Финал в Преисподней

Олигархия Веймарской Германии лихорадочно искала силу, умеющую говорить с народом и способную проявить необходимую антикризисную жесть. Её настроения кризисных лет лаконично выразил председатель Союза горнозаводской промышленности Эрнст Бранди: «Нужен твёрдый парень, который сделает то, что будет признано необходимым». Традиционные консерваторы явно выдохлись. НСДАП демонстрировала свежую силу в драйвных собраниях, уличных бойнях, многомиллионной поддержке. Гитлер показал, на что реально способен. И тогда к нему потянулись хозяева жизни. Именно в таком, не в обратном, порядке.

В крупнобуржуазной элите присутствовала группировка, связавшаяся с нацистами ещё в предыдущее десятилетие — Кирдорф, Тиссен, Феглер (преемник покойного Стиннеса). Их было немного, но и они создавали мощное подспорье гитлеровцам. Тот же Кирдорф в январе 1930 года добился систематических отчислений в кассу НСДАП 5 пфеннигов с каждой проданной тонны угля. За годы в результате натикало 6 миллионов марок. Мягко говоря, нормальные деньги.

Комплексы презрительного отвержения нацистской черни стали преодолеваться. В первые же месяцы кризиса, предвидев надвигающийся тотальный обвал, но сделав из этого предвидения крайне извращённые выводы, на связь с НСДАП начали выходить знаковые фигуры крупного капитала, совмещающие экономическое могущество с общественно-политической активностью, напрямую связанные с консервативной частью верхушки госаппарата.

Главным авторитетом и признанным лидером банковского сообщества Германии был Ялмар Шахт. Более шести лет он возглавлял государственный Рейхсбанк и считался спасителем германской экономики — именно ему удалась в середине 1920-х политика финансовой стабилизации, которую безуспешно пытался повторить Брюнинг. Разойдясь с Брюнингом относительно стабилизационных методов, в марте 1930-го Шахт ушёл в отставку и возглавил германское представительство американской корпорации Моргана. В том же году он всерьёз обратил внимание на нацистскую партию как возможный политический инструмент антикризисного регулирования.

Вокруг Шахта сложилась олигархическая группировка, в 1932 году пролоббировавшая НСДАП. В неё вошли не только Кирдорф и Тиссен. Под влиянием Шахта прагматический интерес проявил сам Густав Крупп, олицетворение германской промышленности в глазах остального мира. Подтянулись «химики» Георг Шницлер и Август Ростерг, «электрик» Карл Сименс, символизировавшие высокотехнологичный капитал. Ещё ближе к гитлеровскому движению стоял другой химический магнат Вильгельм Кепплер, выполнявший оперативные поручения фюрера. Нацистским пиаром среди капитанов индустрии заведовали крупнейшие экономические журналисты того времени Вальтер Функ и Отто Дитрих. Своеобразными финансовыми диспетчерами, аккумулировавшими и направлявшими по назначению спонсорские средства НСДАП, выступили глава кёльнского банковского дома Курт фон Шрёдер и директор «Немецкого банка» Эмиль фон Штаусс. Особое же место в этом ряду занимал генеральный директор «Стального треста» доктор Альберт Феглер — возможно, единственный из «золочёных», приверженный идеологии нацизма. В своё время он начинал в концерне Гуго Стиннеса, после смерти которого принял руководство его бизнесом. И покончил с собой в 68 лет — на военно-хозяйственном посту в апреле 1945-го, окружённый американскими войсками.

Важнейшей фигурой элиты, пошедшей на сговор с Гитлером, был также председатель ДНФП Альфред Гугенберг. Ультраконсервативный политик, непримиримый враг республики, являлся крупным магнатом. Причём в нестандартном по тем временам бизнесе — киноиндустрии и печати. Его газеты и киностудии являлись мощным орудием политической борьбы, формирования общественного мнения, лоббирования государственных решений.

Рейнско-Вестфальский угольный синдикат Кирдорфа, «Стальной трест» Тиссена и Феглера, военный металл Круппа, химический гигант «ИГ Фарбениндустри» Шницлера и Кепплера, калийные производства Ростерга, электротехнический холдинг Сименса, медиа-концерн Гугенберга банкирские дома Берлина и Кёльна… Это лишь наиболее значительные из спонсоров и лоббистов НСДАП. Цвет германской индустрии. В скором будущем «фюреры народной экономики». Что толкнуло их на этот путь?

Распространено мнение, будто решающим фактором послужил страх перед коммунизмом. Это не так. Несомненно, коммунистическая угроза была безотбойной картой нацистов. Ужасы «Великого перелома», в точности пришедшегося на годы Великой депрессии, говорили сами за себя. Самим своим существованием СССР способствовал триумфальному шествию Гитлера во власть. Но на антикоммунизм в нацистской пропаганде более всего откликались «мелкобуржуазные массы». Магнаты капитала были слишком информированными людьми, чтобы браться на понты. Они хорошо знали, что, несмотря на заметный рост влияния КПГ, эта опасность не слишком актуальна, о захвате власти коммунистами объективно не может быть и речи.

Идейной приверженности нацизму они в подавляющем большинстве не имели. Классовой близости к выходцу из ночлежки и его лабазно-бандитскому окружению не ощущали. Тем не менее, ставка на Гитлера была сделана. Зачем?

Ответ на этот вопрос дал сам Гитлер 27 января 1932 года, выступая в Дюссельдорфском индустриальном клубе перед тремя сотнями «китов» германской промышленности: «Не немецкая экономика завоевала мир и сформировала государство. Наоборот, государство создало предпосылки для расцвета экономики». В этих нескольких словах выражена суть экономической модели нацизма. Американская бизнес-аудитория согнала бы оратора с трибуны. Английская покинула бы зал. Французская утонула бы в галдёже. Немецкая устроила овацию.

Сговаривавшихся с Гитлером промышленников и банкиров вёл элементарный прагматизм — но в специфическом понимании германского капитала. Вспоминаются слова Карла Маркса о «вялой, трусливой и медленной» немецкой буржуазии. По хищной жёсткости германский капиталист мог дать фору любому. Но он традиционно подчинялся государственной бюрократии и усматривал в этом выгоду. В этом плане германская буржуазия действительно была привержена «социализму», тем более «национальному». Не случайно Ленин рассматривал кайзеровскую экономику «военной каторги» как готовый экономический базис своего «социализма».

Германская политическая власть обеспечивала прибыльное функционирование производственно-коммерческого цикла. Государство брало на себя расширенное воспроизводство капитала, административное поддержание социальной стабильности и силовую экспансию. Гитлер гарантировал немецкой бизнес-элите стабильный режим, хозяйственный рост и внешние завоевания. Это было главным. Это стоило денег. Тем, кто платил Гитлеру, неоткуда было знать: кто бандиту платит, для бандита — лох.

Союз меча и кастета

По мере углубления кризиса интерес к нацизму возникал не только у крупной буржуазии, но и у наследственной аристократии. Ещё недавно относившейся к нацистскому плебсу со смесью презрения и ненависти.

