Марш на рассвете

— Что это за беседка, вон там, за кустами? Кажется, в ней рояль? Не ваш?

— Не, то хозяйки дома. Пане бежала за границе.

Из открытых дверей подъезда повеяло каменной прохладой.

— Знаете что, — торопливо сказал Виктор, — вечером я принесу вам сахару. У нас много. Для тетки, ладно? На каком вы этаже?

— На другим, — улыбнулась Ижина. И, тряхнув головой, исчезла в дверях.

Гулко простучали каблучки.

«Черт, совсем забыл спросить номер квартиры! Ничего, найду, все равно найду».

От легкого ветра, колыхавшего деревья, по аллее бродили солнечные блики, и казалось, будто земля плывет под ногами. Мир внезапно стал удивительно красочным, только сейчас Виктор заметил за деревьями пестрые клумбы, кусты белых роз, желтые купы акаций.

* * *

Солдаты отдыхали на траве; блестели штыки составленных в копенки ружей. Курилась походная кухня, разнося запах пшенного концентрата. Машины с зенитными установками стояли теперь фронтом вдоль шоссе. На пеньке возле техлетучки сидел Потапович и чистил зажатый в коленях автомат. Завидев лейтенанта, многозначительно кашлянул:

— Ну как там? Выгорело?

— Что — выгорело?

— Да ничего, — протянул Потапович, ревниво блеснув глазами-щелками. — Девка, говорю, ничего. Заграничная, омразованная… — И, пригнув голову, затер ветошкой приклад.

— Эх ты, «омразованный». Как ведешь себя? У телеги бучу поднял… Если впредь так будет, дружба врозь.

— Это верно, — просипел Потапович, — конец служме, конец и дружме. Приедете домой, оженитесь. Только не на такой крале. Попроще… А то и Неженцев ручку ей целовал, тоже за меня извинялся.

— Чепуху городишь! — оборвал лейтенант, внезапно испытав неприятное сосущее чувство. — Ну и поцеловал! Стало быть, в культурном обществе так принято. Повял? Ведь ты ей чуть руку не вывихнул. — Виктор с облегчением заметил на лице Потаповича какое-то подобие серьезности, любопытства. — И при чем тут — женитесь? А ты что, деревянный? Это дружбе не помеха.

— Майор тут шумел, — хмыкнул Потапович. — Отзывают нашего майора в Москву как специалиста-геолога. Не сегодня-завтра. Из штама соомщали. Матчасть он передал Неженцеву как заместителю. А вы ушли мез спросу. Неженцев тоже ругался.

— А его-то какое телячье дело? — вскипел Виктор, но в это мгновение в окне летучки показались черные очки Бабаянца.

— А ну-ка, дарагой, милости прошу. И отошлите своего Потаповича поближе к кухне, нечего ему нас сторожить…

Ординарец неохотно поднялся, а Виктор, подтянувшись на поручнях, нырнул под брезентовый полог техлетучки. Вежливое обращение и хмурый вид майора не сулили ничего хорошего. Вместе с майором он воевал от самых Валуек; попеременно то один, то другой уходили и госпитали и снова встречались. Вспыльчивый лейтенант уважал этого умного, несколько едкого, но в душе очень справедливого человека, мог покорно вынести любой его «разнос». Тем более им предстояло расстаться.

После дневного света не сразу различил в углу над картой долговязую фигуру Неженцева. Майор сидел у самого входа за патронным ящиком, укладывал в папку какие-то бумаги, по-видимому ротную документацию.

— Что же вы, дарагой, сбэжали? — Укоризненно блеснули черные очки, а Неженцев как будто даже головой покачал. — Все бросили и сбэжали, панимаэте, на рандэву с какой-то прелестницей… Да, да, сделайте одолжение, не машите руками! Я не собираюсь отрицать ее красоты, но дисциплина во взводе от этого не становится крепче.

— Но… я приказал проверить матчасть…

— Самому! Понял? Самому проверять! И впредь без моего разрешения — никуда… Вообще, вы людей распустили. Иду — и даже не приветствуют! Лень подняться?

— Ты, Виктор, не сердись, — вставил Неженцев. — Незнакомая страна, люди. Надо все-таки быть немножко осмотрительней, дальновидным…

— Ве-ерно, как же я это не учел, товарищ лейтенант, — зло передразнил Виктор и, увидев, что Неженцев усмехнулся, сжал кулаки. — Глуп, как же. Много нас таких, недальновидных. И что бы тебе, в видах собственной карьеры и вообще… не составить специальную инструкцию для войск, которые за границей. Будущий комроты!

