Отрицание

Он выходит хлопнув дверью так, что рифлёное стекло в ней ещё долго дребезжит.

— Слышь, Егор, — говорит сосед, — лихо ты его.

Я не отвечаю.

— Серьёзный ты, как я вижу. Я кстати Юрий Платонович. А ты вроде как Егор, так что ли?

— Похоже на то, Юрий Платонович, — поворачиваю я голову.

— Гляжу парень ты интересный, только не пойму зачем милиционеру всё рассказывать взялся. Им же вообще верить нельзя.

Я тяжело смотрю на него. Что за зверинец, честное слово! Один питомец лучше другого.

— А ты, Юрий Платоныч, человек авторитетный похоже.

— Ух, ты! Взгляд-то какой. Волчонок прям. Авторитет, сынок, годами зарабатывается, десятилетиями. Так что ты полегче на поворотах. Не с ментом базаришь.

— Понятно.

— Ну и хорошо, раз понятно. Я тебе вот что скажу. Собственные проблемы самому решать надо, а не на посторонних надеяться. Усёк?

Дедушка мой приговаривал: «Усёк, Васёк?». Интересно, если сейчас действительно восьмидесятый год, значит он живой ещё. И родители тоже. Хм, ну и дела… Или, если у меня крыша поехала, то я их не и узнаю сейчас? Или они теперь Брагины, а не Добровы?

— А олимпиада закончилась уже? — спрашиваю я.

Юрий Платонович довольно долго не отвечает, а потом говорит:

— Не похоже, что ты комедию ломаешь. Не помнишь что ли?

— Тут помню, тут не помню, — отвечаю я цитатой из «Джентльменов удачи».

— Ну-ну, — хмыкает сосед. — Остряк, значит. Не начиналась ещё. Летняя она. А Каха твой тоже здесь лежит. Через одну палату отсюда. Вот тебе и возможность всё урегулировать без ментов. Усёк, Васёк?

А вот это интересно. Неужели действительно нас в одно отделение положили? Ну а что, с другой стороны, подумаешь, пацаны подрались. Может им ещё охрану у палаты выставить?

— Охраны нет у палаты? — спрашиваю я.

Сосед хмыкает:

— Слышь, а может ты с Марса прилетел, малой? Или детективов начитался?

— Ну и хорошо, что нет. Это я так, на всякий случай. Пошли, дядя Юра, покажешь. Поговорю я с Кахой вашим.

— Не наш он, а твой. Но показать могу. Самому интересно посмотреть, что делать будешь. Но только не сейчас, после отбоя.

— После отбоя сестра спалит скорее. Тихо будет, каждый звук слышно, а сейчас смогу незаметно проскользнуть. Народ там же ходит по коридору.

— Ну пошли, коли не шутишь, — говорит он, поднимаясь с постели.

Я снова повторяю манипуляцию с бинтом, вытаскивая иглу, и встаю на ноги. Голова по-прежнему шумит, но боль постепенно отступает.

— Юрий Платоныч, постоишь на вассаре? — спрашиваю я.

— Ага, раскатал ты губу, я смотрю. Борзый, далеко пойдёшь…

— Если не остановят?

Он снова хмыкает.

Я выглядываю в коридор и вижу гораздо более оживлённую картинку, чем до этого. Несколько больных в халатах стоят у окна, санитар везёт каталку, слышны громкие голоса, наверное врачей. Сосед выходит и двигается в противоположную от туалета сторону.

Через одну дверь от нас он останавливается и наблюдает, как я ковыляю вдоль стеночки.

— Здесь, — показывает он на приоткрытую дверь.

Я резко её распахиваю и захожу внутрь. В палате всего один человек, я этого и ожидал. Каховский. Он узнаёт меня сразу и в его глазах загорается злой огонёк. Я несколько секунд ничего не говорю и молча его рассматриваю. Голова его замотана, как и у меня, морда синяя. Всё-таки неплохо я ему приложил.

— Здорово, Каха, — говорю я мрачно и делаю шаг в его сторону.

3. Где мои семнадцать лет?

— Чего хотел? — зло выплёвывает Каха и косится на Юрия Платоновича. — Извиняться публично придётся. И полтинник сверху положишь ещё. Ясно?

— Публично? Так вон я свидетеля привёл для публичности. Недостаточно тебе? — хмыкаю я.

— Пошёл на х**, — шипит он.

— Ого, а ты смелый, — качаю я головой. — И дерзкий. Может, ты Бэтмен, а?

— Я тебя… — хочет он сказать ещё что-то явно очень грубое, но такой возможности я ему не даю.

Мне надо вопрос закрыть быстро и эффективно. Тут и так не пойми что творится, не хватало ещё, чтобы инспектора по делам несовершеннолетних мне мозг выносили.

Я делаю быстрый рывок, стараясь не обращать внимания на резкую боль в голове, и ставлю колено на горло этому уроду, заодно прижимая его левую руку с подключённой к ней капельницей.