Контакты с НСДАП установили крупные аграрии латифундисты, объединённые в Земельный союз графа Эберхарда фон Калькрейта, оплот дворянско-монархической реакции. «Гитлерюгенд» возглавил Бальдур фон Ширах, чей отец был офицером личного полка Вильгельма II. Уже на пороге власти, за несколько недель до назначения Гитлера рейхсканцлером, принял нацистский партбилет гвардеец-кавалерист Иоахим фон Риббентроп. Вступил в НСДАП даже сын последнего кайзера — принц Август Вильгельм Гогенцоллерн. Видимо, стремясь влиться в народную гущу, его императорское высочество примкнул даже не к СС, а к СА. Вместе с рядовыми штурмовиками он участвовал в уличных драках, иногда крупно в них получал, задерживался полицией.

Эта тенденция не обрела крупных масштабов. В гитлеровскую партию вступили лишь несколько десятков представителей родовитых дворянских семейств (что любопытно, среди них было немало великосветских дам). Можно даже сказать, что аристократы в своём неприятии нацистской черни были жёстче и последовательнее бизнесменов. Впоследствии это не раз давало о себе знать в политической жизни Рейха — гестаповские преследования «реакционеров», персональный состав антигитлеровского заговора 20 июля 1944-го.

Но тенденция проявилась. Земельные и чиновные «фон-бароны», подобно королям угля и стали, грезили твёрдым порядком, строгой иерархией, сильной армией, реваншем и войной. Раз уж дошло до того, что построить чернь способны лишь вожаки самой черни, придётся иметь с ними дело. Кто кого по концовке поимеет — так далеко аристократическая мысль не шла. А между тем, дворянский голос звучал для фон Гинденбурга весомее буржуазного.

Последнее слово в решениях германской элиты оставалось не за помещиками и капиталистами, а за высшей бюрократией. Серьёзнейшим фактором было постепенное изменение подхода к НСДАП со стороны армейского командования. В 1920-е годы отношение рейхсвера к нацизму было в целом негативным. Генерал фон Сект, подавивший «Пивной путч», пресекал экстремистские антиконституционные проявления. В 1927 году был введён прямой запрет принимать на военную службу членов НСДАП. Генералитет, даже самый консервативный, с большими подозрениями относился к партии, располагавшей своими силовыми структурами. Значительная часть которых строилась по типу бандитской вольницы, не признавала государственной дисциплины и считала себя первоосновой будущей «народной армии». Командование Штурмовых отрядов по понятным причинам находилось в перманентном конфликте с полицией и войсками.

Но генерал Курт фон Гаммерштейн-Экворд, ставший в 1930 году во главе рейхсвера, чем дальше, тем больше отходил от линии Секта. Это отражало общую эволюцию военной верхушки. Кризис вынудил увидеть в НСДАП не путчистскую банду, а прообраз твёрдой государственной власти, способной раз и навсегда покончить с Веймарским бардаком. Между официальными представителями рейхсвера и нацистским руководством постепенно завязывались деловые контакты, обсуждались политические перспективы, налаживалось оперативное взаимодействие. Особый интерес вызывали громогласные обещания Гитлера сломать военные ограничения, возложенные на Германию по Версальскому договору, воссоздать массовую армию и флот, осуществить небывалую программу перевооружения и добиться глобального реванша. Военизированный характер гитлеровской партийной структуры всё более импонировал «генерал-барону» Гаммерштейну и его коллегам.

В консервативных правящих кругах присутствовали и силы, понимавшие смертельную опасность нацизма. Главным их выразителем был канцлер Брюнинг. Убеждённый монархист считал срочную реставрацию монархии единственным способом избежать катастрофы. Осенью 1931 года он представил президенту план провозглашения кайзером одного из сыновей Вильгельма II при регентстве самого Гинденбурга. Однако Гинденбург категорически отверг предложение Брюнинга. Монархом в его понимании мог быть только «законный» кайзер, чей портрет стоял на рабочем столе в президентском кабинете. Тем более не желал он слышать ни о каком регентстве при живом Вильгельме.

10 октября 1931 года Гитлер — как лидер второй партии страны — впервые был принят главой государства. Аудиенция прошла в атмосфере холодной формальности. Старый «фон фельдмаршал» вообще не любил длинных речей, и гитлеровское умение говорить никак на него не подействовало. Он остался крайне недоволен прущим изо всех ушей жлобством посетителя. «Богемский ефрейтор вряд ли годится даже на министерство почты», — резюмировал Гинденбург (он даже не потрудился уточнить происхождение человека, которого через 15 месяцев назначит главой правительства, и перепутал австрийский городок Браунау с чешской Богемией).

Но уже на следующий день в курортном Гарцбурге состоялось совещание Гитлера с лидерами консервативной оппозиции правительству Брюнинга. Организовал встречу Гугенберг как лидер ДНФП. В переговорах с нацистским фюрером участвовали Шахт, Феглер, Калькрейт, лидер правоконсервативного военизированного союза «Стальной шлем» Франц Зельдте и — что вызывало особую тревогу — уже и Ганс фон Сект…

Формально в Гарцбурге был учреждён консервативно-нацистский фронт против правительства Брюнинга, «сдающего Германию марксистам». На лидерство в нём претендовали традиционные националисты из ДНФП во главе с Гугенбергом. Однако Гитлер по-своему понимал характер договорённостей. «Важно, что мы получили доступ к средствам Национальной партии, — говорил он на закрытых совещаниях верхушки НСДАП. — И будем пользоваться ими как принадлежащими нам». После того, как щедрые финансовые вливания Гугенберга достигли нацистской кассы, Гитлер напомнил о принципиальном отказе НСДАП вступать в коалиции. «Гарцбургский фронт» перестал существовать. Откровенный «развод на бабло» наглядно продемонстрировал консерваторам и монархистам, аристократам и буржуа, генералам и ветеранам-вильгельминистам, кого и во что ставит фюрер. Но наука не пошла впрок. (На гарцбургские грабли ещё не раз наступали по всему миру незадачливые продолжатели гугенбергов, тиссенов и папенов. Как иначе назвать «Путина в президенты, Кириенко в Думу!» 1999 года? Нашли тогда Березовский и Немцов «твёрдого парня». Он и сделал «то, что признано необходимым».)

Через полгода после гарцбургского совещания Брюнинг был уволен в отставку. Претензии президента к канцлеру выглядели поистине фантасмагорически: Гинденбург ставил Брюнингу в вину… собственную победу на выборах. Кайзеровский фельдмаршал считал унизительным избрание голосами социал-демократов, а именно Брюнинг убедил руководство СДПГ поддержать Гинденбурга. Весьма вероятно, что, выдвини социал-демократы своего кандидата, уже в первом туре на первое место вышел бы Гитлер. Кстати, только перед президентскими выборами 1932-го был наконец решён мелкий процедурный вопрос — по протекции Фрика фюрер НСДАП получил должностную синекуру при одном из региональных правительств и автоматически приобрёл германское гражданство. Как-то вдруг вспомнилось, что один из ведущих политиков Германии до сих пор не был её гражданином.

