тебя жду одного и чем тебя пленяла — Мою прекрасную земную пелену». Увы! зачем она речей не продолжала И руку отняла! — мне, ими прельщену, Уж мнилось, что душа на небе обитала. 2
В какой стране небес, какими образцами Природа, оживясь, умела нам создать Прелестный образ тот, которым доказать Свою хотела власть и в небе, и меж нами? Богиня где в лесах иль нимфа над волнами, Чьи локоны могли б так золотом блистать? Чье сердце добротой так может удивлять, Хотя мой век оно усеяло бедами? Мечтатель, пламенный еще, не встретясь с ней, Божественных красот всей прелести не знает, Ни томного огня пленительных очей; Не знает, как любовь крушит и исцеляет, — Кто звука не слыхал живых ее речей, Не зная, как она смеется и вздыхает. <1834> ГОСУДАРЮ НАСЛЕДНИКУ АЛЕКСАНДРУ НИКОЛАЕВИЧУ В ДЕНЬ ЕГО ТЕЗОИМЕНИТСТВА
Надежда русского народа, Звезда полночный страны, Потомок доблестного рода, Под чьей державой свершены Деянья славы! — В день блаженный, В сей день их памяти святой, Наш Невский, наш благословенный Блестят, наследник, пред тобой. И с торжеством возникло пенье, Стремится вера в светлый храм, Царя и русских умиленье Возносит ангел к небесам. Предстал владетель полумира, Кипит блистающая рать, Гранит готов в сени эфира Века, народы удивлять. И гром на суше раздается, И гром бросают корабли, Пылает кровь, и сердце бьется На славу, в честь родной земли. И в их надзвездной горней сени Земную родину любя, — Взгляни! — двух Александров тени С небес взирают на тебя. Владея подданных сердцами, Как благодать их жизнь цвела: Да будут вечно образцами Двух предков славные дела Тебе! Им вслед стремиться должно, — И вслед державного отца Умножь еще, когда возможно, Сиянье русского венца. Один — вождем на бранном поле, В орде народных прав щитом, Велик в боях и в мирной доле, Смирялся духом пред крестом; Он был противников грозою, На светлых невских берегах Венчался славою земною — Нетленной славой в небесах. Другой — как ангел утешенья, На радость взору и сердцам, Был послан небом на спасенье Земле родной, чужим странам; Не устрашен пришельцев тьмою, Спасая край родимый свой, Он спас высокою душою Законы истины святой. Пред ним пал вождь непобедимый, Париж надменный свержен в прах, — И наш орел неотразимый Уж веет на его стенах; Вступил — враждебному народу Блаженство с миром возвратил, И угнетенных царств свободу Пожар московский озарил. Но, преселясь, по царстве славном От нас в удел бессмертный свой, Он ожил в брате нам державном И в той красе, и с той душой. И дух вождя и гражданина Сияет нам в царе младом, И жар священный семьянина, Под светлым благостью венцом. Война вдруг праведно пылает, И новый край России дан, И дерзкий блеск луна теряет, И перейден уже Балкан, И пред Стамбулом он явился, Как божий гнев, с огнем, мечом; Но, милосерд, остановился И удержал в деснице гром. О! славен тот, кто в ратном поле Мечом побед войну пресек, — Но тот славней, кто на престоле И мудрый царь, и человек, Кто льет щедротой дни златые И в сердце кто хранить возмог Те добродетели святые, Который образом сам бог! И я, колени преклоняя, Я чувства родины делю, За венценосца Николая Всех благ подателя молю; И за царицу, нашу радость, Любовь его бесценных дней, И за твою святую младость — Весны и радуги ясней. И сердце русское трепещет, Народной славою кипит, — Она, как солнце, всюду блещет, Везде и всем благотворит. Творец всего, услышь моленье! Храни и царство, и царя, Надеждам дай благословенье! О! с нами бог!.. ура, ура! 30 августа 1834 ТРЕВОЖНОЕ РАЗДУМЬЕ
