Стихийное бедствие

— Не давать слова! Без ее слов обойдемся.

— Нельзя давать потачки.

— Драть надо, драть.

— Ну, че вы орете-то, как на базаре? — вдруг как-то слишком громко кинула Нютка. — Вам чего, уже и слово мое мешает?

— Пусть говорит. Уши, поди, не завянут.

— Вы рожденные ползать, вот кто вы, — крикнула Нютка, — а я летать хочу.

— Ну сказанула. Теперя уши уж точно завянут.

— Я летать хочу, — повторила Нютка с металлическими нотками в голосе, — отец меня уж драл, чуть трость свою не обломил, а толку? Все одно хочу летать. Все одно пойду в стрюардессы. И чего вы так взъелись-то? Ведь же стюардесса — это родная сестра проводницы.

— Ой, родная сестра — ну, договорилась!

— Ну пусть двоюродная, но сестра же! Поймите, мечта у меня есть. С детства летать хочу. Во сне летала, теперь хочу в самом деле. Хочу землю поглядеть.

— Так на железных дорогах-то не увидишь, что ли?

— Э, это не то. Мне другой масштаб нужен. Чтоб далеко видать…

— А я, Агафон Терентьич, вот что предлагаю, — решительно встала тетя Паша, — думаю, замуж ее надо, а? Тогда вся дурь у нее в детей уйдет, в хозяйство. С дитем на руках не полетаешь.

— Да кто ее возьмет, стюардессу? Даже на слух неприлично выговаривать.

(Тут автор приносит извинения за некоторые недипломатические выражения, слетающие с уст героев в пылу полемики.)

— А я так думаю, — врезался в распрю Агафон, — что надо ставить вопрос шире и глубже. Кто такие мы с вами? Мы это как красные кровяные тельца в стальных артериях страны. Мы та самая заварка, без которой любой чай останется простым кипятком. Мы носители чистоты в вагонах… В нашу среду должны попадать только лучшие из лучших. Вы все должны запомнить, что мы не шушера какая-то, мы особый народ. А наше Прищепино — такой же центр, как для ткачей Иваново, для стеклодувов Гусь-Хрустальный или Тольятти для автостроителей. И мы никому не позволим…

— Позволишь! — выкрикнула язва-дочь.

Агафон смешался. Весь публицистический пыл его тут же улетучился. И тут руку поднял Спиридон из спального — белая кость. Интеллигентно, без базара взял себе слово.

— Ладно, пусть себе кудахчет. Покудахчет и перестанет. И не таким крылышки подрезали.

Нютка гордо передернула плечом и пошла прочь к выходу. И тут… Не знаю, показалось ли, нет ли, но взмахнула вдруг руками Нютка, оторвалась от пола и… поплыла, полетела. Чтоб глаза мои лопнули, полетела!

Все, кто был в зале, онемели.

ХИРУРГИЧЕСКОЕ ВМЕШАТЕЛЬСТВО

Никогда нельзя нарушать природный баланс. Иной раз хлопнешь себя по лбу, убьешь комара, а потом маешься целый день сам не свой, подсчитываешь последствия… Ведь комар — это пища для лягушек. А голодная лягушка уже не так питательна для аиста. И аисту на пустой желудок до теплых краев лететь тяжелее… Попробуйте сами после паршивой столовой руками помахать — далеко ли вы улетите?.. Короче говоря, может так получиться, что на следующий год такой аист-дистрофик к нам уже не вернется. И лягушки расплодятся, как кролики. И всех комаров слопают и за невинных животных примутся… Да разве можно все последствия предугадать?

Так и у нас с Макаркиным получилось… A-а, думали мы, что нам Макаркин, что он один может?