1 июня 1932 года рейхсканцлером был назначен Франц фон Папен. Выходец из тевтонского рыцарского рода, крупный землевладелец, офицер кайзеровского генштаба и военный дипломат, он, как ни удивительно, не пользовался авторитетом влиянием. Массам фон Папен был чужд. Элита считала его несерьёзным персонажем. Характерно, что при крайне консервативных взглядах, он входил не в ДНФП, а в Центр — консерваторы уважали людей жёстких, тогда как центристы отличались большей терпимостью. Но именно такой политик более всего годился на роль председателя ликвидационной комиссии Веймарской республики, в которую после Брюнинга окончательно превратился кабинет министров Германии. О таком контрагенте Гитлер мог только мечтать.

С самого начала Папен повёл политику постепенного подключения НСДАП к государственной власти. Этот курс уже однозначно преобладал и в окружении Гинденбурга, ставшем «президентской семьёй» в духе российских 1990-х. В нём рулили сын и адъютант президента Оскар фон Гинденбург и военный министр папеновского правительства Курт фон Шлейхер, чья связка отдалённо напоминает взаимодействие Татьяны Дьяченко с Борисом Березовским.

Символично, что Шлейхер занял место генерала Вильгельма Гренера — «немецкого Корнилова», в ноябре 1918-го в союзе с социал-демократами и фрейкорами подавившего коммунистический мятеж. Причиной его увольнения был изданный 14 апреля 1932 года приказ о запрещении СА и СС, проигнорированный нацистами и отменённый два месяца спустя. Последовательное проведение гренеровского курса могло изменить мировую историю, тем более что генерал реально претендовал на канцлерство. Устранением Гренера элита дала однозначный сигнал: потомки меченосцев готовы поделиться властью с уголовно-кастетной рванью. Не понимая, что в новые времена кастет сильнее меча.

Низы хотят и могут

Наибольшую популярность НСДАП завоевывала в ремесленно-торговом классе и в криминальной среде. Германская «мелкая буржуазия», иначе говоря, люди самостоятельного труда, в отличие, скажем, от французских братьев по классу, не вдохновлялись принципами 1789 года. Она с большой прохладцей относились к идеям демократии и прав человека, куда больше уважая такие понятия, как авторитет и порядок. Послереволюционное увлечение республикой оказалось поверхностным и мимолётным. Кризис сдвигал эти слои от консерватизма к праворадикализму, от национализма к шовинизму и расизму. Надо сказать, политическая предрасположенность к такой эволюции у германского крепкого хозяина была.

Боевой союз ремесленного сословия, возглавляемый штурмовиком-часовщиком Эмилем Морисом, работал в очень благоприятной среде. Именно мелкие предприниматели, мастера и купцы, сплошь и рядом работающие в собственных мастерских и лавках собственными руками, создавали основной костяк нацистских когорт. Большие успехи были достигнуты также в обработке крестьянства, в 1920-е совершенно индифферентного к нацизму. Сельскую сеть НСДАП возглавил агроном Вальтер Дарре, фанатичный мистик «крови и почвы», считавший крестьянство носителем высших качеств арийской расы.

С готовностью шли за Гитлером уголовники, вдохновлённые образом Весселя. Такие видные фигуры партии, как Борман, Пфефер, Эссер, Штрейхер, Хейнес, сами имели судимости по уголовным статьям. Этот штрих биографии считался в НСДАП и особенно в СА лучшей рекомендацией (хотя, как уже говорилось, поначалу закрывал путь в СС). Материализующийся призрак революции, социального переворота и большого передела притягивал в партию людей, чьим образом жизни были перманентная борьба, риск и насилие.

Подобные элементы социальной базы не восхищали новых симпатизантов Гитлера из высшего чиновничества, крупного капитала и родовитой аристократии. Наглые полунищие штурмовики, уже начинающие грабить награбленное, вызывали омерзение «золочёной сволочи». Но именно они были силой Гитлера, делавшей его серьёзным партнёром в серьёзных делах.

Лидером штурмовой фронды начала 1930-х стал командир СА Вальтер Штеннес — одна из ярчайших фигур в истории нацизма. Боевик до мозга костей, прошедший кайзеровскую армию, фрейкор и службу в тайной полиции, он придерживался леворадикальных социал-фашистских взглядов в духе даже не Грегора, а Отто Штрассера. Коммунисты, буржуа и стародворянские «фоны» в равной степени были для Штеннеса врагами немецких трудящихся, к которым он себя причислял и ради которых пришёл в НСДАП. Когда под командованием Штеннеса оказались тысячи бойцов СА, партийное руководство в Берлине и Мюнхене получило массу проблем.

Люди, подобные Штеннесу, напрочь не принимали ни законных методов борьбы за власть, ни альянса с элитными кругами. Каждый шаг Гитлера на этом пути вызывал у них приступы бешенства: национал-социалистическая революция, кровавая месть врагам и предателям реально стали в повестку дня, а фюрер вихляет и лабудит, сговаривается за нашей спиной! А ведь в партийном руководстве есть настоящие национал-социалисты — братья Штрассеры!

Грегор Штрассер в те годы твёрдо держался вторым человеком партии. Он опирался на преданные ему северогерманские парторганизации. В 1929 году штрассеризм обрёл новую структурную опору. Вопреки сопротивлению мюнхенского партруководства, запрещавшего классовую борьбу, было санкционировано создание своеобразных нацистских профсоюзов. Национал-социалистические производственные ячейки (НСБО), возглавленные молодым рабочим организатором Рейнгольдом Муховым, быстро распространялись на предприятиях Германии. В 1932 году численность НСБО превысила 100 тысяч человек. Это было несопоставимо с основными, социал-демократическими профсоюзами, объединявшими почти 5 миллионов, и с профсоюзами католическими, в которых состояло почти 1,2 миллиона. Однако НСБО втрое превышали прокоммунистические профсоюзы. Таким образом, значительно уступая СДПГ во влиянии на рабочий класс, нацисты вполне на равных конкурировали здесь с КПГ.

Около 200 тысяч рабочих, по данным на 1932 год, влились полумиллионную массу Штурмовых отрядов. Актив НСБО спаивался с боевиками СА. Одни требовали экспроприации капитала и власти рабочих, другие рвались в революционные бои против плутократов, евреев, марксистов и коммунистов (существенно, что понятия «марксист» и «коммунист» были не только не синонимами, но зачастую противопоставлялись: марксистской была антикоммунистическая СДПГ, опора Веймарской республики, против который коммунисты боролись с не меньшим остервенением, нежели нацисты). «Мы, пролетарские элементы» — говорил Штеннес. Наиболее радикальный из социалистов НСДАП — Отто Штрассер прямо ставил перед Гитлером вопрос: сохранит ли он после прихода к власти капиталистическую собственность? «Разумеется, я не идиот, чтобы разрушать немецкую промышленность!» — вопил фюрер.