Путаясь в словах, еще больше распалился и уже ничего не видел перед собой, кроме тонкой улыбки превосходства на губах Неженцева.

— Ага! Инструкцию на тему: чего опасаться должно, дабы в службе преуспеть. Как у Козьмы Пруткова, если не ошибаюсь…

— Ошибаешься.

— Нет, не ошибаюсь… А начальство заметит и похвалит, а может, и — под зад коленкой. Не гляди далеко, к-красавец! — козырнул майору и спрыгнул наземь.

Злой, возбужденный, чуть не свалив на ходу ружейную пирамиду, размашисто зашагал вдоль автоколонны. Давила злость, обида на командира: не постеснялся упрекнуть! И при ком!

Теперь ему казалось, что во взводе все делается не так, как надо: Степа и Вяткин при его приближении встали не слишком поспешно, нехотя, да еще прячут глаза, делая вид, будто оправляют гимнастерки; ствол пулемета, слепому видно, недостаточно чист. И все это потому, что он всегда был с ними запанибрата и чересчур прост, покладист!

— Это порядок? — гремел он, показывая палец в густой смазке. — Я вас спрашиваю? Думаете, можно тяп-ляп — и с плеч долой? Масла набухали — затвор не открывается. Не свое. Не жаль? Не машите руками! — Оба солдата стояли не шевелясь. И оттого, что на их лицах была написана покорность, Виктора еще сильнее разбирала досада.

От кухни донеслись частые удары ножом о сковородку.

— Ступайте обедать. После всем спать. Дежурство круглосуточное, по отделениям. Вы, — он кивнул на Вяткина и его помощника, — в наряд, всю дорогу дрыхли.

— А вы как же? — спросил Потапович. — Мез омеда?

— А вот так же. Сыт. По горло… Выполняйте!

Он прилег на патронные ящики, покрытые куском промасленного брезента, под голову сунул завалявшийся в кузове противогаз.

Вдали по горизонту холмились курчавые, словно покрытые зеленым руном, лесистые гребни Карпат. Ветер нагонял в долину облака. Мысль о предстоящей встрече вечером постепенно захватила Виктора, и он не сразу расслышал шаркающие по сухой траве шаги. Похоже, шел Бабаянц. Майор при всей своей кажущейся сухости был человек до щепетильности чуткий, не терпел малейших ссор и неурядиц и обычно не успокаивался до тех пор, пока не устранял возникавшие в роте конфликты.

— Мелих, ты здесь?

Ему было неловко смотреть на командира с высоты, а слазить не хотелось. В душе жила еще обида.

— Герой, нечего сказать, — запыхтел майор, недовольно приоткрывая желтоватые крупные зубы. Он закинул набок свою круглую голову в плоской, как блин, артиллерийской фуражке, животом навалился на палку. — Анархист! Вот ты кто, любезный! Да, да! Оскорбил товарища, запсиховал! Это тебе не дома, у мамки…

— У какой мамки…

— Возмутительно! — оборвал майор. — Предупреждаю: пока я здесь, грубости и хамства не потерплю! Черт знает что! Необузданность, неумение сдерживать чувства.

— Конечно. Где уж нам, — буркнул Виктор, — не так воспитаны, как некоторые… любимчики, интеллигенты.

— Э-э… — скривил губы майор, словно ему наступили на больную ногу. — Все прибедняешься. Навэрно, спишь и видишь свой институт. А человек служить останется, беречь твое благополучие.

— Погоны свои он беречь будет, а не меня. Пижон! — Виктор тотчас пожалел о сказанном. Майор даже побелел, беззвучно задвигал губами, повернулся было идти, ткнул палкой в траву.

— Знаешь, дарагой, есть такая международная пословица: обходи быка спереди, коня сзади, а дурака со всех сторон.

— Ладно, — сказал Виктор, — виноват.

— Винова-ат… Стыдно! Святых не бывает, у каждого свои недостатки. Важно, сознаем ли мы их, стараемся ли изжить, стать лучше, чище, интеллигентней. С Неженцевым я говорил, а с тобой — невозможно… Кстати… что это за девушка? С твоим характером увлекаться нельзя. И зачем это тебе? — майор сморщился. Помедлив, добавил: — Там сейчас какой-то старик приходил. Земляком твоим назвался. Приглашал всех вечером на кофе. Мне будет некогда, нужно кончить с документацией, а ты сходи, если есть желание. Поговори. Это нужно. Каждый из нас как бы полпред своей страны… И больше мне не бузить.

Майор, прихрамывая, пошел к своей машине, а Виктор снова лег на ящики и только сейчас ощутил во всем теле сладостную, томящую усталость. «Только побреюсь и вздремну…»

Когда проснулся, небо над головой было темное, только над горами среди неподвижных грифельных облаков багрово отсвечивал закат. Воздух был парной, душный. Солдаты спали на траве, покрывшись шинелями, возле машины ходили часовые. Из открытой дверцы кабины торчали ноги Потаповича в рыжих яловых сапогах с подковками. Виктор растолкал ординарца и попросил насыпать в котелок сахару.

— В тот самый, в котором ты мне борщ носишь, чистенький такой, — неловко объяснял он протиравшему глаза Потаповичу, словно дело было только в котелке. Практичному ординарцу такая расточительность была явно не по нутру. Чертыхнувшись, он вылез по ту сторону кабины, долго возился, вытаскивая из-под сиденья тяжелый вещмешок с мокрым слипшимся дном, наконец повесил котелок с сахаром на ручку двери, а сам забрался в кузов — досыпать.

* * *

Поднимаясь по чугунной решетчатой лестнице, он чувствовал себя неуверенно.

Под потолком мерцала забитая паутиной лампочка. На площадке второго этажа была только одна дверь. Лейтенант облегченно вздохнул и постарался придать себе приличный моменту вид. Надавил пальцем кнопку и долго держал ее, не слыша звонка. Внезапно отворилась дверь, в темном проеме показалось встревоженное личико. Он спрятал за спину котелок.

— Добрый вечер, Ижина. Можно?

— Н-не… не можно. Юж поздне. Завтра, — прошептала она, придерживая дверь.

— Совсем не поздно. Да что вы, в самом деле! В такой вечер спать. Мы же договорились… А вы слова не держите!

— Не, не…

Она хотела затворить дверь, он просунул в щель сапог, потом убрал его и, отступив на шаг, сказал понурясь:

— Вот и сахар для тети. Обещал и принес. Пожалуйста, возьмите.

Она стояла в нерешительности, но тут за ее спиной послышались грузные шаги и громкий голос.

— Га! Поручик?! Ай, дорогой гость! — На пороге вырос дядя Карел. — Ну же, ну же, проходи. То, Ижина, тен самый поручик, тен самый…

В темноте Виктор машинально пожал теплую девичью ладонь и, подталкиваемый в спину неутомимым дядей, дышавшим ему прямо в ухо крепким табаком, проследовал по коридору к освещенной изнутри стеклянной двери. На кухне возле коптящей керосинки горбилась пожилая, болезненного вида женщина в чепце и переднике. Виктор и ей поклонился.

Наконец он очутился в небольшой чистенькой гостиной. Вокруг стола, покрытого льняной заутюженной скатертью, — плетеные стулья. Узкий вход в соседнюю спаленку завешен пестрым пологом с круглыми рожицами в клоунских колпаках.

После трех лет кочевой окопной жизни все это показалось Виктору пределом роскоши. Он не знал, куда себя девать, и не помнил, как оказался на мягком диване рядом с Ижиной. Она положила ему на колени толстый, обтянутый плюшем семейный альбом. Дядя Карел уже расставлял на столе пузатые чашки с золотыми ободками, тарелку с горкой сухих кренделей, то и дело покрикивал тетке на кухню: «Поспеши, Мария, поспеши». Ижина что-то объясняла ему, водя пальцем по раскрытому альбому. С фотографий, заправленных в жабры картона, глядели простые, улыбчивые лица: чубастый паренек в реглане и миловидная женщина в длиннополой шляпе, чем-то напоминавшая Ижину — те же продолговатые глаза, только губы скорбные.

— Мама, — оказала Ижина.

«Мама». На Виктора дохнуло чем-то непривычным, домашним, на душе стало так хорошо, словно после долгих скитаний он отыскал семью, людей, тоже давным-давно ожидавших его.

— Мария, — гремел дядя Карел. — Не мучи гостя! Да достань ту банку, цо схована. Бразильски кофе, Виктор. Эх, нема вина, все фашист попив, едри его на качалка, — так по-русски буде?

— Не беспокойтесь, ничего не надо, — лепетал Виктор, прикладывая к сердцу руку.

Вошла тетушка и стала разливать дымящийся кофе. Виктор попытался пересесть на скрипучий стул, но дядя Карел толкнул его на прежнее место, пододвинул к дивану стол.

— Сиди, сиди. Подле девчонки. Что? Красива дочка? Га? То-то…

И Виктор уселся поближе к Ижине, чувствуя сквозь легкую ткань теплоту ее плеча.

Все дальнейшее происходило как во сне. Его заставляли пить кофе. Он глотал обжигающую жидкость, отвечал на какие-то вопросы, изо всех сил стараясь понравиться хозяевам, иногда наклонялся к Ижине, державшей альбом; ее мягкие волосы щекотали ему щеку. Смущала тетушка. Строгая, изможденная, она время от времени подносила ко рту платок и, отвернув худую шею, вся сотрясалась в удушливом кашле.

— Ну, Мария! Чистые голубки. Чем не пара, — гоготал дядя Карел, поглаживая усы, тетка болезненно улыбалась. — И подобии на Владека нашего. Га? Эх, Владек…

Наступила неловкая пауза. Чтобы рассеять внезапно умолкших хозяев, Виктор стал рассказывать о родных краях, о своем беспризорном детстве, первых воспитателях, об институте, где он проучился всего лишь год — война помешала.

Хозяева вздыхали, качали головами.

— То есть добра влада, пекльована[1], — сказала тетушка, а Ижина участливо взглянула на Виктора и тотчас отвела глаза.

— О! Як бы я хотела до России, — сказала девушка. — Москву посмотреть… консерваторию.

— И поедешь! — громыхнул дядя, — Ижинка у нас в артистки мечтала — един курс по вокалу кончила, а потом война, деньги нет. Я без работы, цели дни на бирже, Мария больна. Ижинка и обед варила, и дрова з гуры таскала, коврики шила на продажу.

Тетушка потрепала Ижину по волосам, та в смущении ткнулась головой Виктору в плечо. У него перехватило дыхание, он не смел пошевельнуться. Наверное, это и есть счастье.

— Артистка… почетная профессия, очень почетная, — пробормотал Виктор, — теперь все переменится. Хорошо будет… Мне у вас очень хорошо… Как дома. Чехи — добрые, веселые люди, это я давно знал.

— Откуд вы знали? — приветливо спросила тетя.

— По книгам знаю. Гашека читал.

— А-а, его вшешни[2] мир знает.

— И Чапека.

— О! Вы культурни офицеры.

— А ты думала, старая, то швабы? Га! — Дядя Карел в избытке чувств грохнул кулаком по столу и весь расплылся в улыбке, отчего нос его стал совсем бурачным. — Га? И Чапека в России знают! То наша, славянская культура. Мы, Виктор, еще не раз выпьем. За культуру… Видела? И Чапека он читал.

За окном зашумели каштаны, вдали загрохотал гром, осветились темные стекла в серебристых накрапах дождя. В распахнутую форточку ворвался терпкий запах цветов.

— Ага! — оживился дядя. — Дешдь. С ютра пойде на клумбы. Рано вставать… — Он поднялся и, увидев, что Виктор следует его примеру, замахал руками. — Куда! У нас почивати застанешься. Да, да, — прикрикнул он на тетушку и ободряюще взглянул на опешившего Виктора. — В той крытой машине двум курам тесно. У нас… Я пойде на кухню, а его — на Владекову койку! Ну-ка, дети.

Дядя Карел потянул с дивана Ижину, совсем по-медвежьи обнял обоих и подтолкнул за расписанный полог.

— Спать, дети, спать… А ты, стара, налей мне кофе да трубку мою положи.

Все произошло так внезапно, Виктор опомниться не успел.

В спальне на тумбочке мерцал ночник. Слева, у окна, стояла узкая мужская койка, справа — низкая двуспальная деревянная кровать. Виктор беспомощно пробормотал что-то в свое оправдание. Ижина будто и не слышала, принялась стелить ему койку. Погасив свет, Ижина что-то сказала, и он не сразу понял, что она просит его отвернуться. В комнате было совсем темно. Хрустнул матрац. Вошла тетушка и улеглась рядом с Ижиной. Он подошел к своей постели, потоптался в нерешительности.

— Спать, Виктор, спать, — негромко сказала Ижина. — Там под подушкой пижама.

Она впервые назвала его по имени.

Не дыша, нащупал легкую шелковистую одежду, быстро переоделся, лег. Теперь они были совсем рядом, разделенные лишь тумбочкой. Можно было дотянуться до ее руки, смутно белевшей поверх темного одеяла. Широко раскрыв глаза, он старался узнать, сомкнуты ли ее ресницы; Дождь утих, лишь изредка вдали полыхала молния. В ее трепетном свете лицо Ижины словно оживало, то улыбаясь, то хмурясь, и Виктор чутко, переживал все эти воображаемые перемены. Едва слышно во сне застонала тетка.

— Ижина, — позвал он. — Давай о чем-нибудь говорить. Очень тихо. Можно?

— Не, надо спать, — донесся шепот.