А что там в Брюгге?

А второй раз был сейчас, когда в голосе, в каждом жесте и во всем виде Лодевика сквозили нежность, забота и, вместе с тем, страх за жизнь обожаемого патрона, скрытая ярость из-за невозможности быстрого отмщения.

Герцог снова еле заметно кивнул, призывая графа продолжать.

— В доме Рогира на пороге я нашел расписку. По всей видимости, кто-то в спешке обронил. Вернее, часть расписки. Остальное затоптано и не представляется возможным разобрать какие-либо буквы. Да и в найденной части прочесть можно только подпись «Его Сиятельство, Герцог Урбинский», — закончил Лодевик, с поклоном протягивая бумагу патрону.

— Одноглазый, — хрипло выдохнул Филипп и лишился чувств.

Часть V

Глава 1

Александра Сергеевна, нагруженная сумками, победоносно вошла в квартиру.

— Я намерена вас баловать. Вас, Василиса, за добычу, которую Вы привезли из радостного дома (Василиса, конечно, рассказала в телефонном разговоре тетке про дом, старушку и письма). Тебя, Марфуша, за просто так, — сказала она торжественно и важно, как переходящее красное знамя, вручила тяжелые сумки Василисе.

Та тихо крякнула, принимая дары, и решила, что тетка по утрам тягает гири, вместо зарядки, коль так легко носит такие тяжести. В сумках оказались заморские деликатесы.

— Понимаю, понимаю, — обратилась Александра Сергеевна к Баб Марте, — что с твоими блюдами ничто не сравнится, но предлагаю отведать и иное.

И она стала доставать из сумок свертки, пакеты и кулечки. Василиса аккуратно извлекала ароматно и вкусно пахнущие пряными и необычными специями яства и раскладывала их по тарелкам. Пакетики же откладывала отдельно стопочкой, как мать учила. Александра Сергеевна посмотрела на стопочку, потом на Василису и как бы ненароком в сторону заметила: «Вот только скажите, что Вы их стираете. Придушу собственными руками».

Василиса облегченно вздохнула и легкой рукой стряхнула стопочку в ведро. Она с детства ненавидела ритуал стирки и сушки пакетов, но ослушаться мать боялась.

Пообедали. Александра Сергеевна с удовольствием, Василиса с восторгом, а Баб Марта сначала с недоверием, а после того, как распробовала новые блюда, с воодушевлением и радостью. После обеда Баб Марта по своему обыкновению прилегла, а тетка с племянницей отправились в кабинет разбирать письма и бумаги, привезенные Василисой.

— Да, почерк замысловатый. Но я видела на своем веку и более изощренные варианты, — сказала Александра Сергеевна, рассматривая конверты.

Письма ничего особенного собой не представляли: обычные разговоры о погоде и ценах на макароны и сахар. А вот подписи отправителей и адрес заинтересовали обеих исследовательниц. Некие Мура и Капа, называющие старушку-художницу сестрой, проживали в Ленинграде. Да не где-нибудь, а на Мойке 12! Последнее письмо датировалось 1989 годом. Видимо, потом переписка прекратилась.

— А давно ли Вы, уважаемая родственница, были в городе трех революций? В Северной Венеции? В городе белых ночей? — обратилась Александра Сергеевна к Василисе, лукаво улыбаясь. У тетки после вкусного обеда было отменное настроение, и Василиса решила поддержать игру.

— Не имела ранее возможности, скудны были средства, — отбила она пас в стиле Тредиаковского, ставя в слове «средства» ударение на последний слог.

Тетка удовлетворенно хмыкнула. Она давно заметила, что Василиса все больше и больше становилась похожей на нее. Речь племянницы, на радость строгой Александры Сергеевны, выровнялась, а чувство юмора стало прямо-таки блестящим. «Девочка в нашу породу пошла», — не без удовольствия подумала тетка, а вслух сказала: «Отлично. Едемте».

Глава 2

Сидя в купе поезда, пили чай с лимоном из толстостенных стаканов с подстаканниками, ели заботливо упакованные Баб Мартой медовые пряники, и разговаривали.