Первый взрыв произошёл в августе 1930 года. Штеннес потребовал от берлинского гауляйтера Геббельса своевременной оплаты штурмовых акций и включения штурмовиков в список кандидатов НСДАП на выборах в рейхстаг. Геббельс решился на конфликт, сняв с партийного офиса охрану СА и заменив командой СС. 30 августа парни Штеннеса раскатали эсэсовцев и разгромили партофис. Насмерть перепуганный Геббельс совершил позорный поступок: вызвал на помощь полицию, возглавляемую в Пруссии социал-демократом Карлом Зеверингом и фактически подчинённую руководству СДПГ.

3 сентября из Мюнхена в Берлин срочно прибыл Гитлер. Обходя шалманы, где по-хозяйски расселись штурмовики, фюрер довольно-таки униженно уговаривал их. Он безоговорочно принял финансовые условия Штеннеса. В знак политической уступки был отстранён от командования СА Пфефер фон Саломон. Формально во главе СА встал сам фюрер, но оперативное командование поручалось Эрнсту Рему, срочно вызванному из Боливии и немедленно явившемуся.

Рем был известен как вернейший паладин Гитлера. У настоящих мужиков, из которых состояла штеннесовская братва, имелись к нему и другие претензии. Назначение Рема было расценено как издевательство. Не ускользнуло от штурмовых фрондеров полное обособление гиммлеровских СС и создание в них особого подразделения — партийной Службы безопасности (СД) с откровенной функцией внутренней слежки и нейтрализации. Руководителем СД Гиммлер назначил списанного с флота за связь с нацистами 26-летнего Рейнхарда Гейдриха, действительно чудовищную личность, получившего впоследствии прозвище Люцифер.

«Оберфюрер Штеннес приведёт СА к победе, — провозглашалось в берлинских листовках. — Мы сражаемся за немецкий народ, за немецких рабочих, против системы, построенной на лжи». Сам Штеннес вступал в открытую полемику с Гитлером, обвиняя его в сговоре с «золочёной сволочью», предательстве социализма и обмане нации (снова напрашиваются российские аналогии — например переписка Ленина с Гавриилом Мясниковым, обвинявшим большевистскую верхушку в измене рабочему делу). В апреле 1931 года штурмовики вновь сцепились с эсэсовцами в редакции одной из нацистских газет. Штеннес призвал партийные массы поддержать его в силовом отстранении «мюнхенских боровов» от руководства НСДАП. В ответ Гитлер распорядился исключить из партии группу командиров северогерманских СА во главе со Штеннесом.

Исключённые штурмовики создали Национал-социалистическое боевое движение. Примерно в то же время из-за идеологических разногласий с фюрером покинул НСДАП Отто Штрассер, основавший Боевой союз революционных национал-социалистов. Социалистические идеи Штрассера-младшего в духе раннего фашизма вполне подходили Штеннесу. 7 июня 1931 года организации Отто Штрассера и Вальтера Штеннеса объединились в Национал-социалистическое боевое содружество. Просуществовало оно недолго, однако 1 сентября Отто Штрассер основал «Чёрный фронт», к которому примыкал Штеннес: Всё это, однако, на фоне реальной нацистской политики было мышиной вознёй. Несмотря на интересную программу, убеждённость и драйв, «революционно-боевым пролетарским фашистам» не удалось оттянуть от Гитлера сколько-нибудь заметную силу. Достаточно сказать, что даже старший брат Отто Штрассера оставался в НСДАП.

После прихода Гитлера к власти Отто Штрассер эмигрировал, и этим спас себе жизнь. Со временем он перебрался в Канаду, мечтал отомстить за брата, сотрудничал со спецслужбами антигитлеровской коалиции. После войны вернулся в Германию, жил в Мюнхене, где в обстановке общей обструкции по-прежнему пытался развивать социал-фашистскую идеологию штрассеризма.

Вальтера Штеннеса арестовали буквально через несколько дней после назначения Гитлера рейхсканцлером. От неминуемой гибели его спасло лишь фронтовое знакомство с Герингом. Тот был «золочёным» нацистским консерватором и ярым врагом «штурмового социализма». Но лично к Штеннесу он относился дружески, как солдат к солдату, и потому помог соскочить. Штеннес поторопился бежать из Германии на край света, где оказался весьма ко двору, возглавив в Китае секьюрити Чан Кайши. В 1940-х он сошёлся с советской разведкой, стараясь хотя бы так отомстить Гитлеру за предательство идеалов истинного национал-социализма. После войны вернулся в Германию, удачно женился, снова ушёл в политику и агитировал в духе всё того же штрассеризма…

Грегор Штрассер оставался в руководстве НСДАП. Фюрер явно опасался разрыва с ним, хотя «гарцбургские союзники» и геноссен типа Геринга настаивали на этом. Но и Штрассер переоценивал свои силы, уверенный, что его авторитет, опора на северные организации и НСБО, популярность в СА достаточны для устойчивого лидерства. 14 июля 1932 года, когда гитлеровский лёт к власти выходил на финишную прямую, Штрассер выступал с программной радиоречью: «Народ требует покончить с демонами капиталистической экономики!» Именно штрассеровская тенденция в немалой степени обеспечила избирательный триумф нацистов 17 дней спустя.

Социал-фашизм в духе Штрассеров и Штеннеса оставались в начале 1930-х последним шансом Германии. Только на этой основе могло сформироваться массовое корпоративно-солидаристское движение, продолжающее лучшие традиции фёлькише. Теоретически шанс был реален. Плебейский драйв низов НСДАП мог противостоять коммунизму, гитлеризму и олигархическому диктату «фонов». Но на практике этого не случилось.

Прихват власти

Июль 1932-го стал апогеем избирательных успехов НСДАП. Пик экономического кризиса оставался позади. Переговоры в верхах пробуксовывали, низы рвались к переменам, которых не наступало. В партии усиливались разногласия, начинался разброд. «Так мы напобеждаемся на выборах до собственной гибели», — с тревогой писал Геббельс. И действительно, новое — второе за год! — голосование в рейхстаг 6 ноября продемонстрировало некоторый спад: нацисты остались первой партией, но утратили несколько миллионов голосов. Политическая жизнь Германии явно вертелась на холостом ходу в обстановке накала в низах и коррупционного гниения в верхах.

События ноября 1932-го — января 1933-го не имеют общепризнанной характеристики. Говорят и о нацистском захвате власти, и о приходе нацистов к власти, и о передаче власти нацистам. Формально НСДАП вошла в правительство вполне законным путём, и в этом смысле не приходится говорить о захвате. Однако характер этой власти был изменён столь стремительно и кардинально, что не приходится говорить о законности её отправления. Пожалуй, лучше всего коллизия «прихода-захвата» формулируется термином «прихват».

