Помоги проекту - поделись книгой:
«Ну как, Тони, красивое местечко в лесу я заснял? У тебя не возникло желания побывать там? А надо бы как-нибудь попробовать прогуляться в таком лесу. Это не самое глупое, что можно придумать».
Он явно был малость не в себе, этот директор. Круглый дурак, и тронутый к тому же. Впрочем, какая разница — он все-таки был добрым. По крайней мере он единственный сказал: «Тебе здесь всегда рады, Тони».
Такого он ни от кого не слышал ни в Тьёрнехойе, ни в Эгелунде, не говоря уже о садовнике и его жене. Нигде и никому в голову не приходило сказать что-нибудь подобное. Впрочем,
Боже упаси! Нет, в самом деле, он всюду нежеланный гость.
Общежитие находилось на тихой окраинной улочке, перед входом стояли автомобили, дети играли в мяч. Парадная дверь была открыта, и в вестибюле чувствовался обычный общежитский запах. А когда он вошел в длинную, хорошо знакомую комнату отдыха с поцарапанными столами и не такими удобными, как в интернате, стульями, ему на мгновенье показалось, что вещи дружелюбно встречают его. Он осмотрелся, но не увидел никого из прежних знакомых. Несколько ребят, которые в этот вечер находились дома и смотрели телевизор, взглянули на него без особого интереса. Потом они снова отвернулись к экрану, а воспитатель, вместе с ними смотревший передачу, медленно поднялся ему навстречу.
Разве теперь они не пьют в это время кофе, не чай, как в интернате, а именно кофе с белым хлебом, нарезанным огромными ломтями? Жена директора сама пекла его и, довольно откровенно гордясь собой, вносила в комнату на большом блюде.
— Ты хочешь с кем-нибудь поговорить?
— А директора нет?
— Э-э, — протянул воспитатель, полагая, видимо, что не совсем удобно приходить к директору в девять часов вечера. — Он, наверно, у себя в кабинете, это дальше по коридору.
— Я знаю где, — сказал он, удивленный тем, что директор сидит вечером в кабинете. Раньше за ним такого не замечалось.
Да наверно, его и нет. Помедлив, он поднял руку и постучал. Зачем же он, собственно, пришел?
— Войдите, — послышалось из комнаты. Он вошел и прикрыл за собой дверь.
— Я бы хотел поговорить с директором, — обратился он к незнакомому мужчине за письменным столом. Тот отложил ручку и взглянул на него сквозь толстые стекла очков.
— Вот как? О чем?
— Мне нужно поговорить с директором, — упрямо повторил он.
— Я директор. — Глаза за стеклами очков приветливо блеснули. — Чем я могу тебе помочь?
— Да, но... — произнес он.
— Ты, наверно, имеешь в виду моего предшественника? Он здесь больше не работает.
Мужчина снял очки и подмигнул ему. Волосы у него были не те пышные, седые, торчавшие в разные стороны, а редкие, рыжеватые, едва прикрывавшие плешь.
— У тебя какое-нибудь дело?
— Нет, это неважно, — пробормотал он. — Извините, пожалуйста!
— Ты, наверное, бывший воспитанник? — прозвучал такой приветливый и чужой голос.
— Неважно, — крикнул он и бросился вон из кабинета, через коридор в комнату отдыха, где по телевизору шла все та же программа и все тот же певец ласкал микрофон. И по лестнице спустился на улицу.
Подойдя к стоявшему перед домом автомобилю, новой с иголочки «марине», он вытащил из кармана нож и медленным, спокойным движением провел глубокую царапину по сверкающему лаку. Потом направился к остановке и автобусом вернулся домой. Не следует посещать места, где бывал прежде.
Каникулы никак не кончались. Днем он большей частью спал, вечерами слонялся по городу. А ночью его, как в детстве, будили звуки, доносившиеся из спальни.
Однажды вечером, в конце каникул, мать, нервничая, попросила его остаться дома и выручить ее. Речь шла о человеке, которого она называла Джоном. Тот куда-то уезжал, а теперь возвратился в город и сообщил, что зайдет, но она не хотела пускать его на порог. Он никогда не интересовался ее знакомыми и сперва решил, что она имеет в виду того, «постоянного», о котором рассказывала, и даже удивился, почему вдруг она не хочет его видеть. Но он ошибся. Она боялась, что этот самый Джон может испортить ее отношения с тем, другим, подвернись ему только удобный случай.
