Повседневная жизнь России в заседаниях мирового суда и ревтрибунала. 1860–1920-е годы

ГОЛУБЦОВ. У меня три курицы и четыре цыпленочка.

СУДЬЯ. Отведите же, барон, какой-нибудь утолок для его кур и прекратите миролюбиво это пустяшное дело.

Ф-Ф. Да нет места.

СУДЬЯ. Ну а по двору позволите им ходить?

Ф-Ф. Пожалуй, пусть ходят.

ГОЛУБЦОВ. Да им и ходить-то много ли нужно? Утром и вечером.

СУДЬЯ. В таком случае вы, Голубцов, согласны принять на себя обязанность чистить лестницу?

ГОЛУБЦОВ. Не могу я этого делать. Я не дворник, и мне некогда с третьего этажа сор мести.

СУДЬЯ. Если господин Ф-ф дозволяет вам держать кур, надо и убирать за ними. Вы в этом отношении как-нибудь сговоритесь с дворником.

ГОЛУБЦОВ. В контракте прямо сказано, что дворник обязан всякий день мести лестницу.

СУДЬЯ. Чтоб, собственно, после ваших кур нечистоты убирать?

ГОЛУБЦОВ. Да я, где ни жил, везде держал курей. За что же меня теперь-то теснят из-за них? У меня детей нет, и одно мое удовольствие в жизни — куры. Я не нагляжусь на них, любуюсь ими, всякое горе, всякую скуку разгоняю ими. Не позволить мне их держать — все равно что не давать мне есть, спать. (В публике смех.)

СУДЬЯ. Добавьте дворнику копеек пятьдесят в месяц, он и будет наблюдать, чтобы ваши куры нигде не пачкали.

ГОЛУБЦОВ. Да я и так плачу ему немало.

ДВОРНИК. Я претензии на ихних кур никакой не имею. Но как хозяин прикажет, мы в его воле находимся.

СУДЬЯ. От трех кур никакого зловония не будет. Тем более что они помещаются на чердаке. Вы, барон, позвольте уж дворнику взять на себя обязанность по наблюдению за чистотою лестницы.

ГОЛУБЦОВ. Всего-то петух, три курицы и четыре цыпленочка, да и те новорожденные.

Ф-Ф. Это дело навсегда, значит, решено. Следующий раз, если что-нибудь случится в доме моей жены, это ее дом, у нее будет поверенный.

СУДЬЯ. А на этот раз вы беретесь выхлопотать у вашей жены право Голубцову иметь вывеску и держать кур?

Ф-Ф. Да, ему это позволится.

ГОЛУБЦОВ (Ф-фу). Если бы вы, ваше вскродье, прямо сказали мне, что вам нравится мой петух, я бы вам ответил: «Так возьмите его себе». За всем тем, что я сам ужасно интересуюсь курями, то есть до страсти люблю их… Прикажите заделать штукатурку, что отломили.

Ф-Ф. Обращайтесь к судье, а не ко мне. Я здесь посторонний человек.

СУДЬЯ. Примите уж грех пополам.

ГОЛУБЦОВ. Премного доволен-с. Благо, мои курочки, мои милые курочки при мне остаются. (В публике смех.)

Ф-Ф. Кому же он теперь деньги будет платить за квартиру?

ГОЛУБЦОВ. Кому прикажете, тому и буду представлять. Супруге ли вашей или же дворнику, для меня все равно. Деньги у меня всегда верные.

Дело кончилось следующей подпиской: «Я, барон Ф-ф, обязуюсь более не делать Голубцову никаких неприятностей (то есть не ломать штукатурки, не рвать ни войлока, ни клеенки, не ругаться, не шуметь и кур не гонять). Берусь выхлопотать у жены моей право иметь Голубцову вывеску на ее доме в таком виде, в каком она теперь находится. Берусь также выхлопотать у жены место на чердаке для семи кур Голубцова, с тем чтобы наблюдение за чистотою лестниц было возложено на дворника. Я, г. Голубцов, на все это согласен и прошу дело прекратить».