Позванивал иногда, заходил редко. Вроде бы и ничего особенного из себя не представлял. Но оказалось, что и он в природном балансе что-то такое уравновешивает…

Я его знал плохо. Так, приходили от него люди. Очень бывали уважаемые люди. Один заслуженный деятель не то искусств, не то техники, один кандидат не то каких-то наук, не то в мастера спорта, два поэта не то песенника, не то пародиста. Приходили, приносили записки, иногда говорили устно: я, мол, от Макаркина. Ну я, понятно, помогал им, чем мог. Все-таки заслуженные деятели, кандидаты, поэты… Заслужили свое — почему не помочь?

Мне лично Макаркин никаких особых услуг не оказывал. Один раз только, помнится, достал какие-то билеты куда-то для жены не то в театр, не то на самолет…

И только когда хватила его эта болезнь… Кстати, какая-то чудная болезнь. Я о такой болезни и не слыхивал. От любой болезни могу достать лекарство, а от этой никакие лекарства не помогали. Потребовалось, я слышал, хирургическое вмешательство.

Конечно, Макаркин сильно суетился по жизни, но кто из нас не суетится?.. Ну, крутился, звонил, бегал, доставал, обещал, выколачивал, устраивал, химичил… Кого сейчас этим удивишь? Многие крутятся и устраивают, но чтоб от этого заболеть?!

Говорят, перенапряжение у него, стресс. Я себе стресс этот самый представляю, как нокдаун изнутри… Но разве может быть нокдаун от телефонных звонков и обещаний?..

Говоря по-простому, Макаркин повредился. Что-то у него там в голове сместилось.

И была над ним операция. Черепок ему вскрыли, что-то там починили, поправили, а когда обратно гайки закрутили, был Макаркин уже совсем другим человеком. Отрегулировали ему там какие-то центры…

Вышел он из больницы — и прошлую жизнь, как бритвой… Знакомых перестал узнавать, добра не помнит.

Это не сразу, понятно, обнаружилось. Все же полагали, что он словно комар, а у него голова оказалась не голова, а диспетчерская.

Ему на дом звонки, просьбы, сложно-подчиненные предложения, а с него как с гуся вода. Тут вокруг него дела закручиваются, все кипит, а ему хоть бы хны.

Стали к родственникам апеллировать: мол, повлияйте, уже средства вложены, а машина вхолостую гудит, потому как одна шестеренка — Макаркин — крутиться не желает.

А родственники сами не бельмеса: они раньше как сыры в масле катались, горя не знали, а тут он словно бы не понимает их чаяний, то есть чего от него хотят. Словно бы у него какой-то иммунитет к связям появился!..

Вы это поймите, это уже серьезное положение, чрезвычайное. Тут не до смеха. Тут уже буквально вся экономика останавливается.

Оказывается, теперь неизвестно, кто кому должен звонить, чего обещать, кому словечко замолвить и, больше того, каким способом выплатить полагающееся вознаграждение. За услуги. При чем тут деньги? Разве в деньгах счастье? Деньги вообще ничего в жизни не решают, так только — душу успокаивают…

Так вот оказалось, что один Макаркин все это знал: кому, что, когда и сколько… А без его помощи вдруг все наши дела остановились… Напрасно вы представляете нас себе преступным миром. У нас ведь нет организованной преступности. Мы же все на службе находимся. И наши «дела» — это так, вроде хобби.

Мы не организованы, но взаимосвязаны. Главное в наших отношениях — услуги. Еще раз повторяю — не деньги, а услуги. Обещания всякие, доставания, устраивание… А деньги нам не нужны. Нам зарплаты хватает…

Но взаимосвязь необходима.

Я уже говорил, что с Макаркиным я особых взаимоотношений никогда не поддерживал. Они у нас еле теплились… Но вот и меня, так сказать, приспичило.

Подросла у меня дочь. Подросла до критического возраста. Пришла пора отдавать ее в тот или иной институт.

Личных связей на сей счет у меня недобор был, и решил обратиться я к Макаркину. К Макаркину, который уже после болезни был… А я тогда еще не знал, какие у него осложнения после хирургического вмешательства, и стал одну за другой оказывать ему услуги. Это чтобы он почувствовал себя обязанным… Не буду говорить, во сколько мне это обошлось. Для меня не это главное. Главное, чтоб дочь…

Но вот подошла пора приемных экзаменов, и тут я узнал с ужасом, что Макаркин, извините за выражение, и не думал чесаться!.. Меня, естественно, охватило справедливое чувство негодования.