Море синее, море бурное, Ветер воющий, необузданный, Ты, звезда моя полуночная, — Ах, отдайте мне друга милого! Где он? где? скажи мне, море; Чем в далекой стороне Он свое лелеет горе? Всё ли помнит обо мне? Днем меня ли ищут очи, Я ль одна в его мечтах, И меня ль во мраке ночи Видит он в тревожных снах? Ты, всегда везде летая, Ветер, ветер, знаешь всё: Заставил ты, как, вздыхая, Шепчет имя он мое? Как, в раздумье и печальный, Жадный взор стремит к волнам И мой локон, дар прощальный, Жмет к пылающим устам? Светлый друг тоски мятежной, Полуночная звезда! Будь вожатою надежной, Нашей радостью всегда; Ты пред ним святой красою Знаком будь любви моей... Если ж он пленен другою, О звезда! затмись скорей! Скоро год уже промчится, Как со мной расстался он, А в разлуке часто снится Поневоле страшный сон. Дух сомненье сокрушило: Мне ль измену пережить? — Лучше то, что сердцу мило, Потерять, а не делить. Но я верю, я мечтаю, Что я с ним соединюсь, Я волненье дум стесняю, — Я измены не боюсь; Чуть коснется страх случайный — Я маню надежду вновь... Есть у сердца вестник тайный: Не обманет он любовь! Море синее, море бурное, Ветер воющий, необузданный, Ты, звезда моя полуночная, — Ах, отдайте мне друга милого! <1835> НЕВЕСТА
ЭлегияВольное подражание Андрею Шенье О, что сбылось с тобой, невеста молодая? Увы! погибла ты, о радости мечтая! Она уже в тог край несется кораблем, Где ждет ее любовь с ей милым женихом; Где, песен свадебных услыша хоры, Он встретил бы ее пленительные взоры. Заботливой рукой под ключ положено В узорных кружевах ночное полотно, И дивный аромат дли локонов небрежных, И радужный жемчуг для персей белоснежных. В раздумье сладостном и негой смущена, Прелестная стоит на палубе одна, Пленяясь ярких волн блестящей синевою И полуночных звезд таинственной красою; Но вихрь вдруг налетел и, вьяся в пеленах, Схватил ее, помчал, — она уже в волнах! Она уже в волнах, невеста молодая! Уж над прекрасною шумит волна морская! Один лишь тихий стон был вестью роковой О жалкой участи любви ее земной; И волны подняли, клубяся, вой унылый Над раннею ее холодною могилой. Увы! желанных дней прекрасной не видать! Невеста!.. жениху тебя уж не встречать! Утратил он с тобой любви своей надежду. Не наряжалась ты во брачную одежду, Не билась грудь твоя под светлым жемчугом, И — не украсила ты локоны венцом. <1835> МАЛЬВИНА
Цвела лилея полевая, Как яркий снег бела, нежна, Красой душистою пленяя, Цветком любви наречена. Долина ею любовалась, Журчал приветно светлый ток, Пчела к цветку не прикасалась, Ее лелеял ветерок; Но буря вдруг, вдали чернея, Одела мраком небеса, — И с корнем вырвана лилея, Поляны милая краса. Веселье взоров миновалось, Уже лил ей не видать! Листочка даже не осталось Ее удел нам рассказать! Цвела Мальвина молодая Ясней лилеи полевой, В красе воздушной девы рая — Любви пленительной звездой. В прелестном образе светлело Душе понятное в мечтах, И сердце нежное горело В ее задумчивых очах. Но тщетно витязи искали Соединиться с ней венцом: Какой-то дивный мрак печали Таился в сердце молодом. Она, как будто жить не смея, Простяся с радостью земной, — Сама прекрасная лилея, Уже встревожена прозой. Иль грудь предчувствием теснима? Бедой ли призрак ей грозил? Изменой ли какой крушима? — Но светлый ум в ней страх затмил. И ей ужасна тень ночная, Она забыла сладкий сон, И всё, тоскуя и мечтая, Глядит на лунный небосклон. И бедную тоска убила! И уж прелестной девы нет! Взяла холодная могила Младого сердца нежный цвет. И что безмолвный гроб скрывает, Чем жизнь была отравлена, — Увы, быть может, только знает Одна полночная луна! <1835> К НЕВЕРНОЙ