По окончании разбирательства многочисленная публика, несмотря на позднее время (было почти 7 часов вечера), долго еще не расходилась и продолжала высказывать судье одобрение за высокое беспристрастие, выказанное в этом весьма щекотливом для него положении по отношению к своему коллеге, тоже судье. Однако коллеги Ф-фа сочли себя настолько скомпрометированными его поступком, что он вскоре оставил судейскую должность.

Это вам не кабак!

Перед судьей (Москва, 1866 год) истица, хозяйка заведения, весьма полная, разряженная в шелковое яркое платье мадам. В ушах огромные серьги, на пальцах множество колец. Рядом ответчик, прилично одетый и полусконфуженный. Сзади ряд прекрасных девиц, постоянно оглядывающихся и юлящих глазами.

СУДЬЯ (ответчику). На вас жалуются, что вы произвели в заведении истицы скандал и нанесли ей оскорбление, когда вас стали унимать. Справедливо ли это?

ИСТИЦА. Оскорбил, оскорбил, господин судья. (К девицам.) Мильхен, Лизхен, Мальхен, оскорбил он?

ДЕВИЦЫ (в один голос). Оскорбил, мадам, оскорбил!

СУДЬЯ. Позвольте, я не вас спрашиваю. Я спрашиваю ответчика. Вы будете говорить потом. (Ответчику.) Признаете ли вы себя виновным в произведении скандала и оскорблении хозяйки заведения или нет?

ОТВЕТЧИК. Я не знаю, о каком это скандале она говорит. Все ее заведение и держится одними только ежедневными скандалами.

СУДЬЯ (истице). В чем состоял скандал и оскорбление, в которых вы обвиняете господина Б.?

ИСТИЦА. Они пришли в заведение…

СУДЬЯ (ответчику). Были вы в заведении?

ОТВЕТЧИК Был.

СУДЬЯ (истице). Продолжайте.

ИСТИЦА. Пришли в заведение и требуют портеру…

ОТВЕТЧИК. Неправда, я не требовал.

ИСТИЦА. Как не требовал?! Мильхен, Лизхен, Мальхен, требовали они портеру?

ДЕВИЦЫ (в один голос). Требовали, мадам, требовали!

ОТВЕТЧИК Я требовал не для себя. (Показывает на одну из девиц.) Она просила.

УКАЗАННАЯ ДЕВИЦА. Да, я сказала: «Миленький штатский, поставьте бутылку портеру». А он сказал: «Хорошо».

СУДЬЯ (ответчику). Вы говорили «хорошо»?

ОТВЕТЧИК Сказал-с.

СУДЬЯ (истице). Продолжайте.

ИСТИЦА. Им подали, а они попробовали да и говорят: «Это не портер, мадам, а помои». Подали другую. Они ее возьми да и хлопни об пол. Мы — третью. Они и третью. Я стала упрашивать их угомониться, а они еще стали делать мне оскорбления.

СУДЬЯ. В чем же заключались оскорбления?

ИСТИЦА. Они сказали: «Ваше заведение, мадам, — кабак». А мое заведение, господин судья, не какое такое. У меня князья, графы бывают, у меня генерал С-ский каждую субботу… Я им все это объясняю, потому они у нас в первый раз, а они мне вдруг: «Молчи, бандура». Я и говорю им: «Заплатите за бутылки». А они…

СУДЬЯ. Значит, вы ищите за бутылки?

ИСТИЦА. Но, помилуйте, у меня князья, графы бывают. У меня не какое такое трехрублевое… (В публике смех.) Да-да, это совершенная правда! Мильхен, Лизхен, Мальхен, бывают у нас князья и графы?

ДЕВИЦЫ. Бывают, бывают… И барон, мадам, и барон… Два барона!

СУДЬЯ. Это тоже не относится сюда. Говорите только то, что относится к делу. (Истица молчит.) Чем же он вас обидел? Я не вижу тут оскорбления.