Каха хрипит, пытается отбиваться свободной правой рукой, но я её перехватываю и заламываю кисть. Если бы не сдавленное горло, он бы завыл на всю больницу.

— Слушай сюда, брателло, — говорю я спокойным, немного даже зловещим голосом. — Вот ту штуковину, на которую ты меня послал, я тебе отрежу. Вот этой самой рукой.

Я несколько раз поворачиваю перед его лицом свободную руку, с растопыренными пальцами опухшими после вчерашнего.

— Отрежу и забью тебе в глотку. Ты понимаешь, что я говорю? Мигни, если понимаешь.

Но он даже мигнуть сейчас не может. Я чуть ослабляю нажим.

— Адрес я твой знаю, — продолжаю я, — и батя твой тебя не спасёт. Улавливаешь суть? Может, он меня и прижмёт потом, может даже на малолетку отправит, только тебе уже всё равно будет. Ты понял? А теперь, если понял, зажмурь глаза. Если не понял, я повторю, не переживай, у меня времени пресс.

Глаза его, вмиг покрасневшие, налившиеся кровью, отчаянно зажмуриваются.

— Молодец, — подбадриваю я. — Заяву свою заберёшь, скажешь, перепутал всё, вот и написал ерунду какую-то. Помутнение разума. Короче, сам реши, что сказать, мне по барабану, но чтоб меня больше не дёргали. Всосал?

Каха снова бешено моргает.

— Красава.

Я выпускаю его руку и убираю колено. Он сразу хватается за горло и хрипло порывисто дышит. На локтевом сгибе виднеется кровоподтёк.

— Ладно, — говорю я примирительно. — Нормально поговорили в итоге. Ты не обижайся, ладно? Ты же не хочешь, чтоб тебя обиженным называли, правда же? Давай, выздоравливай поскорее. Я от чистого сердца, честно. Только это, в порядке компенсации, полтинник подготовь. До выписки, завтра значит. Оке?

Он хрипит и ничего не отвечает. Да я и не жду ответа, просто поворачиваюсь и выхожу из палаты.

— А ты резкий, — с удивлением говорит мой сосед, когда мы незамеченными возвращаемся к себе. — Что за жаргон только, не просёк я.

— Жаргон… — хмыкаю я. — Я, Юрий Платонович, человек будущего! Мне в обыденной действительности тесно, понимаешь? Даже лексически тесно. Тебе вот сколько лет?

— Ну, сорок, — говорит он вроде как бы с лёгким вызовом.

— Сорокет значит, а мне в душе полтос, прикинь? Да ещё и с хвостиком. Старик я. И, ещё прикинь, дядя Юра, я снова в совке. Вот он родной, милый сердцу совочек! Второй секретарь обкома говоришь? Плевать мне на него! Управа на любого найдётся. У нас самая справедливая страна в мире! Самая лучшая и самая сильная. Это я тебе со знанием дела вполне авторитетно заявляю! Сохранить бы её на века, вот бы круто было!

— Занятный ты кент, Егорка, — качает он головой. — Совок, говоришь? Это ты неплохо сказанул. И с оборотнем тоже красиво получилось. Нравишься ты мне, хоть и мутный ты кадр. Вот смотрю я на тебя и раскусить не могу, кто ж ты такой… По жизни, как говорят социально близкие элементы.

— Со мной-то, как раз, ясно всё. Мент я, дядя Юра, мент. А вот ты кто? Я чёт тоже не пойму. Всё боди в картинках, но на вора повадками не похож, хотя человек авторитетный, не скрываешь.

— Мент, говоришь? — игнорирует он мои вопросы. — Ну и как там в будущем твоём ментовском?

— Хреново в будущем моём. Власть денег, волчий оскал капитализма, союз развален, технологическое отставание, откаты, экономические преступления, зарплата дрянь, интриги, жена и дочь дуры. Достало всё, но дух не сломлен.

— Да ты политический, — хрипит он и начинает хохотать.

В этот момент заходит медсестра.

— Так, — произносит она строгим голосом, — это что у нас здесь за веселье? Брагин! Что опять с капельницей?!

— Танюш, — отвечаю я, обаятельно улыбаясь. — Повернулся во сне, и иголка выскочила.

— Какая я тебе Танюша! — грозно хмурится она. — Ну-ка! Руку сюда, живо!

— Ты только понежней, ладно? А то вон вся вена уже в дырках.

— Нет, вы гляньте на него! Понежней!

Она снова наклоняется надо мной выставляя свои пленительные прелести. Я разумеется, охотно ими любуюсь, пытаясь представить без покрова халата. Может я, конечно, и поехал умом, а всё происходящее вокруг меня лишь плод воображения, но натуральность и правдоподобность у этого плода просто потрясающие.

Тело моё, к примеру, моментально и очень остро реагирует на то, что подрагивает перед моими глазами. Реагирует так, как если бы мне действительно было семнадцать лет и в жилах текла не кровь, а чистый тестостерон.