Когда прощался я с тобою И твой корабль стремимся в путь, — Какой ужасною тоскою Моя тогда стеснялась грудь! Унылой мрачностью оделось Души цветущей бытие, И мне, безумному, хотелось Всё сердце выплакать мое. Кто б мне сказал, что роковая Пора минует и что мне Тужить, об ней воспоминая Как о прекрасном, милом сне? И то сбылось — и ты явилась, Опять пленительна красой; Но уж любовь не возвратилась, Ни радость жизни молодой. Когда опять взыграли волны С назад плывущим кораблем И прибежал я, неги полный; В восторге сладостном моем Когда душа моя кипела, Бледнел, дрожал, смущался я, — Ты не краснела, не бледнела, Взглянула просто на меня. С тех пор простился я с мечтами, Смотрю в слезах на божий свет; За ночью ночь и день за днями Текут, текут, — а жизни нет. Одно лишь в памяти унылой — Как наша молодость цвела, Когда прелестною, счастливой Ты для меня и мной жила. Бывало, пылкою душою Я всё, что свято, обнимал, И, быв твоим, любим тобою, Я сам себе цены не знал; Но розлил взгляд твой безнадежный Могильный холод вкруг меня, — Он оправил в груди мятежной Весь жар небесного огня. И мрачной томностью крушимый, Не знаю я, как с серящем быть, И образ, так давно любимый, Боюсь и помнить, я забыть. В тревоге дум теряя силы, Почти без чувств скитаюсь я, Как будто вышел из могилы, Как будто мир не для меня. Хочу, лишен всего, что мило, Страшась сердечной пустоты, — Чтоб мне хоть горе заменило Всё то, чем мне бывала ты, Чтоб об утраченной надежде Душой взбунтованной тужил; Хоть нет того, что было прежде, Но я б по-прежнему любил. <1835> ТОСКА
Rotta e l'alta Colonna.[94]
Прекрасная колонна пала, И лавр зеленый мой увял; А лишь об них душа мечтала, И я, томясь, отрады ждал! Их не найду, в моем я горе, В холодных, пламенных странах, Ни в бурном африканском море, Ни в светлых Индии волнах. Надежд моих уж я лишился, И смерть без жалости веяла И то, чем в жизни я гордился, И то, чем жизнь моя цвела. Обширной областью земною, Блестящим княжеским венцом, Несметной золота ценою, Восточным ярким жемчугом — Нигде, ничем тоске не можно Утраты сердца заменить; В уделе горестном лишь должно Всю жизнь страдать и слезы лить. О, наша жизнь, которой сладость Манит обманчивой красой! В чем столько лет мы зрели радость, — Минутой рушится одной. <1835> СОНЕТ
Вольное подражание Вордсворту Прелестный вечер тих, час тайны наступил; Молитву солнце льет, горя святой красою. Такой окружена сидела тишиною Мария, как пред ней явился Гавриил. Блестящий свод небес уж волны озарил! Всевышний восстает, — внимайте! бесконечный, Подобный грому, звук гремит хвалою вечной Тому, кто светлый мир так дивно сотворил. О милое дитя! о по сердцу родная! Ты думой набожной хотя не смущена, Со мной гуляя здесь, — но святости полна; Невинностью своей живешь в блаженстве ран, Ты в горний тайный храм всегда летишь душой, И бог, незрим для нас, беседует с тобой. <1835> ЭЛЕГИЯ
О ты, звезда любви, еще на небесах, Диана, не блестишь в пленительных лучах! В долины под холмом, где ток шумит игривый, Сияние пролей на путь мой торопливый. Нейду я похищать чужое в тме ночной Иль путника губить преступною рукой, Но я люблю, любим, мое одно желанье — С прелестной нимфою в тиши найти свиданье; Она прекрасных всех прекраснее, милей, Как ты полночных звезд красою всех светлей. <1835> ПЛОВЕЦ