За окном проносились деревеньки и поля, одинокие станционные домики и леса. А на столике уютно позвякивали ложечки в стаканах, да тихонько посапывал сосед на верхней полке. Разговор, как обычно, начавшийся с перечисления тайн книги с единорогом, перетек в гипотезы о Капе и Муре.

— Я бы не стала сильно надеяться на то, что эти Капы и Муры еще живы. А если и живы, то предполагаю, что дамы довольно пожилые, и нам крупно повезет, если хоть одна из них окажется в здравом уме, — рассуждала негромко Александра Сергеевна. — Но чем черт не шутит? У нас все равно вариантов не много. Попробуем что-нибудь узнать.

— Что за имена такие? — полюбопытствовала Василиса. — Ну, можно предположить, что «Капа» — производное от Капитолины. А Мура от чего?

— Ой, все просто. Мура — сокращенное от Марии. На стыке веков это были довольно популярные сокращения.

Обе помолчали, глядя в темнеющее окно. Василиса, заметив очередной домик, одиноко стоящий в лесу, подумала о странных судьбах людей, живущих уединенно вдали от городов и деревень. «Наверное, — размышляла она, — в таких домах живут люди, которые пребывают в гармонии с собой. Им не нужны магазины и трамваи, кинотеатры и шумные компании. Им хорошо в лесной тишине, иногда нарушаемой шумом проходящих поездов. Смогла бы я так жить? Не знаю. Пока не знаю. Может быть на старости».

Она посмотрела на тетку и, наконец, задала вопрос, давно интересовавший ее: «А Вы когда-нибудь расскажете мне о себе? Как жили? Как выжили?»

Александра Сергеевна внимательно взглянула на нее: «Не сейчас, детка. Еще не сейчас».

И эта «детка» примирила тетку с племянницей. Наконец, сроднило, соединило две такие родственные, но такие до этого времени далекие души.

Строгая, своенравная, так и не простившая давней обиды, нанесенной родной сестрой, Александра Сергеевна приняла Василису. С этого момента Василиса все же стала «деткой» и «милочкой». С удовольствием отзывалась на «ты», решив раз и навсегда вопрос о признании тетки главой своей маленькой семьи, состоящей из нее самой и Баб Марты.

Глава 3

Петербург обрушился на Василису сразу же, не успела она вслед за теткой выйти из здания вокзала.

Город был обшарпан, неопрятен, дождлив, но невероятно прекрасен. Тетка, идя своим размашистым шагом, морщилась при виде грязных, пьяных людей, заполонивших привокзальную площадь. Брезгливо их обходила, фыркала и вполголоса ругалась. Василиса же их не замечала. Она смотрела только на дома, впитывала сырой, пахнущий морем воздух, подставляла лицо мелкому дождю и радовалась, и восхищалась, и удивлялась. Никогда она не чувствовала себя такой чистой и легкой.

— Буду здесь жить, — выдохнула она.

— Ни в коем случае! — отрезала тетка. — Приезжать — пожалуйста. Но жить — никогда. Грязь, отвратительная погода, пронизывающий ветер, дующий отовсюду, и вселенская тоска.

Василиса только улыбнулась. Ее забавляла «житейская мудрость» и принципиальность тетки. «Как захочу, так и сделаю», — подумала она и весело зашагала дальше.

В гостиницу решили не заселяться. Приехали одним днем. Узнают про старушек и домой.

Идти до Мойки оказалось недалеко. Александра Сергеевна и так всегда ходила быстро, а тут развила какую-то небывалую спринтерскую скорость. Василиса за ней практически бежала, улавливая на ходу обрывки исторических справок, литературных курьезов и дат, которыми сыпала Александра Сергеевна. Так они и неслись по Невскому проспекту: впереди летящей походкой Петра Великого с картины Серова седая дама, а за ней, перепрыгивая через лужи, наталкиваясь на прохожих и беспрестанно извиняясь, девушка с длинными, растрепанными волосами, выбившимися из-под красной беретки. Если бы в это время на Невском проходил какой-нибудь марафон любителей спортивной ходьбы, несомненно, эти двое обошли бы на полкорпуса любых чемпионов.