— Ну, так ты и скажи Джону, — проговорил он, — что не желаешь его видеть.
А она объяснила, почему не может этого сделать:
— У меня просто духу не хватит, но тебе этого не понять. Вот если б ты с ним поговорил...
— Я? — произнес он с сомнением. — Ты считаешь, что я...
— Ты не хочешь помочь мне, Тони? Просто выпроводи его, пусть, мол, убирается и никогда больше не приходит. Можешь даже сказать, что у меня появился другой, можешь сказать ему все что угодно, лишь бы он ушел и больше не появлялся.
Он попробовал представить себе этого Джона, взрослого мужчину, которого нужно прогнать, и постарался вспомнить, как официанты и вышибалы разговаривают с неугодными посетителями, прежде чем вышвырнуть их на улицу.
— А он уйдет, если я с ним поговорю? — спросил он с сомнением, не испытывая особой радости от этого поручения.
Они сидели за столом друг против друга, она подалась вперед и, взяв его руку, внимательно посмотрела прямо в глаза.
— Он не больно-то и здоровый, скорее, маленький, хлипкий. А ты большой и сильный. — Взгляд ее стал ласковым, почти восхищенным. — Большой и сильный, настоящий мужчина.
Он засмеялся и вдруг понял, что́ в ней так привлекало мужчин.
— Хочешь, чтоб я его поколотил? — спросил он со страхом и с гордостью. — Хочешь, чтоб я спустил его с лестницы?
Она сильнее сжала его руку, и от этой ласки по телу словно прошел электрический ток: она редко когда бывала с ним нежна, а уж до такой степени и подавно.
— Я хочу, чтоб ты помог мне от него избавиться. Сделай это ради меня, Тони.
— Ну ты даешь, черт побери! — сказал он, удивленный тем, что она настолько уверена в его силах, и немного испуганный ее лаской. Он выпрямился. Она отпустила его руку и закурила.
— Если б ты мог понять, — пожаловалась она, — но ты не можешь, и никто не может. Я так устала от всего этого, от этой неразберихи, мне так хочется пожить спокойно, я бы все за это отдала. — Она вдруг невесело, горько рассмеялась. — Как будто у меня есть что отдавать.
Она сидела, глядя прямо перед собой.
— А еще, — сказала она скорее себе, чем ему, — я ненавижу скуку, а с ним так тоскливо. Не представляю себе ничего ужаснее, чем сидеть и дохнуть от скуки. Я не могу без веселья, может, потому и стала такой плохой.
Он весь сжался и пробормотал:
— Ты вовсе не хуже многих других.
— Что?
Она уже забыла, что он рядом, и с удивлением посмотрела на него, как все эти дни, когда вдруг замечала его присутствие. С таким же удивлением она смотрела на него в то субботнее утро, когда его привели из детского дома, и изумленно сказала: «Боже, это ты? Я совсем забыла, что ты должен сегодня приехать!»
Теперь глаза ее светились отчаянием.
— Помоги мне, Тони!
— Я же сказал, что никуда не уйду, — повторил он, сел и, раскрыв журнал, углубился в описание интимных подробностей жизни известного боксера, а потом — не менее известного актера, в глубине души надеясь, что этот Джон не заявится.
Но он заявился. Звонок прозвучал коротко и требовательно, так что не открыть было нельзя.
— Это он, — сказала мать. — Это его манера звонить. Скажи ему, чтобы он убирался и больше тут не показывался. Ну же!
Она вскочила со стула и, стоя посреди комнаты, нервно кусала ногти, просительно и ободряюще улыбаясь ему. Тогда он вышел на лестничную площадку и захлопнул за собой дверь.
— Черт побери! — сказал Джон. — Здесь теперь что, приют?
— Здесь живет моя мать, — ответил он, и ему показалось, что он уже видел этого человека. В пивных, у бильярдных столов, в бесчисленных фильмах. Типичный альфонс, франтоватый, лениво улыбающийся, с блестящими от бриллиантина волосами. Даже этот пиджак в крупную клетку словно был знаком ему.
Джон вытянул губы и присвистнул.
— Вон как! Бесподобно! А что, мать дома?
Да, он и впрямь был худ и невысок ростом, но было заметно, что он не привык уступать и возражений не потерпит.