19 ноября 1932 года руководитель канцелярии президента Отто Мейснер получил адресованное Паулю фон Гинденбургу письмо группы крупных финансистов, промышленников и аграриев: «Против нынешнего парламентского партийного режима выступают не только Немецкая национальная партия и близко стоящие к ней небольшие группы, но также Национал-социалистическая рабочая партия… Считаем долгом своей совести верноподданно просить Ваше Высокопревосходительство, чтобы для достижения поддерживаемой всеми нами цели Вашего Высокопревосходительства было произведено образование кабинета, в результате которого за правительством станет наиболее мощная народная сила… Передача фюреру крупнейшей национальной группы ответственного руководства кабинетом, ликвидирует те шлаки и ошибки, которые свойственны любому массовому движению…»

Этот текст, проникнутый беспредельной наивностью (хотя авторы наверняка считали себя коварными циниками), в числе других подписали Шахт, Шрёдер, Калькрейт, Ростерг, глава «ИГ Фарбениндустри» Эрвин Мерк, президент ганноверской Промышленно-торговой палаты Эвальд Хеккер… Через день к подписантам присоединился Тиссен. О поддержке меморандума дал знать доктор Феглер, воздержавшийся, однако, от подписи. Возможно, соратнику рейдера Стиннеса было западло так прогибаться перед Его Высокопревосходительством.

Конечно, это не был голос всей германской буржуазии и аристократии. Были серьёзные магнаты, ещё предпочитавшие держать дистанцию от блудней с Гитлером. Но вполне весомое представительство, способное повлиять на решение Гинденбурга. Тем более, что в этом же направлении действовал сын-адъютант, имевший на то свои веские причины. Оскар фон Гинденбург по уши увяз в коррупционной афере с «восточной помощью» — государственным субсидированием восточногерманских землевладельцев, которую помогал осваивать нецелевым образом.

17 ноября 1932 года раздражённый всеобщей беспонтовостью президент отправил в отставку «баронский» кабинет фон Папена. Две недели Германия жила без правительства. Лишь 2 декабря рейхсканцлером был назначен Курт фон Шлейхер, фактически выполнявший функции главы правительства за спиной безвольного и бессильного Папена.

Шлейхер, по типу личности сильно смахивающий на Бориса Березовского, искал креативный выход из ситуации. Включение НСДАП в состав правительства уже было решённым — как обойти крупнейшую партию? Но и в этих рамках оставались варианты. Шлейхер явно не стремился вручать власть Гитлеру — проницательного человека что-то в этой фигуре пугало. Не было уверенности, что «шлаки и ошибки» действительно ликвидируются, что нацистского фюрера удастся держать в рамках.

Шлейхер решился на нестандартный ход — в правительство был приглашён не Гитлер, а Штрассер. «Надёжная схема», казалось, убивала нескольких зайцев: приручался и загружался ответственностью радикальный социалист, за счёт ориентированных на Штрассера рабочих расширялась база социальной поддержки правительства, нейтрализовывались Штурмовые отряды, провоцировался раскол опасной партии… Задумка была красивой и гладкой. На бумаге.

7 декабря, раньше, чем Штрассер дал какой-либо ответ Шлейхеру, Гитлер устроил ему грандиозный разнос, обвинил в предательстве и отстранил со всех партийных постов, оставив рядовым нацистом. Второй человек безропотно подчинился первому. Вновь, как и семь лет назад, фюрер-принцип взял верх над неформальным авторитетом. Шлейхер убедился, что в НСДАП можно иметь дело только с Гитлером — никто иной не может принимать в этой партии решений ни по какому вопросу. Тем более по «основному вопросу всякой революции — вопросу о власти» (В.И.Ленин).

Правительственная власть Германии впала в паралич. Опираясь на крупнейшую фракцию рейхстага и уличные штурмовые толпы, Гитлер требовал канцлерского поста. Стратегия борьбы в рамках законности, принятая им восемью годами ранее, после выхода из тюрьмы, очевидно торжествовала.

Прокол Шлейхера со Штрассером ободрил Папена, мечтавшего о возвращении в правительство. Он решил перехватить инициативу, предложив своё посредничество между президентской канцелярией и нацистской верхушкой. На германском политическом Олимпе пошло своеобразное соревнование — кто быстрее и красивее расстелит ковёр перед Гитлером.

Окончательное решение состоялось 22 января 1933 года. Во встрече, во многом определившей судьбу Германии, Европы и мира, участвовали шестеро. Со стороны НСДАП — Адольф Гитлер, Герман Геринг, Вильгельм Фрик. Со стороны непонятно чего (аппарата президента? его семьи? круга его друзей?) — Франц фон Папен, Оскар фон Гинденбург, Отто Мейснер. «Теперь нацистов придётся взять в правительство. Другого выхода нет», — с грустью сказал после встречи Гинденбург-младший, услышавший от Гитлера обещание огласить добытые партспецслужбой НСДАП документы о хищениях «восточной помощи». Достойный мотив исторического решения отражал состояние, в которое всего за три года ухитрилась придти германская элита элит. Назначение Гитлера главой правительства стало вопросом нескольких дней.

27 января Гитлер встретился с Альфредом Гугенбергом. В общем, он уже не просил поддержки, а ставил своих визави перед свершающимися на глазах фактами. От имени ДНФП Гугенберг подтвердил одобрение канцлерской кандидатуры фюрера НСДАП (ему самому отстёгивался пост министра сельского хозяйства). Столпы германской элиты вели себя как в сомнамбулическом трансе. Утешаясь рассуждениями о «контроле», который они, конечно же, установят над новым рейхсканцлером. Раз уж всё так складывается, раз приходится считаться с «наиболее мощной народной силой». Как-нибудь уж «партия Гитлера, сила народная» будет удержана в рамках… И действительно, откуда генералу фон Шлейхеру было знать, что его можно просто пристрелить вместе с женой и таким образом дезавуировать контролирующую инстанцию?

30 января 1933 года Берлин горел. Нескончаемое факельное шествие, срежессированное Йозефом Геббельсом, под громовое пение «Хорста Весселя» двигалось под окнами президентской канцелярии: «Дорогу нашим славным батальонам, спасёт страну коричневый оплот! С надеждою взирают миллионы на свастику, что счастье им несёт!». У окон стояли рейхсканцлер Гитлер и рейхспрезидент Гинденбург. Каждый из них думал, что приветствуют его. Один из них не ошибался.

СТАРТ НАД ПРОПАСТЬЮ

А перед нами всё цветёт,

За нами всё горит.

Не надо думать, с нами тот

Кто всё за нас решит.

В. Высоцкий

«Поздних сожалений к нам пришла пора»

В ночь на 30 января 1933 года Курта фон Шлейхера посетило озарение. Он экстренно связался с армейским гарнизоном в Потсдаме и потребовал изготовиться к маршу на Берлин. Решись генерал Шлейхер повторить генерала Секта, иначе развернулась мировая история, дольше бы прожил он сам. Но он предпочёл положиться на в данном случае на немецкий, но всё же авось. На следующий день в высокоразвитой европейской стране взяла власть партия организованной смерти.