Но такое чувство, как оказалось, охватило не только меня. Люди, которые возлагали на Макаркина определенные надежды, но при этом жестоко просчитались, решили собраться вместе и потребовать от него выполнения своих функций. Нельзя же допускать, чтобы из-за одного недобросовестного человека нарушалась целая система добрых услуг.

Нас собралось целое общее собрание. Мы обсудили запущенное состояние дел, гневно осудили виновного во всем Макаркина… Надо сказать правду, он после операции в самом деле ничего не соображал. Слушал прения и не подавал реплик.

Мы потому и пришли к вам, светилу нейрохирургии, за консультацией. Скажите по совести, нельзя ли вернуть нашему знакомому мозговые центры со всеми утраченными связями и знакомствами?

Конечно, мы знаем, что нервные клетки не восстанавливаются, но нельзя ли в виде исключения, так сказать, в порядке личного одолжения… Вы ж понимаете, что мы в долгу не останемся.

СТАРШИЙ ЮМОРИСТ

— Пятый месяц завод никак не может выбраться из прорыва, — директор был тих и печален, — и главное, каких-то особых, аварийных причин нет, все мелочи, но не тянем план, и точка.

Директор нажал кнопку на столе и вызвал секретаршу:

— Дина Павловна, у вас не найдется закурить?

Дина Павловна привычно достала сигарету из-за уха, подала ее директору и вышла.

— Мы тут посоветовались, — директор закурил, — и решили пригласить к нам на работу вас.

— Меня? — удивился сидевший в кресле. — На производство? Но я же просто юморист…

— Будете старший юморист.

— Но, наверно, нет такой единицы в штатном расписании?..

— А мы вас возьмем на должность старшего экономиста.

— Много я вам наэкономлю…

— Для вас работы хватит. На первый случай подстегнуть отстающих колкими эпиграммами. Я ваши колкости очень уважаю.

— Колкости? Вы имеете в виду репризы? То есть остроты…

— Нет, колкости. Между словами… — директор опять потянулся к кнопке. — У нас, знаете, когда рабочие двигают что-нибудь тяжелое, тоже всегда колкости употребляют. Но уже вслух…

На звонок снова явилась секретарша.

— Дина Павловна, передайте начальнику отдела кадров, чтобы он оформил товарища сатирика к нам в штат.

Директор обернулся к сатирику:

— А вы пройдитесь пока по цехам. Может, чего подберете для фельетона или как там у вас это называется…

Не успел новоявленный «старший юморист» выйти из здания заводоуправления, как о его зачислении в штат и выходе за сбором материалов для фельетона знали все начальники цехов. Об этом по секрету (и по телефону, разумеется) оповестила всех Дина Павловна. Она была при директоре вроде пятой колонны и за небольшую мзду — коробку конфет к праздникам — держала начальников цехов в курсе всех событий.

— Он что, совсем? — покрутил у виска начальник цеха полуавтоматов Полуянов, имея в виду директора. — Этот же юморист нас может окончательно с грязью смешать. С фельетонами в наше время шутки плохи.

— Да что они, юмористы-сатирики, могут? — махнул рукой начальник цеха тонкого литья. — Ну выпустят «колючку» с карикатурой… Кто сегодня на это дело внимание обращает?

— Нет, ну почему? — начальник токарного цеха был отъявленный оптимист. — Даже шуты у короля и те говорили порой с трибуны на собрании очень горькую правду в глаза. А правда, даже очень горькая, вещь полезная. Как английская соль.