— Меня попросили сказать, чтобы ты убирался.
Джон с любопытством взглянул на него и подошел на шаг ближе.
— Ты, наверно, чего-нибудь недопонял. Мы с твоей матерью добрые друзья. Так что вали-ка отсюда, ясно?
Он прислонился к запертой двери, изо всех сил пытаясь сохранить взрослый и невозмутимый вид.
— Она просила передать, что между вами все кончено. У нее теперь другой.
— Ах вот как? — Он прищелкнул языком. — Да что ты говоришь? Ну-ка, подвинься! — Лицо его было совсем близко, в голосе послышалась угроза. — Не то я сам тебя подвину.
Он испугался взгляда Джона и движения, которым тот вытащил из кармана руку. Нет, не справиться ему, и дверь не надо было захлопывать. Человек, которого она звала Джоном, стоял перед ним, широко расставив ноги, — теперь будь что будет, деваться некуда. Но тот, вдруг изменив тактику, изобразил из себя доброго дядю, раздающего детям конфеты. На губах его заиграла улыбка.
— Слышь, сынок, а не сходить ли тебе в кино?
И тогда он ударил. Сперва за улыбку, а потом — за все те билеты в кино, которыми долгие годы от него откупались. Первый удар пришелся Джону в челюсть и ошеломил его, а второй — в солнечное сплетение — заставил согнуться от боли. Но вот уже Джон бросился на Тони. Он бил точно и беспощадно, от каждого удара подросток словно цепенел, и, прежде чем успевал ощутить в теле жгучую резкую боль, кулак Джона снова обрушивался на него.
Он заплакал, слезы текли по щекам и, смешиваясь с теплой кровью, попадали в рот. Он никогда не отличался особой храбростью, а сейчас ему было так больно, что он зарыдал. В конце концов он на миг потерял сознание. Это его и спасло. Он не знал в точности, что же произошло потом: то ли Джон позвонил и втолкнул его в квартиру, то ли мать, стоя за запертой дверью, подсматривала в глазок и вмешалась, когда дело зашло слишком далеко. Очнулся он в комнате, на полу, мать стояла на коленях рядом и гладила руками его разбитое лицо.
Не нужно из-за этого плакать, хотел сказать он, но прикушенный язык и распухшие губы не слушались, и он смог выдавить лишь несколько неразборчивых звуков.
— Тони Малыш, — прошептала она, — прости меня, Тони Малыш, прости за все.
Она возилась с ним, как с малым ребенком. Нет, даже когда он был совсем маленьким, она за ним так не ухаживала. Она помогла ему взобраться на кушетку, умыла его, раздела и укрыла. Потом дала обезболивающую таблетку и влила в рот большую рюмку водки. Дремотный покой медленно разлился по телу, боль притупилась, так что можно было ее терпеть.
Он забылся тяжелым сном, а когда действие таблетки кончилось и сон стал беспокойным, несколько раз просыпался. Сперва его разбудили доносившиеся из кухни голоса и звяканье бутылок и стаканов. Потом — булькающие, надсадные звуки: кого-то сильно рвало. И в последний раз — привычные звуки из спальни. По-детски наивно он подумал, что этого она могла бы и не делать. Хотя бы сегодня ночью.
Он опять заснул и спал до тех пор, пока ему не стало плохо и подступившая к горлу тошнота не заставила его подняться и на нетвердых ослабевших ногах пройти на кухню и выпить стакан воды. Как случалось и прежде, на кухонном столе беспорядок: остатки еды, грязные стаканы, переполненные пепельницы. Следы брызг на стене у мойки и кислая вонь говорили о том, что гость не успел добежать до туалета. Желудок судорожно сжался, он склонился над раковиной, и его стошнило на уже подсохшую блевотину.
Он повернул кран, и холодная вода долго стекала в раковину. Затем открыл форточку проветрить и, весь в испарине, пошатываясь, направился в комнату. Вставать было слишком рано. Он откинул одеяла, забрался под них и некоторое время лежал, стуча зубами. И снова почувствовал, как болят глаз и щека. Таблетки, которые она оставила с вечера, лежали на столе, но стаканчик из темного стекла исчез. Зато на спинке стула он увидел аккуратно повешенный — не дай бог изомнется — мужской пиджак в крупную клетку, которого вечером, когда он засыпал, не было.