Непоправимость совершившегося была мало кем осознана. В конце концов, президент Гинденбург мог в любой момент отправить новое правительство туда, откуда пришло. Формально первый кабинет Гитлера был не нацистским, а коалиционным. «Правительство национальной концентрации» включало представителей НСДАП, Национальной народной партии (ДНФП) и беспартийных консерваторов. В него вошли всего три нациста. Кроме рейхсканцлера Адольфа Гитлера, лишь Вильгельм Фрик удостоился серьёзного ведомства — МВД. Даже Герман Геринг, социально близкий «фонам», был включён как министр без портфеля.

Военное министерство возглавил не рвавшийся на этот пост Геринг, а лично преданный Гинденбургу генерал Вернер фон Бломберг. Министерство иностранных дел сохранил за собой кайзеровский карьерный дипломат барон Константин фон Нейрат. В должности министра финансов остался граф Лютц Шверин фон Крозик, в должности министра труда Франц Зельдте (специалист по международному валютному рынку и лидер боевого союза консерваторов «Стальной шлем» продержались на своих министерствах до мая 1945-го). Председатель ДНФП медиа-магнат Альфред Гугенберг совместил посты министра экономики и министра сельского хозяйства. Министерство транспорта и министерство почты — то самое, которое Гинденбург поначалу не хотел давать «богемскому ефрейтору» — получил барон Пауль фон Эльтц-Рюбенах. Чиновный аристократ Гюнтер Гереке был назначен в ранге министра рейхскомиссаром по созданию рабочих мест. Несколько позже министром юстиции стал Франц Гюртнер, юридически «крышевавший» Гитлера со времён «Пивного путча», но формально не принадлежавший к нацистской партии.

Главным же противогитлеровским ходом буржуазно-аристократической элиты стала «надзорная» должность вице-канцлера. Этот пост занял фон Папен, которому по замыслу президентского окружения отводилась роль второго главы правительства. Предполагалась, что консервативная «фон-четвёрка» Папена, Бломберга, Гугенберга и Нейрата, контролирующая ключевые правительственные посты, сумеет удерживать в рамках нацистскую тройку. Принимать Гитлера с канцлерскими докладами Гинденбург соглашался только в присутствии Папена — небывалое условие за всю историю кайзеровской монархии и Веймарской республики. «Как-нибудь управимся с этими парнями», — говорил граф Элард фон Ольденбург-Янушау, один из лидеров помещичьего Земельного союза, крупный получатель коррупционной «восточной помощи», организовавший дарение президенту роскошного поместья Найдек — фактической взятки Гинденбургу-младшему.

Преобладание в кабинете традиционных консерваторов, верховный арбитраж президента, особый статус Папена представлялись эшелонированной системой блокировки гитлеровского экстремизма. Поразительная наивность «золочёной сволочи» была, в общем, объяснима: до сих пор ни с чем подобным сталкиваться не приходилось. Могучие воротилы и надменные бароны были перед наци школьниками перед отборной шпаной. Чтобы усвоить сей медицинский факт, требовалось некоторое время. По прошествии которого оставалось либо сожалеть, либо расслабляться и получать удовольствие.

По-разному сложатся судьбы первых гитлеровских министров. Сам Гитлер покончит с собой в окружённой рейхсканцелярии, Геринг в тюремной камере. Фрик повиснет меж небом и землёй в Нюрнберге. А вот Шверин фон Крозик станет последним канцлером Третьего рейха и выступит с историческим обращением к немецкому народу: «После шести лет героической борьбы и непревзойдённой стойкости Германия уступает превосходящей силе своих врагов». Он получит по американскому приговору 10 лет, отсидит 6, выйдет и умрёт у себя дома незадолго до 90-летия.

Фон Папен какое-то время будет искренне считать себя одним из руководителей государства. В «Ночь длинных ножей» ему просвистит у виска, и он поторопится сбежать в послы — сначала в Австрию, потом в Турцию. Там его снова попытаются убить, на этот раз спецкоманда советской разведки. Он предстанет перед Нюрнбергским трибуналом и будет одним из трёх оправданных. Однако комиссия по денацификации осудит его на 8 месяцев, как за мелкое хулиганство. Он доживёт почти до 90 лет, горько рассуждая в мемуарах о превратностях своей судьбы.

Фон Бломберга со скандалом изгонят через пять лет, зачищая военную верхушку. Генералу предстоит долгая опала, потом свидетельские показания в Нюрнберге и смерть в американском военном госпитале. Фон Нейрат также через пять лет будет отставлен за чрезмерную «дипломатичность». Год спустя его переведут на административно-карательную должность в Чехии. В Нюрнберге он получит 15 лет, из них отсидит 7, досрочно выйдет благодаря инфаркту и 83-летним умрёт в своём доме.

Гугенберг пробудет в правительстве пять месяцев, после чего сочтёт за лучшее исчезнуть из политики Рейха. Это позволит ему дожить до 81 года и ещё поучаствовать в воссоздании «Стального шлема» в ФРГ. Зельдте не доживёт до суда в американском плену. Эльтц-Рюбенах вскоре вступит в НСДАП, но уйдёт из правительства, а в 1943-м из жизни, не оставив в истории особо заметного следа.

Гереке примкнёт к аристократической оппозиции нацизму, чудом переживёт «Ночь длинных ножей», дважды будет арестован. После 20 июля 1944-го его спасёт лишь приход американцев. Жизнь он кончит жизнь политконсультантом… коммунистического режима ГДР, где напишет знаменитые мемуары «Я был королевско-прусским советником».

Гюртнер успеет рьяно послужить фюреру, в том числе учреждая в Польше кровавые военно-полевые суды для ускоренных расправ над евреями и славянами. Но патентованным нацистом так и не станет. В 1941-м он скоропостижно умрёт, ужасаясь содеянному.

Среди гитлеровских коллег по кабинету были откровенно слабые политики, воплощение амбиции без амуниции (Папен, Эльтц-Рюбенах). Были серьёзные деятели, переоценившие свои возможности в небывалых обстоятельствах (Гугенберг, Зельдте, Гюртнер). Были прусские аристократы, служившие нацистскому режиму на манер «спецов» при большевизме (Бломберг, Крозик). Были по-настоящему сильные личности, последовательно шедшие либо с нацизмом, либо против него (Нейрат, Гереке). Но объединяющим их качеством была безнадёжная слабость в сложившихся обстоятельствах. На одном из заседаний кабинета, становившихся всё более редкими, Папен почтительно возразил главе правительства по мелкому вопросу. В ответ раздался рёв Геринга: «Господин Папен, в Рейхе есть фюрер! Мы собрались здесь, чтобы выполнять его приказы, а не обсуждать их!» Вице-канцлер умолк. Презрительно молчал и рейхсканцлер.