ИСТИЦА. Он оскорбил не меня, а целое заведение.

ОТВЕТЧИК. Эта хозяйка сама известна всем своими дерзостями.

ИСТИЦА (укоризненно качая головой). Ай-ай-ай! Фи… Фи… Касподин… Мильхен, Лизхен…

СУДЬЯ. Позвольте. Более никакого оскорбления вам не сделано господином Б.?

ИСТИЦА. Он сказал: «Ваше заведение, мадам, — кабак». Я это считаю для моего заведения оскорбительным. Сам господин частный пристав… У меня заведение известное, я не позволю, чтобы его марали. Я сама, наконец, не какая такая, а вдова коллежского регистратора.

ОДИН ИЗ ПУБЛИКИ. Господин судья, я позволю себе засвидетельствовать, что заведение госпожи В. известно всем с хорошей стороны. (В публике смех.)

СУДЬЯ. Я вас прошу не вмешиваться, когда вас не спрашивают, и не прерывать судебного разбирательства.

ОТВЕТЧИК (господину из публики). Да вы и не можете являться свидетелем. Вы там не были.

ИСТИЦА. А вот и неправда. Они у нас каждый день бывают.

В публике смех. Судья снова напоминает истице об уклонении от дела и затем, сделав ответчику внушение, присуждает его к уплате за разбитые бутылки. Собрание с шумом выходит из камеры судьи.

Налаялся

В ночь с 3 на 4 июля 1866 года цеховой Антонов, прогуливаясь по переулкам второго квартала Сретенской части Москвы, вздумал лаять по-собачьи. Он был прислан 4 июля к мировому судье надзирателем квартала для допроса.

СУДЬЯ. Вы лаяли сегодня ночью по-собачьи?

АНТОНОВ. Старался подражать собачьему лаю.

СУДЬЯ. Зачем же это вы старались подражать? Хорошо еще, что вы одни лаяли. Ну а если бы вас собралась целая компания, ведь тогда нам пришлось бы всем из Москвы бежать!

Присутствующие улыбаются.

АНТОНОВ (после небольшой паузы). Известно, выпимши был.

Судья приговорил его к аресту на семь дней, объявив при этом его право на обжалование приговора. Виновный решением остался доволен.

Доносчика — к ответу

Дворянин Андрей Дмитриевич Данилов подал мировому судье Сущевского участка Москвы графу Ланскому в 1866 году жалобу на дворянина Сергея Владимировича Глинку, оклеветавшего его перед присутственным местом.

СУДЬЯ (Данилову). Объясните вашу претензию подробнее.

ДАНИЛОВ. Глинка донес на меня в «подлежащее место». По этому доносу меня вызывали несколько раз, отбирали показания и тем отрывали от уроков, которыми я живу и содержу свое семейство. У меня даже был обыск, бумаги и книги отобрали и пересмотрели, но ничего подозрительного в них не найдено, почему меня и признали невиновным. Наконец сам Глинка после данной нам очной ставки письменно отрекся от своего доноса. Поэтому я считаю себя, господин судья, вправе требовать клеветнику законного наказания и вознаграждения меня за понесенные через его злоумышления убытки.

СУДЬЯ (Глинке). Что скажете вы на это обвинение?

ГЛИНКА. Я думал, что письмо, сочинителя которого отыскивали, написано господином Даниловым, и заявил свое подозрение где следует.

ДАНИЛОВ. Господин Глинка положительно утверждал, что это письмо написано мною. В доказательство он даже представил писанную когда-то мною к нему записку. Даже на очной ставке он старался поддержать свою клевету, и только тогда отрекся от нее, когда я был признан невиновным. Один из членов присутствия спросил даже меня, не подозреваю ли я самого Глинку в составлении анонимного письма. Но я отвечал, что едва ли он решится на такую низость.

ГЛИНКА. Я не признаю себя виновным в клевете — с моей стороны это было одно предположение.