Тем временем известный в городе юморист-сатирик Федор Беляков задумчиво шел по заводскому двору. Он размышлял о возможностях сатиры, о силе острых слов, которые директор почему-то называл колкостями, о должности старшего юмориста и ее месте в общей сфере производства…

А что если он в самом деле может что-то свершить, принести реальную пользу?.. И не наступит ли такое время, когда в штатах многих учреждений на законных основаниях появится должность старшего юмориста?.. Главного юмориста, главного сатирика!.. С окладом, как у главного инженера или главного бухгалтера.

Да, но в каких формах может юморист принести пользу производству?.. Подстегивать отстающих «колкостями»? Не очень-то уверен, что это эффективно… А что если попробовать снять с помощью доброй улыбки раздражение у людей, пять месяцев не видевших премии? Или обратить их непреодолимые, казалось бы, проблемы в шутку, а?..

К середине дня сатирик вдруг набрел на одно вопиющее безобразие, тут же потребовавшее его острого пера. В модельном цехе столяры высшего разряда сооружали из дефицитных материалов и в рабочее время бар для директорского кабинета.

И поскольку Федору Белякову был дан карт-бланш на любую тему «не взирая на лица», уже к утру следующего дня возле проходной висела «колючка» с едкими колкостями в адрес директора.

И тогда по цехам, нарастая, как снежный ком, покатилась паника. Никому, видно, не захотелось служить сырьем для следующей «колючки».

Отъявленный оптимист и любитель горькой правды — начальник токарного цеха неожиданно распорядился закрыть ворота цеха на запор и не впускать никого, пока не будут убраны горы стружки, валявшейся под ногами.

Начальник цеха тонкого литья, готовый с презрением смотреть в глаза сатире, оставил рабочих на сверхурочные часы только для того, чтобы они отдраили закоптившиеся за долгие годы окна и починили вентиляцию.

Увидев всю эту суету, цех полуавтоматов за один день перешел на полную автоматизацию — установил в цехе автоматы, купленные пять лет назад за границей и лежавшие все это время во дворе цеха в нераспакованных контейнерах.

К вечеру Белякова вызвал к себе директор, который с утра был на совещании в тресте. Дина Павловна привела себя в состояние готовности номер два — сунула за оба уха запасные сигареты, в одну руку взяла валидол, в другую — стакан с водой и напрягла весь свой слух в ожидании удара директорского кулака по столу.

Однако вопреки ее расчетам директор встретил Белякова без крика. Он плотно закрыл дверь кабинета и хитро улыбнулся:

— Вы не можете себе представить всех результатов вашей деятельности, товарищ сатирик. Благодаря вам мы, кажется, начинаем выполнять план.

— Благодаря мне? — удивился Беляков. — Но ведь я выпустил всего одну «колючку», да и ту в ваш адрес.

— Милый вы мой, — засмеялся директор, — ведь какие сейчас разговоры по заводу идут: если уж он директора не побоялся высмеять, то чего тогда ждать другим?! Улавливаете?

— Улавливаю.

— Теперь у нас работа пойдет, уверяю вас.

Беляков вдруг тоже заулыбался:

— А скажите, только честно, вы этот бар исключительно ради моей сатиры стали в модельном цехе делать?

Директор подошел к двери, заглянул за нее, потом поднес палец ко рту:

— Но пусть будет нашей с вами маленькой тайной…

ДОРИАН ГРЕЙ СЕМЕНОВ

Заводскому художнику Рогову предзавкома Девицкий поручил нарисовать портреты передовых работников завода для Доски почета.

А Рогову после размалевки рекламных кинокрасавцев для клуба обыкновенные лица передовиков не показались что-то… Он взял да несколько передовых работников подменил не бог весть какими, зато фактуристыми, броскими с лица, кровь с молоком.

— Ну, Семенова-то зачем рисовали? — уныло отругивал теперь бестолкового художника председатель завкома. — Да еще чуть ли не в масле.

— Именно в масле! — горячился Рогов. — Мне эти краски одна бабка лично готовила. Травки в поле собирала, масло сама сбивала… Чисто колдунья! Но зато как лежат, а? Восторг!