«Страх и ужас их также зовут»

Волна улично-застеночного террора захлестнула Германию уже вечером 30 января. Полмиллиона штурмовиков развернули неуправляемую вакханалию мордобоев, пыток и убийств. День за днём, час за часом сводились многолетние счёты, причём отнюдь не всегда политические. Каток пошёл не только по евреям, коммунистам и социал-демократам — под боем оказался каждый, кто за последние десять-пятнадцать лет имел неосторожность косо посмотреть на того или другого нациста. Каждый Хорст Вессель в коричневой гимнастёрке дорвался, наконец, до вожделённой мести. В первые же дни вал штурмового насилия вышел из-под всякого контроля.

Власти с самого начала пытались ввести тотальный замес в рамки организованной системы. Но тут сказалась чрезмерная разветвлённость и высокая степень плебейской вольницы в нацистских силовых структурах. Активисты СА сочли себя полными хозяевами страны и проламывали череп любому, кто ставил этот факт под сомнение. Командир берлинских штурмовиков Карл Эрнст, в недавнем прошлом лифтёр и ресторанный вышибала, хлестал кнутом полицейских чиновников прямо в их штаб-квартире. В ведении ремовской отморози оказались «дикие концлагеря», создаваемые в подвалах и заброшенных зданиях. Улицы германских городов окрасились в красно-коричневый цвет штурмовых гимнастёрок и крови «врагов народа». Это наиболее масштабное направление нацистского террора было сугубо стихийным и не подлежало никакому регулированию, кроме воли самих штурмовиков.

Наряду с партийными костоломами, заявили о себе государственные. Уже 31 января «беспортфельный» Геринг по совместительству назначился министром внутренних дел крупнейшей германской земли Пруссии и поставил под контроль 75-тысячную земельную полицию. На следующий день был распущен рейхстаг и назначены досрочные выборы. А уже 4 февраля президент с подачи канцлера издал чрезвычайный декрет-закон «О защите народа», позволяющий административным органам по своему усмотрению запрещать политические собрания и закрывать печатные издания. Предвыборная кампания была отдана на милость Фрика и Геринга.

17 и 22 февраля Геринг издал два беспрецедентных в истории правоохранительных органов приказа. Первый давал прусской полиции карт-бланш на неограниченное насилие, включая упреждающий огонь по заведомо безоружным. «Всем, кто применит оружие, я окажу покровительство независимо от последствий», — уточнил «толстопузый Герман» в поясняющем распоряжении. Второй привлекал к полицейским операциям «вспомогательные» силы из состава СА и СС. Полсотни тысяч партийных боевиков не только на порядок подняли масштаб организованного террора, но и превратились в комиссарскую массу над сотрудниками полиции, в которой ещё сохранялась инерция социал-демократических настроений. «Борьбу не на жизнь, а на смерть, я веду вместе с низами, — подчеркнул аристократ Геринг. — Народ должен сам защищать себя».

В соревновании с партийными Штурмовыми отрядами и полицией Пруссии старалось не отставать общегерманское МВД. В руках Вильгельма Фрика, нацистского бойца старшего поколения (56 лет в 1933-м вообще-то нехарактерный возраст для члена НСДАП) и опытного баварского полицейского оказался отлаженный карательный аппарат, усиленный чрезвычайным законодательством. Под полный контроль МВД были поставлены полицейские силы во всех землях Германии, кроме Пруссии и Баварии (Геринг и Гиммлер не нуждались во фриковском руководстве). МВД располагало собственной судебной системой с правом вынесения смертных приговоров. Именно из министерства Фрика поднялась страшная фигура Роланда Фрейслера, будущего «рейхсвышинского» во главе Судебной палаты. Сравнение со сталинским обер-прокурором, применявшееся самим Гитлером, логично со всех точек зрения. Фрейслер начинал политическую карьеру как патентованный большевик — попав в русский плен на Первой мировой войне, в 1918-м он вступил в РКП(б) и командовал продотрядом. Но коммунистическое прошлое не ставилось Фрейслеру в вину. Наоборот, послужило ценной рекомендацией, хотя и вызывало время от времени добродушное подшучивание геноссен.

26 марта в Германии был учреждён новый карательный орган — государственная тайная полиция. Первым шефом гестапо Геринг поставил своего двоюродного свояка Рудольфа Дильса, молодого, но высокопоставленного чиновника прусской полиции (что интересно, годом раньше Дильс по приказу социал-демократа Зеверинга «разрабатывал» нацистов). Звучит фантастически, но первоначально главными противниками гестапо оказались… Штурмовые отряды. Поскольку Геринг люто враждовал с Ремом, Дильс повёл борьбу против «диких концлагерей» СА. Он пафосно обличал зверства штурмовиков, защищая, в частности, терроризируемых коммунистов.

На свою долю в тотальном кровопускании претендовал и Гиммлер во главе Охранных отрядов. Но в первые месяцы нацистского режима партийная «чёрная гвардия» оказалась на втором плане. Рейхсфюрер СС вместе с шефом партийного секьюрити СД Рейнхардом Гейдрихом был локализован во главе баварской полиции. Эсэсовские команды несли по большей части охранные функции при нацистских партбоссах. Гиммлера (в отличие от Геринга, Фрика, Гесса, Бормана и Геббельса) в тот момент никак не приходилось относить к правящей верхушке НСДАП и Рейха.

Гиммлер пошёл курсом Дильса: разоблачал штурмовой беспредел, закрывал «дикие концлагеря», ограничивал карательные полномочия СА и отчасти даже полиции (к примеру, в глубоко католической Баварии благоприятное впечатление произвела введённая Гиммлером регламентация порядка ареста священников). Вскоре «дикие» концлагеря СА действительно начали закрываться. И заменяться «цивилизованными» концлагерями СС, первый из которых был основан Гиммлером в баварском Дахау. Именно СС первыми опробовали метод «охранных арестов» — произвольной изоляции «в государственных интересах» без каких-либо формальных обвинений. Звёздный час СС и лично Гиммлера с Гейдрихом ещё не наступил, но именно эта структура продемонстрировала особые потенции в безумии первых гитлеровских недель.

Ремовские штурмовики, геринговская полиция, фриковское министерство, гиммлеровские эсэсовцы… Над Германией нависла тень гражданской войны между различными боевыми группами НСДАП и захваченного партией государства. Фон Гинденбургу, фон Папену, фон Шрёдеру, фон Ольденбург-Янушау было на что полюбоваться. Порядок устанавливался поистине образцовый.

Триста дней одного тридцать третьего

Правление партии тоталитаризма, расизма и войны было несовместимо ни с Веймарской демократией, отстаиваемой СДПГ, ни с реставрацией монархии, которой грезил Гинденбург, ни с консервативно-авторитарными принципами папенского круга. Социал-демократы, монархисты и консерваторы парадоксальным образом были едины в ожиданиях остепенивания нацизма под давлением «политических реальностей». Но гитлеровцы двинулись иным путём — «пусть лучше мир прогнётся под нас». Этого не ждал почти никто. Кроме коммунистов, которые знали себя и потому знали нацистов.