В груди моей стесняя горе, Разбитый бурею пловец, На синее смотрю я море, Как бы на жизнь смотрел мертвец; Но поневоле, думы полный, Внезапной страшною грозой, Когда мой челн губили волны, Влекомый яркою звездой. Увы! не мой один волнами Челнок надежды погублен, И в даль неверную звездами Не я один был увлечен! И кто тревогой не смущался, Желанной цели достигал, С мечтой любимой не прощался, Кто слез долину миновал? Когда бы ты из волн сердитых, О море! выкинуть могло Всё то, что в кораблях разбитых Высоких дум и чувств легло; Когда б из бездны кто явился, Погибших повесть рассказал, — То б мир, быть может, изумился О том, чего никто не зная. Как много в участи мятежной, Быв жертвой неизбежных бед, Тоской увяли безнадежной, И уж давно пропал их след! О, много, много перл огнистых На дне морском погребено, И много веяний душистых В эфирной тме утаено! И сколько светлых упований, Оторванных налетом гроз, И сердца радостных мечтаний, Истлевших от горючих слез! И тайны чудного условья Меж дум небесных и страстей — Одно лишь знает изголовье И мрак томительных ночей. <1835> СЕЛЬСКАЯ ЭЛЕГИЯ
В тиши села уединенной Младой страдалец грустно жил, И, долгой мукой утомленный, Он добрым людям говорил: «Уж в церковь нашего селенья Вас призывают на моленья, В вечерний колокол звоня; Молитесь богу за меня. Когда ж начнет дубрава тмиться, Туманы лягут над водой, Тогда скажите: «Не томится Теперь страдалец молодой». Но вы меня не забывайте, В унывных песнях поминайте И, слыша звон с кончиной дня, Молитесь богу за меня. Пред хитрой, злобной клеветою Я дам всю жизнь мою в ответ, И с непорочною душою Без страха я покину свет. Не долог был мой путь унылый, — В моей весне уж над могилой Стою в слезах; к ней взор склоня, Молитесь богу за меня. Мой милый друг, мой друг прекрасный! Я думал долго жить с тобой; Но, жертвою мечты напрасной, Мой век минутой был одной. О! сердца нежного тревогу Простите ей; молитесь богу, Услыша звон в мерцанье дня, И за нее, и за меня». <1835> НОЧЬ РОДИТЕЛЬСКОЙ СУББОТЫ
Баллада Не чудное и ложное мечтанье И не молва пустая разнеслась, Но верное, ужасное преданье В Украйне есть у нас: Что если кто, откинув все заботы, С молитвою держа трехдневный пост, Приходит в ночь родительской субботы К усопшим на погост, — Там узрит он тех жалобные тени, Обречено кому уже судьбой Быть жертвами в тот год подземной сени И кельи гробовой. Младой Избран с прекрасною Людмилой И перстнем был и сердцем обручен; Но думал он, встревожен тайной силой, Что наша радость — сон. И вещий страх с тоской неотразимой, Волнуя дух, к нему теснится в грудь, И в книгу он судьбы непостижимой Мечтает заглянуть; И, отложив мирские все заботы, С молитвою держа трехдневный пост, Идет он в ночь родительской субботы К усопшим на погост. Повсюду мрак, и ветер выл, и тмилась Меж дымных туч осенняя луна; Казалось, ночь сама страшилась, Ужасных тайн полна. И уж давно Избран под темной ивой Сидел один на камне гробовом; Хладела кровь, но взор нетерпеливый Во мгле бродил кругом. И в полночь вдруг он слышит в церкви стоны, И настежь дверь, затворами звуча, И вот летит из церкви от иконы По воздуху свеча; И свой полет мелькающей струею К гробам она таинственно стремит, И мертвецов вожатой роковою В воздушной тме горит. И мертвые в гробах зашевелились, Проснулись вновь подземные жильцы, И свежие могилы расступились — И встали мертвецы. И видит он тех жалобные тени, Обречено кому уже судьбой Быть жертвами в тот год подземной сени И кельи гробовой; Их мрачен лик, и видно, что с слезами Смежен их взор навеки смертным сном... Ужель они увядшими сердцами Тоскуют о земном? Но в божий храм предтечей роковою Воздушная свеча уж их ведет, И в мертвых он под белой пеленою Невесту узнает; И тень ее, эфирная, младая, Еще красой и в саване цвела, И, к жениху печальный взор склоняя, Вздохнула и прошла. И всё сбылось. Безумец сокрушенный С того часа лишен душевных сил, Без чувств, без слез он бродят изумленный, Как призрак, меж могил, И тихий гроб невесты обнимает И шепчет ей: «Пойдем, отойдем к венцу...» И ветр ночной лишь воем отвечает Живому мертвецу. <1835> ОТПЛЫТИЕ ВИТЯЗЯ