— Ты куда пялишься?! — багровеет медсестра.

— Тань, ну ты просто прелесть, честное слово, — говорю я с отеческой интонацией и даже на мгновенье забываю, где и в каких обстоятельствах нахожусь. — Эх, было бы мне лет двадцать пять сейчас…

Я мечтательно закрываю глаза, имея в виду, что был бы я помоложе…

— Будет когда-нибудь, если доживёшь, — отвечает она, будто бы даже смягчаясь. — Но если ещё раз иголку вытащишь, и до завтрашнего дня не дотянешь. Понял меня? Я своими руками тебя задушу.

Я улыбаюсь. Кажется, в моём сумасшествии есть и приятные моменты.

— Только ради этого стоило бы рискнуть. Тань, а у тебя парень есть? — спрашиваю я, чем заставляю её расхохотаться. — Если что, я пока совершенно свободен.

— Ну, Брагин, — говорит она отсмеявшись, — а ты, я смотрю, тот ещё гусь. Там к тебе мать пришла. С врачом сейчас разговаривает. Вот я ей скажу, какой ты больной.

Валяй, говори, мать эта не моя явно, ну да ладно, посмотрим. Медсестра убегает, а Платоныч качает головой:

— Балагур ты, Егор. Но вот что я тебе скажу. Не знаю, что там у тебя с матерью произошло, но я её видел, переживает она за тебя. Сильно переживает. Ты ещё молод, не знаешь, что к чему, но мне поверь, над матерью куражиться — это последнее дело. Так что ты смотри, будь мужчиной, а не обидчивым мальчиком. Понял меня?

Я ничего не отвечаю, а только пристально смотрю ему в глаза. Кто ж он такой, Платоныч этот? На урку не похож, но и на обычного работягу тоже… Ладно, это мы выясним… Попозже.

В палату входит женщина чуть моложе сорока. Миловидная, подтянутая, можно даже сказать красивая. Я бы на такую клюнул. В моём вкусе, чем-то на Жанку мою похожа. Нет, это я так, чисто к слову, безо всякого подтекста. В общем, дама выглядит хорошо. Косметики минимум, кожа чистая, гладкая. Взгляд вот только печальный, прям горе в глазах.

— Егорушка, — говорит она и из глаз её выкатываются слёзы. — Ты как, сынок? Как себя чувствуешь?

Я немного подвисаю. Как-то язык не поворачивается её матерью назвать. Бросаю взгляд на соседа. Он выразительно поднимает брови, типа, ну, чего молчишь, и буравит взглядом так, будто в прицел на меня смотрит.

— Да всё хорошо… мам… ты не волнуйся, — наконец говорю я и неестественно улыбаюсь. — Я даже вставал уже. Мне правда от медсестры влетело, но она тебе уж нажаловалась, наверное.

Мама смахивает с ресниц слёзы, ставит на стул самошитую хозяйственную сумку из плащёвки и садится ко мне на кровать. Она с тревогой смотрит на меня, а я смотрю на сумку. У меня бабушка такие шила. Вот прямо точь-в-точь.

Мама истолковывает мой взгляд по-своему и спохватившись говорит:

— Я тебе передачку принесла.

Она снова встаёт и вытаскивает китайский термос, голубой с крупными розами и алюминиевой кружечкой вместо крышки. У нас дома такой был. Один-в-один… А ещё она достаёт три некрупных апельсина. Я замечаю на них наклейки в виде маленьких чёрных ромбиков. Марокко.

— В термосе бульон куриный и апельсины вот, к новому году выбросили. Завтра мандаринчики тебе принесу. Хочешь?

Честно говоря, меня малость подташнивает, так что бульон я точно не хочу, а вот апельсин можно попытаться…

— Мам, да ты не переживай, здесь знаешь как кормят хорошо, — вру я, даже и не зная, что здесь на самом деле дают.

— Манкой на воде? — спрашивает мама. — Можно подумать я не знаю, что здесь за еда. Тебе поправляться надо, хоть скоро и каникулы, но пролетят не заметишь как. Надо будет в школу, а ты вон…

И она начинает плакать. О, нет! Только не женские слёзы! Сразу жену вспомнил, которая чуть что сразу в рёв. Но тут другое дело, и хоть сердце моё давно загрубело, слёзы матери способны растопить даже его. Сыновьих чувств я к ней не испытываю, но сочувствие мне совсем не чуждо, особенно если вспомнить мою собственную маму.

— Мам, послушай, не надо плакать. У меня может и не сотряс даже. Невропатолог ещё не смотрел. А капельница… это физраствор всего-навсего. Его всем льют, вон и Юрию Платоновичу тоже ставили, а у него видишь, голова в порядке. Знакомься, кстати.

— Здравствуйте, — чуть кивает мама в его сторону. — Анна Никифоровна.

— Большак Юрий Платонович, — мгновенно отзывается тот. — Очень приятно. Хороший парень у вас. Боевой.

Мама кивает и ещё сильнее заливается слезами.