Подлетев к знаменитому дому, Александра Сергеевна затормозила, остановилась и, надев маску строгой, но вежливой дамы из Горсовета, вошла в парадное. Василиса так устала за время забега, что даже не смогла качественно разволноваться, увидев тот самый дом того самого Поэта. Она просто вошла вслед за теткой.

Как ни странно, но квартира оказалась не коммунальной. На входной двери была табличка только с одним номером. Но дверь не коммунальной квартиры открывать вовсе не торопились. Александра Сергеевна собралась уже уходить, но тут робко заворочалось нечто в дверном замке, начали подниматься и опадать дверные цепочки, и из-за двери на непрошенных гостей взглянул помутневший от старости, но по-суворовски строгий взгляд. После долгих объяснений на лестничной площадке, раздеваний в огромной прихожей, блужданий по длинной анфиладе пустых комнат, гостьи, наконец, добрались до небольшой комнатки с тремя высоченными окнами, задрапированными бархатными шторами, и гигантской, почти театральной люстрой, царственно свисающей с лепного потолка.

Василису так поразила эта огромная сверкающая люстра, что она не сразу обратила внимания на вторую маленькую старушку, которая кротко сидела за круглым, покрытым старомодной скатертью с кистями столом, по-ученически положив перед собой маленькие сухонькие ручки. На второй стул так же кротко присела и старушка, впустившая гостей. Оказалось, что старушки чудесным образом похожи. Ну, буквально, одна была копией другой. Две беленькие аккуратные головки с остатками волос, беленькие же кружевные воротнички с камеями на тонких шейках, темные платья с красивой вышивкой на манжетах. «Боже, двое из ларца, — подумала Василиса, — одинаковые с лица. И вообще, что-то в последнее время меня постоянно окружают разнообразной причудливости старушки».

— Здравствуйте, милые дамы, — высокопарно начала Александра Сергеевна, выкладывая на скатерть книгу с единорогом. — К нам в руки попала вот эта книга. Похоже, что она до недавнего времени находилась у вашей сестры. Вам эта книга знакома?

— Капочка, это ж наша! — воскликнула тонким, нежным голосом одна из старушек. — Она, оказывается, у Ляльки была! Вот негодница! Все ценное к себе в нору подмосковную утырила!

Это «утырила» так диссонировало с комнатой, с самими старушками и, тем более, с тоненьким, кукольным голоском, что Василиса невольно передернулась, а Александра Сергеевна хмыкнула.

— Ой, Капочка, посмотри на них! Московские интеллигенты приехали. Я, к вашему сведению, всю жизнь проработав с уголовниками, никакими речевыми оборотами не гнушаюсь. И «утырила» — это еще мягко сказано. Но обещаю при вас не злоупотреблять бранными словами, если это вас так смущает.

Александра Сергеевна хмыкнула еще раз. Меньше всего этот божий одуванчик походил на бывшую работницу с преступными элементами. Но как знать, как знать! Оставалось надеяться, что вторая старушка на поверку не окажется главарем какой-нибудь банды.

— Это Капочка у нас в семье ангел, — продолжала бойкая старушка, носившая, по всей видимости, имя Мура. — Всю жизнь Капочка при церквах да при монастырях. А я ничуть. Я при зэках.

— Господи, как же Вас к преступникам занесло? — несколько запоздало удивилась Александра Сергеевна. И ее хриплый, прокуренный голос прогремел трубой Иерихонской на фоне нежного голоска хозяйки.

— Длинная история. Вы чай пить будете? — обратилась гостеприимная старушка к гостям.

Тетка с племянницей переглянулись и кивнули.

— Глянь, кивают. Капочка, они согласны. Накрывай к чаю.

Капочка молча поднялась из-за стола и аккуратно пошла к двери. Шла она несколько странно, глядя в одну точку, куда-то вдаль.

Мура поймала заинтересованный взгляд Александры Сергеевны и пояснила: «Слепая она. Солдатики в свое время подшутили. Быдло бесноватое. Глазки ей попортили. Но я после отомстила, конечно. Постреляла голубков».

«Боже, куда я попала? Что за страшные вещи старушка рассказывает? Да так легко, как будто ничего ужасного не произошло: ну глазки попортили, ну постреляла… Что это? Какая-то жуткая, нечеловеческая жестокость», — подумала Василиса.

А Александра Сергеевна сразу как-то съежилась, обняла себя руками, как будто озябла, и одними губами прошептала: «Люто-то как».

— Это верно, время было такое. Лютое. Полная неразбериха, царство хаоса, бандитов множество. И каждый норовит напроказничать. Шалопаи.

— Ну, то зверство, которое они с Вашей сестрой совершили, проказой назвать трудно, — воскликнула Василиса.

— Девочка, конечно, права, — проговорила Мура, глядя куда-то в сторону. — Но после того, что я в жизни видела, эти убитые мною мальчики кажутся вполне невинными. Много грязи, много мерзости. Подлости еще больше. Вспоминать не хочу.

Тихая Капа вошла в комнату, толкая перед собой маленький столик на колесиках. Василиса кинулась ей помогать. Вместе они накрыли на стол и все сели чаевничать. Красивые тонкого фарфора бело-синие чашки, блюдца, ложечки с витыми ручками, сахарница с кусковым сахаром и маленькими щипчиками, большой уютный чайник, расписанный ангелами, тарелочка с аккуратно нарезанным лимоном и хрустальные розетки с разными вареньями — все изумительно прекрасно, если бы не эти «попорченные глазки» и «убитые мальчики». Это были два разных, ни в каких точках не соприкасающихся мира, которые вопреки всем законам именно здесь, в этой комнате и пересекались.

«Хотя, — думала Василиса, которую очень волновала мысль об этих двух мирах, — наверное, так и должно быть. Именно этот уют, эти шторы, чашки, щипчики, камеи, люстры и есть то, что является защитой, завесой, броней, спасающей от внешнего мира с его ужасами и зверствами. По крайней мере, для этих двух старушек».

— И все же, как Вы связались с уголовниками? — обратилась Александра Сергеевна к Муре. Видимо, эта московская гостья уже овладела собой. Ее деятельная натура не позволила ей и на сей раз долго оставаться в сером, вязком, липком ужасе сопереживания и сочувствия к сухонькой старушке, покалеченной много лет назад. «Да, это случилось, но так есть», — твердил ее логичный профессорский, закаленный жизнью и борьбой ум. Это спасало всегда. Спасло и сейчас.

— Как, как? Да деваться было некуда, — промурлыкала Мура. — Теперь-то уж можно рассказывать: дело давнее, да и времена сейчас другие. А вы люди хорошие, сразу видно. Поймете.

Папенька с маменькой успели уехать в Швейцарию. А мы с Капочкой — нам тогда по 15 лет было — на втором пароходе отплывать должны были. Детей тогда с родителями не отпускали, тем более, таких взрослых. Хотят родители покинуть СССР — пожалуйста. А детей родина для себя сбережет. Понадобятся еще, да и перевоспитать можно. Вот мы под другими фамилиями вторым пароходом и должны были отчалить. Ну не судьба, видимо. Захлопнулась мышеловка. В два дня перестали выпускать всех. Мы остались в молодой, но строгой республике. А что поделаешь? Папенька уж насколько состоятельным был, да так и не смог нас вызволить. Так и случилось. Они там, мы здесь.

Сначала вещи из дома продавали. На то и жили. Потом картины, серебро и оставленные маменькой драгоценности кончились. Что делать? Родители, как могли, деньги пересылали, да что толку-то? Пока доллары да франки через все конторы и бюро пройдут, мы получим пшик. Да и деньги тогда скакали: то сотни тысяч, то миллионы. Обычные ботики полмиллиона стоили. Я помню, как мы их Капочке к именинам купили. А они американскими оказались, на картонной подошве. Ух, и ушлые эти американцы были! Всякую дрянь нам продавали.

Помыкались, помыкались мы без денег — воровать не обучены, просить стыдно, в содержанки рано, да и нелепо. Тут-то нас и вызвали в четвертое отделение СО УСО и, как оказалось, это стало решением проблемы. Правда, почему именно туда, до сих пор не пойму. Мы не белогвардейцами и, упаси бог, жандармами и карателями не были. Но почему-то наказали ехать туда.

— А что такое СО УСО? — заинтересовалась Василиса. Она уже нарисовала в своем выпестованном на книгах воображении двух белокурых девчонок в платьях с заниженной талией и в смешных тупоносых туфлях с пряжками, покупающих у спекулянтов высокие ботики со шнуровкой. Но странное буквосочетание оторвало ее от этой картинки.

— СО — Секретный отдел. УСО — Управление секретно-оперативное, — скороговоркой отрапортовала бывшая работница с уголовниками. И уже спокойнее продолжила. — Вот какого-то черта именно туда нас и вызвали. Думаю, все произошло из-за полной неразберихи, которая тогда была нормой. Мы, дуры, и пошли, хотя могли бы догадаться, что нам там делать вовсе нечего. В этом странном отделе нам вежливо, но настоятельно порекомендовали заняться делом, а не шаландаться просто так. Как сейчас помню, как заинтриговало тогда меня это слово «шаландаться», — последнее слово Мура произнесла с придыханием, пришепетывая и явно наслаждаясь шелестящими согласными. — Так вот, наказали приступить к работе на следующий же день. Мы так обрадовались, что даже не поинтересовались, что за работа. Говорю же, дуры были. Хотя, как посмотреть. Если бы тогда не пошли на эту работу да не прикрылись охранной грамотой этого самого СО УСО, где бы мы оказались лет через пять с нашей-то родословной и буржуазной наследственностью? Так что как говорят: «что ни делается…»

Да, работа. Сказали прийти к восьми утра к Исаакию. Мы нарядились в то, что еще оставалось, и побежали. Что мы там увидели, вы можете догадаться. Нет? — Мура распахнула свои, цвета поблекшей небесной глазури глазки. — Ну, девочка, ладно. А Вы, гражданка, — обратилась она к Александре Сергеевне, — тоже не догадываетесь?

— Я 38-го года. Откуда мне знать такие тонкости? — пробурчала несколько пристыженно гражданка.

Мура только вздохнула: «Эх, молодежь! В то время в подвалах Исаакиевского собора находились временные арестные помещения. Так-то! Мы, как увидели, куда нас привели, так дар речи потеряли. Ужас! Капочка и вовсе чувств лишилась. Но оказалось, что не все так страшно. Нас не сажать решили, как мы себе надумали, а заставить работать детей буржуев, идейно прогнивших, покинувших и предавших Родину.

Работа, как вы понимаете, досталась нам еще та — разносить еду заключенным. Конечно, если это можно было назвать едой. Баланда с куском хлеба: что-то вроде супа из заплесневевшей чечевицы, которая отвратительно пахла селедкой, и такой же заплесневевший хлеб.

И чего мы там только не насмотрелись и не наслушались! И для двух кисейных барышень неполных шестнадцати лет! Да… Там ведь и политические, и бандиты сидели — все. В коморке, в которой и двоим-то тесно, содержалось человек по восемь. Спали по очереди, гадили в углу. Ужас. Ой, извиняйте. Забыла, что обещала гадости не произносить, — спохватилась Мура, но тут же, видимо, стараясь быстрее избавиться от тяжелых воспоминаний, торопливо продолжила, — Капочка иногда вырывалась в собор наверх посмотреть на иконы, вдохнуть святого воздуха. Да и там все было изгажено и размалевано. Мрак стоял кромешный. Я думаю, что Капочка тогда и стала о Боге задумываться. Она и раньше-то чутко отзывалась на все светлое. А тут, среди грязи и беспросветной мерзости, и вовсе воспарила. Уверена, это ее тогда и спасло.

Потом на «шпалерку» перевели. На улицу Шпалерную. В женское отделение. Уж лучше бы не переводили. Осужденные женщины во сто крат хуже осужденных мужчин, уж поверьте.

Так и работали, так и жили. Но еда была, деньги какие-никакие, да и защита, как выяснилось позже. А то пустили бы нас в расход, даже не задумываясь. Время было страшное, да».

Сухонькая Мура ненадолго замолчала, провалившись, по-видимому, в то страшное свое время. А после продолжила не своим, глухим голосом, в котором уже не слышалось перезвона колокольчиков: «А потом Капочка под раздачу на улице и попала. Там же на Литейном, рядом с Большим домом. Его как раз только построили. Не хочу вспоминать, как было. Скажу только, что чуть не умерла, когда увидела Капочку с кровавыми глазами и гогочущих солдатиков. Метнулась к первому попавшемуся охраннику — нас все знали и даже уважали — выхватила у него из кобуры наган и всех их, голубчиков, положила. Я всегда метко стреляла. Папенька учил. Причуда у него была такая, а тут пригодилось.

Меня потом даже не сильно ругали. Пожурили только, я бы так сказала. Капочку, конечно, от работы отстранили и даже какую-то пенсию назначили. А я работала и работала. На Шпалерной, потом в Разливе в женской трудовой колонии, ну и, конечно же, в Крестах — куда от них деться. Это апофеоз моей трудовой деятельности. Гордиться особо нечем. Но надо было на что-то жить. А родословная наша, как я уже говорила, много шансов выжить не оставляла. Ладно, закончили о страшном. Теперь вы все о нас знаете: я по тюрьмам, а Капочка в религию ушла. Так и прожили жизнь. По-разному, что уж говорить».

Мура замолчала, задумчиво помешивая ложечкой с витой ручкой сахар в чашке, а Александра Сергеевна вздохнула и выговорила: «Тоже опаленные. Много нас таких. Но живы, а это главное».

— А в ответ на твое замечание о зверстве, я тебе отвечу так, — продолжила Мура, все еще пребывая в далеком своем страшном прошлом, — конечно, зверство, оправдания которому нет. Но те юные мальчики были обыкновенным, пьяным отребьем, которое так хвасталось своей удалью молодецкой. Эта дурная, мало понимающая и вовсе не принимающая любые моральные устои удаль была в русском человеке всегда в любом времени и в любом сословии. Тут и пьяное, жестокое самодурство помещика, мужика крестьянского, солдата, купчика или студентика, пытающегося доказать что-то своим товарищам. Это сродни тому, как два болвана напьются, порубают третьего, а протрезвев, бегут каяться. И недоумевают, как такое могло случиться. А вот обдуманная жестокость, тонкое, мстительное предательство, изощренные пытки, изуверский, уничтожающий душу выбор между страшной смертью или жизнью крысы, — все то, что я после наблюдала в тюрьмах да распределителях среди общества интеллигентов и профессоров, людей, вроде воспитанных на великой русской литературе, понимающих ценность личности, далеких от все той же пьяной удали, — это было самое страшное. Страшное тем, совершалось оно не по дури, а обдуманно и только вследствие трусости своей душонки: мелкой и трясущейся.

Повисло тяжелое молчание. Женщины, сидевшие за круглым столом, таким уютным, таким домашним, пытались и не могли выкарабкаться из вязкого ужаса правды, которая навалилась на каждую, придавив каждую же своей тяжелой, мало соизмеримой с возможностями и отпущенными богом силами ношей.

Первой опомнилась Василиса. Спросив разрешения и получив указания, в каком направлении двигаться, она пошла на кухню снова ставить чайник. Идя по пустым, гулким комнатам, она представляла, как много лет изо дня в день проходили здесь старушки: одна на страшную свою работу, другая в храм, чтобы не увидеть, нет, — почувствовать своего бога в святом месте.

Глава 4

Когда Василиса с полным чайником горячей воды вернулась в комнату, две дамы внимательно рассматривали книгу. Третья же с милой полуулыбкой смотрела сквозь них и сквозь время. Она слушала.

— Так, так, так, вы тоже это нашли! — радостно щебетала Мура, уже отогнав от себя страшные воспоминания. — Это наша с Капочкой была любимая игра детства. Выискивать слова в этой таинственной вставке и сопоставлять их. Мы тоже решили, что эта вставка не родная. Они разные: страницы в книге и страницы во вставке. А потом тоже, как и вы, догадались на свет просмотреть лист и увидели слова.

— Мы не догадались. Я случайно, — втайне гордясь своей честностью сказала Василиса, разливая кипяток по чашкам.

— Глупость и честность у нас в роду, — укоризненно глядя на племянницу проговорила Александра Сергеевна. — Могла бы и соврать, деточка, нас бы за умных в этом доме приняли.

Все рассмеялись.

— Показывайте, что нашли, а мы повспоминаем, что сами откопали, — промурлыкала Мура.

И тут послышался тихий голос:

«Где-то что-то под Марией

В храме огненном лежит.

Это что-то ждет кого-то.

За обиду отомстит».

Василиса вздрогнула. Она впервые услышала голос седовласой Капочки. Как и сама старушка, голос был мало похож на земной, обыденный. Он больше подходил призраку: призрачный, шелестящий. Но он не пугал — скорее, завораживал, как завораживает все потустороннее и таинственное.

Александра Сергеевна тоже была удивлена, но отнюдь не голосом. За свою долгую, насыщенную жизнь ей посчастливилось увидеть и услышать многое. Александру Сергеевну удивил стих, напомнивший детскую считалочку, которую уместнее было услышать из уст ребенка нежели от пожилой дамы.

А Мура рассмеялась: «Ой, Капочка, ты помнишь! Точно, точно! Когда бабушка нашу семейную легенду рассказывала, она постоянно этот стишок вспоминала. Мы с Капочкой его потом в считалочку превратили».

«Угадала», — подумала Александра Сергеевна, а вслух спросила: «О чем стих-то? И что за легенда?»

— Стих о чем-то, что спрятано где-то. Не знаю. По мнению бабушки, это «что-то» — наше семейное. Точнее, семейная тайна. Вроде как нашего далекого предка кто-то сильно обидел. Предок этот оказался злопамятным и поклялся страшно отомстить. И как мы с Капочкой в детстве полагали, месть так пока и не свершилась, потому как стишок жив и передается из поколения в поколение. Передавался. Нам некому его передавать. Ни у нас с Капочкой, ни у тем более, Лельки детей не родилось. Род кончился, — Мура грустно вздохнула. Помолчала, задумавшись. А после кивнула, как бы соглашаясь с какими-то своими мыслями, и продолжила. — Я думаю, что мы с Капочкой логичный вывод в детстве сделали: мести еще не было. Смотрите, если бы все свершилось, то и легенда, и стишок перестали бы существовать, потеряли бы актуальность, нет?

— Как знать, как знать, — проговорила Александра Сергеевна, постукивая своими длинными, холеными пальцами по столу. — Месть вполне могла свершиться, а вы вполне могли этого не знать. Что-то тут есть такое…, — тетка задумалась и умолкла.

Василиса не вытерпела: «Да что такое-то?»

— Мне в голову пришло, что все это как-то связано с…, — медленно проговорила Александра Сергеевна. Она все так же задумчиво достала из сумочки портсигар, извлекла из него сигарету, вставила ее в мундштук, прикурила от спички и с наслаждением затянулась.

— Мне нравится, что Вы ни в грош не ставите наше мнение по этому вопросу, — рассмеявшись, сказала Мура, указывая тоненьким старческим пальчиком на мундштук с сигаретой. — Но курите, курите. Мы не против.

— Благодарю, — мало обращая внимания на справедливый выпад хозяйки дома, буркнула нарушительница этикета. — Я тут подумала — и почти уверена, что права — все связано с этой книгой. В книге кто-то зашифровал информацию — ну, допустим, путь к чему-то, что спрятано где-то под какой-то Марией в некоем храме, и это что-то должно служить орудием мести. Плюс легенда от бабушки… Если послание в книге не разгадано, а книга всегда хранилась в семье, то да, возмездия от вашего обидчивого предка действительно пока не свершилось. Книга всегда находилась в семье? — Александра Сергеевна строго посмотрела на старушек.