СУДЬЯ. Вы могли предполагать, но не заявлять этого. Вот не угодно ли вам послушать, что говорит закон: «Кто дозволит себе в представленной присутственному месту или чиновнику бумаге оклеветать кого-либо несправедливо, обвиняя его или жену его, или членов его семейства в деянии, противным правилам чести, тот подвергается заключению в тюрьме на время от двух до восьми месяцев».

ГЛИНКА. Повторяю, что не считаю себя виновным.

ДАНИЛОВ (Глинке). Вы уже предоставьте решить это судье — виновны вы или нет, а лучше постарайтесь опровергнуть мое обвинение.

СУДЬЯ (Глинке). Что вы можете прибавить в свое оправдание?

Глинка молчит.

СУДЬЯ (Данилову). Сколько вы ищите с него убытков?

ДАНИЛОВ. Я пропустил четыре урока вследствие того, что меня вызывали для дачи показаний по оговору господина Глинки. За каждый урок я получаю по два рубля. Следовательно, я потерял по его милости восемь рублей, которые и прошу с него взыскать.

СУДЬЯ. До произнесения приговора я, по моей обязанности, предлагаю вам, господа, помириться. Не найдете ли вы возможным окончить это дело на каких-либо условиях миролюбно?

ГЛИНКА. Я готов заплатить господину Данилову восемь рублей за убытки, которые он исчислил, но виновным себя перед ним все-таки не считаю.

СУДЬЯ (Данилову). Что скажете вы, господин Данилов?

ДАНИЛОВ. Я трудами моими получаю в год до трех тысяч рублей серебром. Я заявил гражданский иск на господина Глинку только в восемь рублей серебром, хотя мог бы воспользоваться благоприятным случаем и предъявить на него иск в гораздо большей сумме, тем более что по этому делу меня отрывали от занятий в течение нескольких месяцев. Я говорю это лишь для того, господин судья, чтобы рассеять всякую мысль о возможности между нами мировой сделки на денежном вознаграждении. Я достаточно зарабатываю честным трудом и не имею нужды прибегать к подобным приобретениям.

СУДЬЯ. Я этого и не имею в виду.

ДАНИЛОВ. Итак, остается лишь извинение со стороны господина Глинки передо мной. Но и на это я не могу, не в праве изъявить свое согласие потому, что такой исход дела поощрит некоторых господ делать доносы на людей честных и ни в чем не замешанных. Ведь не всякому так счастливо удастся разделаться с клеветой, как удалось мне. Поэтому в острастку доносчикам и в интересе правосудия пусть будет наказан ложный доносчик. Но если претензия моя вами, господин судья, будет найдена уважительной, то я просил бы вас назначить господину Глинке наказание в самой меньшей степени, какая только допускается законом. Перед вами, господин судья, находится не озлобленный противник, а человек, ищущий возмездия своей гражданской чести.

Судья постановил подвергнуть дворянина Глинку взысканию восьми рублей серебром в пользу Данилова и сверх того подвергнуть его заключению при городском арестантском доме на десять дней.

Контракт

Гамбургский подданный Карл Шульц заявил мировому судье (1866 год), что дочь мещанки Варвары Ивановой Чиликиной, Мария Николаева, тринадцати лет, отданная ему матерью для обучения музыки по контракту, законным образом совершенному 1 февраля 1866 года, тайно от него ушла и, как ему известно, находится у матери. Вследствие чего он просил восстановить силу контракта, вытребовав к нему Марию Чиликину.

СУДЬЯ (Варваре Чиликиной). Что вы можете сказать на заявление господина Шульца?

ЧИЛИКИНА. Я была обманута, господин судья. Отдавая свою дочь господину Шульцу для обучения музыки, я думала, что отдаю ее в пансион. Между тем оказалось, что она поет и играет у него в хоре арфисток по ночам в трактирах, где привыкает к всевозможным порокам. Я не знаю, имею ли я какое право после контракта, но умоляю вас, господин судья, именем Бога (становится на колени) спасти мою дочь от разврата.