Он снова проснулся ближе к полудню — пиджак исчез. Мать внесла поднос с завтраком. Вид у нее был растерянный, озабоченный, она сочувственно смотрела на него.
Хорошо ли он спал? Может, ему лучше не вставать сегодня? А что, если позвонить в интернат и сказать, что он заболел и побудет дома еще несколько дней?
Халат на ней был застегнут небрежно и не прикрывал полностью грудь, нечесаные, как всегда по утрам, волосы висели космами.
— Поеду завтра с утра, — сказал он, — как решил. Собери вещи и уложи чемодан.
Она наклонилась и кивнула: дескать, ладно, сделаю, и он вдруг понял, что отныне всегда будет разговаривать с ней в таком тоне и она беспрекословно примет его. Отвращение и горечь захлестнули его, и он отвернулся, чтобы не видеть ни ее, ни этот поднос с завтраком...
Он долго лежал в одной и той же позе, подложив руки под голову, разглядывая дно верхней пустой койки. Чувствовал, как болит разбитое лицо, вспоминал эти проклятые каникулы, мечтая о том, чтобы никогда больше не видеться с нею. И ему показалось, будто кончиками пальцев она снова гладит его по лицу.
— Тони! — почудился ему ласковый голос. — Тони Малыш!
Он с усилием, так что сдавило горло, удержал в себе похожий на рыдание звук, едва не сорвавшийся с разбитых губ.
— Моя мать шлюха! — громко сказал он. — И все мое детство провоняло блевотиной. Вот и все.
Сосед по комнате просунул в дверь голову.
— Какого черта, ты что, сам с собой разговариваешь? — ухмыльнулся он. — А я было подумал, ты не один в постели.
Он прошел в комнату и закрыл за собой дверь. Шагнул к кровати. Теперь он улыбался по-иному: понимающе и вкрадчиво.
Сосед наклонился над ним и положил руку ему на бедро. Тони сжался, точно от ожога, и, соскочив с постели, вцепился парню в горло.
— Скотина! — истерически завопил он. — Скотина! Скотина! Убери свои вонючие лапы! Все вы скоты!
— Ну что, теперь выпьем чего-нибудь покрепче, а женщины тем временем освободятся, — сказал Макс.
Как обычно, к концу застолья в комнате стоял шум и гам. Нельзя же так. Слишком уж долго они сидели за столом, пили холодное белое вино, курили, не обращая внимания на возню детей, и повышали голос, лишь когда на пол с грохотом падали игрушки или начинались громкие ссоры. И как обычно, потом все-таки пришлось успокаивать совсем расшалившихся, перевозбужденных малышей.
Нет, это никуда не годится, думал он, собирая грязные тарелки, смывая с них остатки еды и складывая стопкой под аккомпанемент доносившихся из детской голосов капризничавших ребятишек и пытавшихся успокоить их взрослых. Лена всегда так спокойна дома, просто дети еще слишком малы, чтобы им было хорошо вместе.
— Да брось ты, — сказал Макс, доставая из холодильника лед и минеральную воду. — Мы все уберем, когда вы уйдете или завтра утром.
— Ладно, — согласился он, вытер кухонный стол и повесил тряпку на место, привычно удивляясь тому, как эти трое похожи друг на друга. Если бы дети сейчас не расплакались, они, вполне возможно, сидели бы до сих пор, развалясь в креслах, не обращая внимания ни на неубранный стол, ни на разбросанные по полу игрушки. А может, он сам уж чересчур педант или, попросту говоря, зануда.
Макс поставил бутылки и чистые стаканы на низкий журнальный столик и принес новую свечу.
— Ну, так как, ты идешь?
— Да, да, сейчас, — ответил он, подобрал еще несколько машинок и кубиков и отнес их к стене. А не в том ли все дело, подумал он, что ему просто не очень-то хочется сидеть вдвоем с Максом, который, не дай бог, еще заведет разговор о сегодняшнем собрании. И может быть, он просто старается растянуть время в надежде, что монотонные голоса в детской усыпят ребятишек, женщины вернутся в гостиную и они снова останутся вчетвером и, как всегда, воцарится шутливая, непринужденная атмосфера.
— Возьми! — Макс пододвинул ему стакан и лукаво улыбнулся: — Садись же, наконец. Все равно не успеешь пропылесосить весь дом, прежде чем дети заснут. Даже если очень захочешь.
Поделиться книгой: