Новенький

— Ты оказался прав, Дарвет: из этого парня выйдет толк. А вечером, надеюсь, будет еще веселее.

— Вечером всегда веселее.

— Ты просто молодчина, Дарвет. Уж такое зрелище я ни за что не пропущу. Помнишь Чикаго?[9] А Черного Тома? А Рим?[10]

— Этот пожар переплюнет их всех.

— Меня что-то беспокоят греки: Гермес, Улисс и вся их шайка. Что, если они собьются вместе и попытаются тебе помешать? Да еще кликнут себе на подмогу кого-нибудь из мифологии других стран? Дарвет, ты готов к таким неожиданностям?

— Неожиданностям? Не смеши меня. У этих пустобрехов нынче нет никакой реальной силы. В них почти перестали верить. Если они ввяжутся, я одним мизинцем разделаюсь с ними. Учти, если понадобится, нам тоже помогут. Я заручился поддержкой Зигфрида, Сугимото и их ребят.

— Ну и конечно, римляне.

— Римляне? Нет, их эта война не занимает. Они и так не жалуют Муссолини. Не волнуйся, все пройдет в лучшем виде. В случае чего кто-нибудь из моих демонов быстро погасит любое сопротивление.

— Превосходно, Дарвет. Забей на меня местечко в ложе.

Для Уолли вечер начался отнюдь не весело. В семь, когда ему еще оставалось работать два часа, стало темнеть. И эта темнота показалась Уолли Смиту какой-то враждебной.

Одна часть его разума сознавала, что он занимается привычной работой. Он переговаривался и шутил с сослуживцами из вечерней смены. Все они были ему хорошо знакомы; Уолли частенько работал сверхурочно, прихватывая несколько часов от вечерней смены.

Его тело действовало без всяких волевых приказов. Он поднимал и переносил грузы, которые нужно было поднять и перенести, сортировал карточки в картотеке, заполнял накладные и сопроводительные документы. И руки, и голос действовали как будто сами по себе.

Но была и другая часть разума Уолли Смита, и вот она, скорее всего, и являлась настоящей. Она стояла в стороне, смотрела, как работает его тело, и слушала его голос. Тот Уолли Смит, объятый ужасом, беспомощно топтался на краю пропасти. Теперь он знал все. Он опрокинул предупредительный щит и прошел по запретной тропе. Он знал о Дарвете и о том, что должен сделать по воле Дарвета.

В девять вечера он скажет, что ему пора домой, и покинет отдел. Пройдя по коридору, завернет в неприметную угловую комнатенку, куда заранее он натаскал целую груду разного хлама. Легковоспламеняющегося хлама, способного вспыхнуть от одной спички. Раньше чем кто-либо спохватится, огонь доберется до стены, отделяющей эту комнатенку от соседнего помещения. А за стеной…

Оставались сущие пустяки: повернуть рукоятку и отключить систему автоматического пожаротушения, после чего зажечь всего одну спичку.

Робкий желтоватый огонек и потом… огненный поток, пожирающий все на своем пути. Геенна огненная. Ад кромешный. Этот огонь не остановишь. Красные языки будут слизывать постройку за постройкой и превращать человеческие тела в обугленные головешки. Спасшихся от огня контузит нескончаемыми взрывами; они упадут, не в силах выбраться, и тоже сгорят.

Разум Уолли Смита напоминал сейчас котел, где бурлила чудовищная мешанина. Кошмарные видения, проносившееся у него в мозгу, были вполне знакомыми: в детстве они уже наполняли его сны. Тогда он не знал, кто они — эти диковинные существа, и не мог связно рассказать о них психиатру. Теперь же, пусть смутно, он догадывался. Они пришли из мифов и легенд. Их создало человеческое воображение. Значит, в действительности их не было.

Но в кошмарной действительности, переполнявшей разум Уолли Смита, они были. Живые и настоящие.

Он даже слышал их — не голоса; он воспринимал их мысли. Среди непонятного и бессмысленного ему попадались знакомые имена, одинаково звучавшие на любом языке. И еще одно имя, незнакомое ему; они повторяли это имя едва ли не через каждое слово: Дарвет. Огненное существо. Каким-то уголком сознания Уолли понимал: это Дарвет заставил его купить спички. И в первый раз, утром, и потом днем, когда он отпросился с работы. И теперь Дарвет терпеливо дожидался девяти часов.

Уолли цепенел от ужаса и отвращения к самому себе. Другая его часть как ни в чем не бывало продолжала заполнять накладные и перебрасываться шутками с сослуживцами.

Часы показывали без одной минуты девять.

Уолли Смит зевнул.

— Думаю, мне пора домой, — сказал он. — До завтра, мальчики.

Он неторопливо подошел к часам и пробил свою карточку учета рабочего времени. Потом надел плащ, шляпу и вышел из отдела.

Уолли прошел несколько десятков шагов по коридору. Идеальное место: здесь его не увидят ни сослуживцы, ни тем более сонные охранники у входа. Дальше он двинулся крадучись, словно пантера, и вскоре оказался у двери угловой комнатенки. Той самой, доверху забитой легковоспламеняющимся хламом.

Уолли неслышно закрыл за собой дверь. Не зажигая света, он вытащил картонную книжечку, оторвал спичку, чиркнул. Пламя. Совсем как в раннем детстве, когда он впервые увидел в отцовской руке спичку и танцующее облачко пламени. Маленький Уолли до сих пор тянулся своими пухлыми ручонками к пламени на конце спички. Оно освещало все вокруг себя и меняло очертания всего. Желто-красно-голубое чудо, волшебство красоты. Пламя.

Теперь дождаться, пока спичка разгорится, поднести ее… хотя бы к той кучке и подождать еще немного, чтобы огонь набрал силу. Поначалу пламя бывает такое нежное, даже хрупкое.

— Нет! — закричала другая часть его разума. — Нельзя, Уолли! Не смей!

Поздно, Уолли, тебе уже не остановиться. Все твои «нельзя» и «не смей» — пустые слова. Ведь ты — не более чем лошадь, а вожжи находятся в руках у Дарвета, огненного демона. Он сильнее тебя, Уолли. Он сильнее всех в том кошмарном мире, который ты сейчас видишь. Сколько ни зови на помощь, это бесполезно, Уолли.

Не веришь? Попробуй позвать любого из них. Начни хотя бы со старины Молоха — он и ухом не поведет. Он собрался от души насладиться сегодняшним зрелищем. И остальные — тоже. Не все, конечно. Похоже, Тор — вон он, стоит поодаль — не испытывает никакой радости. Он — воин и понимает, каково сейчас приходится твоей стране. Однако Тор не станет связываться с Дарветом. И никто из них не станет.

Смотри, в каком неистовом танце кружится огненный царь и все огненные элементали. А остальные с удовольствием смотрят. Тут и седобородый Зевс, и еще кто-то с крокодильей головой. Вот и Дагон,[11] восседающий верхом на Сцилле.[12] Здесь они все — существа, порожденные и порождаемые человеческим воображением.

Никто из них не поможет тебе, Уолли. Ты — один на один с Дарветом. А сейчас не трать время, наклонись и подожги эту кучу хлама. Прикрой спичку рукой, чтобы не погасла — из-под двери дует.

Не правда ли, Уолли, ты попал в дурацкий переплет? Ты вынужден подчиняться воле того, кого на самом деле нет, кто существует лишь потому, что люди его придумали и поверили в его существование. Ты — сумасшедший, Уолли. Безумец. А может, ты просто… выдуман, как и все остальное? Кто ты на самом деле, как не мысль, впряженная в кусок глины? А кто они? Тоже мысли, только лишенные упряжи.

Не сдавайся, Уолли. Зови на помощь. Кто-то обязательно должен откликнуться. Зови, но не голосом — это бесполезно. Разумом зови! На той стороне непременно есть кто-то, способный остановить Дарвета. Тот, кто с тобой заодно.

ДА! Вспомнил, есть! ПОМОГИТЕ!

Час спустя Уолли подходил к своему дому. Как он сюда добирался — остается только гадать. Над головой сияло усыпанное звездами небо. И никакого кроваво-красного зарева. Спичкой ему обожгло большой и указательный пальцы на правой руке, однако он почти не ощущал боли.

Хозяйка, у которой он снимал комнату, сидела на террасе в кресле-качалке.

— Что-то ты рано вернулся, Уолли, — сказала она.

— Рано?

— Конечно, рано. Ты же сам мне утром говорил, что сегодня встречаешься со своей девушкой. Я думала, после работы ты отправишься прямо к ней.

Уолли в панике кинулся к телефону. Дрожащими пальцами он набрал номер и с трудом дождался, пока в трубке раздастся голос Дот.

— Уолли, что случилось? Я уже не знала, что и думать.

— Прости, Дот. Пришлось задержаться сверхурочно. Даже позвонить не смог. Послушай, Дот, можно я приду к тебе прямо сейчас? И еще. Ты выйдешь за меня замуж?

— Что? Что ты сказал, Уолли?

— Дорогая, все в лучшем виде. Так ты выйдешь за меня замуж?

— Знаешь… Уолли, приходи ко мне, и я тебе скажу. А как понимать твои слова: «все в лучшем виде»?

— Дождись, пока приду. Я тебе объясню.

Дот жила в шести кварталах отсюда. Пока Уолли шел к ее дому, здравый смысл взял в нем верх. Уолли понял, что ничего не расскажет ей о случившемся. Он придумал вполне убедительную историю и знал, что Дот в нее поверит. Из такой породы мужчин выходят хорошие мужья. Уолли Смит был вполне готов стать хорошим мужем, если получит согласие.

Согласие он получил.

— Пап!

— Тише, малыш.

— Почему тише, пап? И зачем ты залез под кровать?

— Тс-с. Все в лучшем виде, только говори потише. Я подозреваю, что он по-прежнему где-то здесь.

— Кто, пап?

— Новенький. Тот самый… Малыш, неужели ты проспал вчерашнюю заварушку? Это же была величайшая битва за целых семнадцать столетий!

— Чего-то не помню, пап. Кто с кем сражался?

— Новенький. Он так отделал Дарвета, что наш демон до сих пор в себя прийти не может. Пара дружков бросились Дарвету на подмогу — из тех он вообще дух вышиб. А теперь он бродит поблизости и…

— Ищет, кого бы еще отдубасить?

— Сказать по правде, я не знаю. Вчера первым в драку он не лез. Наверное, он и с Дарветом бы не сцепился, если бы тот человек, которым хвастался Дарвет, не позвал его на помощь.

— А ты-то зачем прячешься, пап?

— Потому что… Понимаешь, малыш, я же — огненный элементаль, и новенький может посчитать меня другом Дарвета. Не хочу рисковать, пока все не успокоится. Понимаешь? Ну и ну! Должно быть, в этого новенького верит тьма тьмущая людей, раз он такой сильный. Так отлупцевать Дарвета…

— Как его зовут, пап? Откуда он взялся? Из мифа? Или из легенды?

— Не знаю, малыш. Пусть кто-нибудь другой спросит его об этом.

— Пап, я гляну на него сквозь портьеру. Не бойся, я совсем стушуюсь.

— Конечно, малыш, погляди. Только будь осторожен. Ты его видишь?

— Похоже, это он. Знаешь, пап, внешне он совсем не страшный, но…

— Но не надо понапрасну рисковать, малыш. Я даже не подойду к окну. Я же ярче тебя, и он меня заметит. Вчера в темноте я его толком и рассмотреть не смог. Расскажи мне, как он выглядит при дневном свете.

— Говорю тебе, пап, в нем нет ничего страшного. Высокий, долговязый, с седой козлиной бородкой. На нем красно-белые полосатые штаны, заправленные в сапоги. На голове у него цилиндр: голубой с белыми звездами. Только три цвета: красный, белый, голубой.[13] Пап, в этом есть какой-то особый смысл?

— Судя по тому, что произошло вчерашним вечером, в этом непременно должен быть какой-то смысл. Но не жди, что я сейчас вылезу и пойду его расспрашивать. Уж лучше я посижу под кроватью и подожду, пока кто-нибудь не узнает у новенького его имя!