На каменной горе святая Обитель инокинь стоит; Под той горой волна морская, Клубяся, бурная шумит. Нежна, как тень подруги милой, Мелькая робко в облаках, Луна взошла, и блеск унылый Дрожит на башнях и крестах. И над полночными волнами, Рассеяв страх в их грозном сне, Она жемчужными снопами Ложится в зыбкой глубине. Корабль меж волн, одетых мраком, Был виден, бурям обречен. И уж фонарь отплытья знаком Был на корме его зажжен. Там бездны тайной роковою Судьба пловцов отравлена, А здесь небесной тишиною Обитель инокинь полна. Пловец крушится, обнимая Весь ужас бед, — надежды тень; А здесь отшельница святая Всю жизнь узнала в первый день. Но есть за мирными стенами Еще любви земной обман; Сердца, волнуемы страстями, Страшней, чем бурный океан! На камне пред стеной угрюмой, Один в безмолвии ночном, Встревожен кто-то мрачной думой Сидит, таяся под плащом. Он молод, но следы печали, Тоска и память черных дней На бледном лике начертали Клеймо губительных страстей. И вдруг лампада пламенеет В убогой келье на окне, И за решеткою белеет Подобье тени при огне. — И долго... Но уж миновала Ночная мгла, и в небесах Румяная заря сияла, — Исчезли призраки и страх. И виден был далеко в море Корабль, и вдаль он путь стремил, И уж пловца младого горе Лишь воздух влажный разносил. <1835> ВИТЯЗЬ
Му good, my guilt, my well, my woe,
Му hope on high, my all below.
Byron[95] Скажи мне, витязь, что твой лик Весною дней темнее ночи? Ты вне себя, главой поник, Твои тревожно блещут очи, Твой пылкий дух мрачит тоска. Откуда ты? — «Издалека». О, вижу я, младая кровь Кипит, волнуема отравой; Крушит ли тайная любовь? Вражда ль изменою лукавой? Черна бедами жизнь твоя? Кто твой злодей? — «Злодей мой — я». И дико витязь кинул взор На тмой покрытую долину; Мятежной совести укор Стеснял душу его кручиной; Он изумлялся; мнилось, он Какой-то видит грозный сон. И вдруг он молвил: «В небесах Страшнее волн клубятся тучи, И с мертвецами в облаках Ужасно воет вихрь летучий; Как сердце с язвою любви — Взгляни — меж них луна в крови! И буря носит дальний звон И веет мне напев унылый. Склонись к траве: подземный стон, Увы, не заглушён могилой! И тень ее во мгле ночной Летит под белой пеленой. О Вамба! ты была моей, Цвела в любви, краса младая, Но буйный пыл, но яд страстей, Но жизни тайна роковая, Ревнивый мой, безумный жар — Свершили пагубный удар. И с ней не разлучаюсь я. Недавно мчался я горою, Где замок, колыбель моя, С своей зубчатою стеною... Он освещен, она в окне, Она рукой манила мне. Вчера я, грешный, в божий храм Вошел, ищу в тоске отрады. И близ иконы вижу там При тусклом зареве лампады: Она, колена преклоня, Стоит и молит за меня. Горит война в святых местах. Хочу не славы — покаянья! Я с ней в нетленных небесах Хочу последнего свиданья. Она простит...» И свой кинжал К устам он в бешенстве прижал. Он шлем надел, схватил он щит, На борзого коня садится, И чудный взор к звездам стремит, И вдаль на бой кровавый мчится; Но с боя из земли святой Не возвратился в край родной. <1836> ТАЙНА
Баллада В лесу прибит на дубе вековом Булатный щит, свидетель грозных сеч; На том щите видна звезда с крестом, А близ щита сверкает острый меч. И свежую могилу осеняет Тенистый дуб, и тайны роковой Ужасен мрак: никто, никто не знает, Кто погребен в лесу при тме ночной. Промчался день, опять порой урочной Ночь темная дубраву облегла; Безмолвно всё, и медь уж час полночный На башне бьет соседнего села. И никогда страшнее не темнела Осення ночь: она сырою мглой Дремучий лес, реку и холм одела — Везде покров чернеет гробовой. Но меж дерев багровый блеск мелькает, И хрупкий лист шумит невдалеке, И факел уж вблизи дуб озаряет: Его чернец в дрожащей нес руке. К могиле шел отшельник престарелый, И вместе с ним безвестно кто, в слезах, Идет, бледней своей одежды белой; Печаль любви горит в ее очах. И пел чернец по мертвом панихиду, Но кто он был — чернец не поминал; Отпел, вдали сокрылся он из виду, Но факел всё в тени густой мерцал. На свежий дерн прекрасная упала И, белую откинув пелену, Потоки слез по мертвом проливала, Могильную тревожа тишину; И, вне себя, вдруг очи голубые На щит она внезапно подняла И, локоны отрезав золотые, Кровавый меч их шелком обвила; Безумья яд зажегся в мутном взоре, Сердечный вопль немеет на устах. Она ушла, и лишь в дремучем боре Таинственный один остался страх; И меж дерев уж факел не мерцает, Не шепчет лист, и тайны роковой Ужасен мрак: никто, никто не знает, Кто погребен в лесу при тме ночной. <1836> ДУБ
Краса родной горы, с тенистыми ветвями, И крепок и высок являлся юный дуб; Зеленые кусты с душистыми цветами Кругом его растут. Игривый ручеек отрадной свежей влагой, Струяся близ него, приветливо шумел, И мощный сын дубрав с какою-то отвагой Чрез поле вдаль смотрел. И, младостью цветя, грозы он не боялся — От гроз живей весна, меж туч ясней лазурь Сверканьем молнии и громом любовался, Дышал под свистом бурь. Любили юноши и сельские девицы Под тень его ходить; и сладко там певал Полночный соловей, и алый блеск денницы Их в неге заставал. И, видя вкруг себя во всем красу природы, Он думал, что ему она не изменит, И дерзостно мечтал, что ветер непогоды К нему не долетит. Но вдруг небесный свод оделся черной тучей, И ливнем хлынул дождь, и буйный ураган, Клубяся, налетел, взвивая прах летучий, И дол покрыл туман. Зеленые кусты с душистыми цветами Он с корнем вырывал, и светлый ручеек Закидан был землей, каменьями и пнями, — Исчез отрадный ток. Гром грянул, молния дуб крепкий опалила; Дуб треснул, но грозой он не был сокрушен: Еще осталась в нем стесненной жизни сила, Хоть вянуть обречен. Отрадной влаги нет, и нет земли родимой, Где буйно вырос он, красуясь меж долин; На голой уж горе теперь, судьбой гонимый, Остался он один. Увы, надежды нет, и стрелы роковые Бедой отравлены, всё рушат и мертвят; Одни лишь небеса, как прежде голубые, Над гибнущим блестят. И начал сохнуть дуб; но, к долу не склоненный, Он, ветви вознося, казал их облакам, Как будто бы своей вершиной опаленной Стремился к небесам. <1836> ЖНЕЦЫ
Однажды вечерел прекрасный летний день, Дышала негою зеленых рощей тень. Я там бродил один, где синими волнами От Кунцевских холмов, струяся под Филями, Шумит Москва-река; и дух пленялся мой Занятья сельского священной простотой, Богатой жатвою в душистом тихом поле И песнями жнецов, счастливых в бедной доле. Их острые серпы меж нив везде блестят, Колосья желтые под ними вкруг лежат, И, собраны жнецов женами молодыми, Они уж связаны снопами золотыми; И труд полезный всем, далекий от тревог, Улыбкою отца благословляет бог. Уж солнце гаснуло, багровый блеск бросая; На жниве кончилась работа полевая, Радушные жнецы идут уже домой. Один, во цвете лет, стоял передо мной. Его жена мой взор красою удивляла; С младенцем радостным счастливая играла И в кудри темные вплетала васильки, Колосья желтые и алые цветки. А жнец на них смотрел, и вид его веселый Являл, что жар любви живит удел тяжелый; В отрадный свой приют уже обирался он... С кладбища сельского летит вечерний звон, — И к тихим небесам взор пылкий устремился: Отец и муж, душой за милых он молился, Колена преклонив. Дум набожных полна, Младенца ясного взяла его жена, Ручонки на груди крестом ему сложила, И, мнилось, благодать их свыше осенила. Но дремлет всё кругом; серебряный туман Таинственной луной рассыпан по снопам, Горит небесный свод нетленными звездами, — Час тайный на полях, час тайный над волнами. И я под ивою сидел обворожен, И думал: в жатве той я видел райский сон. И много с той поры, лет много миновало, Затмилась жизнь моя, — но чувство не увяло. Томленьем сокрушен, в суровой тме ночей, То поле, те жнецы — всегда в душе моей; И я, лишенный ног, и я, покинут зреньем, — Я сердцем к ним стремлюсь, лечу воображеньем, Моленье слышу их, — и сельская чета Раздумья моего любимая мечта. <1836> ВЫБОР
Фантазия Кн. П. Г. Гагарину
У девы милой и прелестной, Невинной радости ясней, Морей восточных перл чудесный Блестит один среди кудрей; Всех роз свежее, роза нежно Припала к груди белоснежной; И, чистою пленен красой, Вблизи, с улыбкой неземной, Чело увенчано звездами, — Хранитель ангел предстоял И тихо белыми крылами Младую деву осенял. «Когда с непостижимой силой, — Мне молвила она, — о милый! Ты мог бы сделаться другим Восточным перлом, розой алой Иль светлым ангелом моим; Но, полон всё любви бывалой, В чьем виде, избранном тобой, Явился б ты передо мной?» — «Я был бы ангел твой хранитель! Но, может быть, небесный житель За негу чувств, за нрав живой С тобою ссорится порой, — То пусть я розою душистой, Пока цветку не увядать; Потом хочу как перл огнистый На девственном челе сиять. О, будь лишь мне дано судьбою Всё быть твоим, всё быть с тобою!» Но вдруг той нет, с кем сердцем жил, — Красу и счастье гроб схватил. Мой дух крушим, убит мученьем, Безумье мрачное зажглось, Затмились думы искушеньем: Увы, что с ней теперь сбылось?.. И слезы с пламенной мольбою Я лил денной, ночной порою. И раз, едва алел восток, Явился белый голубок; За ним от радужного мира Летит ко мне струя эфира, — И сердцу весть была дана, Что выше звезд уже она. О ты, страдающих спаситель, Возьми меня, возьми скорей! Подруги радостной моей Да буду ангел я хранитель! Святи любовь младых сердец В любви твоей, любви творец! <1836> ПОЭТ И БУРЯ
(Из поэмы «Jocelyn»[96] Ламартина) О дивный Оссиан! мечтая о туманах, Об Инисторовых таинственных курганах, И песнь твоя в душе, и с арфою в руках Когда зимой бродил в дремучих я лесах, Где буря и метель, бушуя, слух страшили И, словно мертвецы, в поляне темной выли; Где, волосы мои вздымая, вихрь шумел, Над бездной водопад от ужаса ревел И, сверженный с небес над длинными скалами, Бил пеной мне чело и вопль бросал струями; Где сосны, сыпля снег, дрожали, как тростник, И ворон подымал над их снегами крик, И мерзлый где туман с утеса веял мглою, И, как Морвена сын, я был одет грозою, — Там, если молния разрежет вдруг туман Иль солнце мне блеснет украдкой меж полян И влажный луч его, в усильях исчезая, Откроет ужас мне, пространство озаряя, — То, им оживлена, и дикостью степной, И свежим воздухом, и святостью ночной, И сокрушенных сосн глухим под бурю треском, И на главе моей мороза снежным блеском, — Органа звонкого душа была звучней. И было всё восторг и упоенье в ней; И сердце, сжатое в груди для чувства тесной, Дрожало вновь, и слез источник был небесный. И робко слушал я, и руки простирал, И, как безумный, я бор темный пробегал, Мечтая вне себя, во тме грозы летучей, Что сам Иегова несется в бурной туче, Что слышу глас его в тревоге громовой, Который мчит в хаос грозы протяжный вой. Я облит радостью, любовью пламенею И, чтоб природу знать, живой сливаюсь с нею; Я душу новую, я чувств хочу других Для новой прелести восторгов неземных! <1836> ЭРМИНИЯ НА БЕРЕГАХ ИОРДАНА