Много ли времени потребовалось Гитлеру, чтобы превратить демократическую республику в тоталитарную диктатуру? Если, по Штирлицу, не думать о секундах свысока, получится немало — примерно 26 миллионов 265 тысяч 600 мгновений. А так — всего 304 дня.

Новые выборы — третьи за семь месяцев — назначались на 5 марта. Завоевание большинства было для НСДАП принципиальным вопросом: предстояло утверждение кое-каких важных актов, а на формальный закон ещё приходилось слегка оглядываться. Задуманная нацистами тотальная зачистка политического пространства требовала контроля над парламентом.

Первой в очередь на уничтожение была поставлена КПГ. Маргинально-экстремистская партия насчитывала 300 тысяч членов, за неё голосовали более 4 миллионов, но она была слабее других оппозиционных сил. Хотя бы потому, что, подобно НСДАП, не вступала в коалиции и не имела союзников. КПГ была не только чужда и враждебна обществу, но, в отличие от НСДАП, не умела этого скрывать. Тельмановцев не защищал никто, как никто бы не вписался за гитлеровцев.

24 февраля штурмовики разнесли берлинскую штаб-квартиру КПГ (кстати, на тот момент ещё легальной партии). 27 февраля направленная Карлом Эрнстом штурмовая группа подожгла рейхстаг. Безумная акция была приписана коммунистам, хотя не имела для них ни малейшего практического смысла, кроме разве что суицида.

В ночь на 28-е штурмовики и полиция арестовали по всей Германии более 4 тысяч коммунистов и примерно столько же других оппозиционеров. Днём 28-го Гинденбург, уже явно терявший адекватность (только этим можно объяснить его искреннее доверие к официальной версии поджога рейхстага) издал продиктованные Гитлером декреты «О защите государства» и «О подавлении предательства». Парторганизации КПГ были повсеместно разгромлены, партийные помещения оккупированы, документация изъята, предвыборные мероприятия запрещены. 3 марта был арестован Эрнст Тельман, месяц скрывавшийся в подполье. Крупнейшую в Европе компартию раскатали в пыль, причём она не смогла оказать хоть сколько-нибудь значимого сопротивления.

Протест прозвучал… от Генриха Брюнинга. Бывший канцлер обратился с публичным призывом к президенту — тщательно расследовать подозрительные обстоятельства поджога рейхстага и защитить угнетённых от насилия. Гинденбург не обратил внимания на выступление человека, которого три года назад называл «лучшим канцлером после Бисмарка». Зато обратил внимание Гитлер — штурмовики начали разгонять предвыборные собрания Центра. Вскоре Брюнинг отбыл в эмиграцию.

Следующей мишенью стала СДПГ. Поначалу преследования социал-демократов носили в основном «низовой» характер и по большей части велись штурмовиками спонтанно. Верхушка НСДАП опасалась силовой конфронтации. СДПГ была несравненно сильнее КПГ. Численность социал-демократических военизированных формирований — «Рейхсбаннера» и «Железного фронта» — значительно превышала СА. Влияние социал-демократов давало себя знать в рядовом составе и офицерском корпусе прусской полиции, ещё не вполне зачищенной Герингом. А главное, на СДПГ ориентировались почти пятимиллионное Всеобщее объединение немецких профсоюзов (АДГБ). Объявление всеобщей забастовки реально могло свалить правительство Гитлера.

Однако руководство СДПГ также не шло на противоборство. Срабатывали десятилетия парламентской привычки и немецкое законопослушание (начисто отсутствовавшее у коммунистов и нацистов) — что ни говори, Гитлер пришёл к власти законно, и выступление против него формально явилось бы преступным мятежом. К тому же социал-демократы были уверены в себе, обманываясь собственной силой.

Выборы 5 марта принесли НСДАП более 43 процентов голосов. В рейхстаг прошли также СДПГ, КПГ, католический Центр и консервативная ДНФП. Но это уже не имело ни малейшего значения, Гитлер относился к законности не столь трепетно, что социал-демократ Отто Вельс. Мандаты КПГ были аннулированы ещё до открытия заседаний, что обеспечивало нужное большинство блоку «национальной концентрации», к которому присоединялся запрессованный Центр. Первое заседание нового состава рейхстага было проведено 21 марта в гарнизонной церкви Потсдама — в отсутствие не только коммунистической, но и социал-демократической фракций, зато с монументальным участием Гинденбурга. Старый рейхспрезидент в очередной раз благословил молодого рейхсканцлера по сценарию ещё более молодого рейхсминистра пропаганды Геббельса. Этот новый правительственный пост был учреждён неделей раньше. При назначении Гитлера ни о чём подобном речи не шло, но предъявить по этому поводу претензии желающих не нашлось. И впоследствии у Гитлера не возникало сложностей ни с выдавливанием из кабинета Гугенберга, ни с введением в кабинет Гесса или Рема.

В тот же «день Потсдама» растроганный фельдмаршал издал очередной акт государственной мудрости: декрет «О защите правительства национального возрождения от вероломных нападок». Ещё через день рейхстаг собрался в берлинском оперном зале. На повестке дня стоял один вопрос: утверждение закона «О преодолении бедственного положения народа и государства». Этот акт был действительно фундаментальным, здесь требовалось формальное прохождение через рейхстаг.

Пять лаконичных пунктов сосредотачивали всю законодательную и исполнительную власть в руках рейхсканцлера Гитлера. Законы более не нуждались в парламентском утверждении, издаваясь непосредственно кабинетом министров, и на рассмотрение кабинета их единолично вносил глава правительства. Последним фильтром гитлеровского законотворчества оставался президент. Но поскольку названный пост занимал 86-летний Гинденбург, это препятствие существовало лишь теоретически.

«Даёшь закон, иначе смерть и кровь!» — ревели собравшиеся у Кроль-оперы толпы штурмовиков. Председательствовал на заседании Геринг. Консерваторы велись за нацистами, центристы онемели. Ничто не гарантировало от мгновенного прорыва бандитов непосредственно в зал. Однако социал-демократы спасли честь германской республики: фракция СДПГ проголосовала против. Разумеется, это ничего не изменило, закон был принят и 24 марта 1933 года вступил в силу. Формально его действие определялось на четыре года, реально оно не было прекращено до мая 1945-го. Другое дело, что очень скоро в нём отпала нужда — имперский кабинет министров практически перестал собираться, уступив свои функции руководству НСДАП.

В следующие две недели Гитлер в полной мере воспользовался новыми диктаторскими полномочиями. 31 марта законом «Об унификации имперских земель» распускались региональные парламенты. Свободно избранные ландтаги заменялись пронацистскими синклитами «в соответствии с результатами выборов 5 марта». Земельные правительства наделялись полномочиями управлять без парламентских согласований.