Финал в Преисподней

Станислав ФРЕРОНОВ

ФИНАЛ В ПРЕИСПОДНЕЙ

воздуха расстрелянный конвой

Лётчиками в чёрной форме ада…

В. Шалыт

КУДА ПРИШЁЛ ГИТЛЕР

Это только присказка, Сказка впереди…

В. Высоцкий

В день образования этой партии — 5 января 1919 года — не существовало ни термина «нацизм», ни понятия, обозначаемого этим словом. Иначе называлась и сама организация, которую вообще-то лишь с огромной натяжкой можно было называть партией. В малопрезентабельной мюнхенской пивной «Штернекерброй» (заведение, официально проходившее по разряду «низшая категория») собрались четыре десятка человек, чуть больше половины из которых состояли в «Свободном рабочем комитете за хороший мир», остальные в «Политическом рабочем кружке». Собственно, именно «комитетом», а ещё лучше «кружком» им и следовало называться. Однако, что называется «понта ради», они приняли наименование Немецкая рабочая партия (ДАП). Каким образом сорок человек за 25 лет превратились в семь миллионов — это и есть вопрос.

Адольфа Гитлера в тот день близко не было у названной пивной. Гитлеровскую партию основали люди, не имевшие в рассматриваемый момент никакого представления о нацизме. «Комитет за хороший мир» возглавлял рабочий паровозоремонтного депо Антон Дрекслер. «Рабочим кружком» рулил журналист Карл Харрер.

34-летний слесарь Дрекслер уже имел некоторый политический опыт, примыкая в годы Первой мировой войны к массовому движению «Свободный комитет за немецкий рабочий мир», созданному на базе массового прокайзеровского профсоюза, подчинённого концерну Круппа. После поражения Дрекслер начал собирать мельчайшие расколки развалившегося движения. Провозглашая «крах интернационалов», он созывал рабочих под знамёна националистического реванша, сокрушения «еврейско-большевисткого заговора плутократии и капитала», установления «национальной диктатуры». Лозунги были крайне путанными, выдержанными в духе вялой полукайзеровской риторики, на которой стояло клеймо поражения. Драйва он не проявлял и успехов не снискал: рабочий класс Германии, приверженный Социал-демократической партии (СДПГ), являлся оплотом Веймарской республиканской демократии, отвергая коммунизм и ультранационализм. Мизерная численность дрекслеровского комитета говорила сама за себя.

29-летний редактор газеты «Фёлькишер беобахтер» («Народный наблюдатель») Харрер принадлежал к «Обществу Туле», культивировавшему изучение древнетевтонских традиций. Оно проповедовало господство просвещённой элиты над «низкой чернью», иерархию авторитарного государства, пангерманизм и расовую мистику. Эта оккультно-политическая организация, созданная самозваным бароном Рудольфом Зебботендорфом, обзаведшемся в послевоенном бедламе частицей «фон», функционировала по принципу тайного ордена на подчёркнуто элитарной основе. Её состав рекрутировался из аристократии, офицерства и гуманитарной интеллигенции, которая в Германии сильно отличалась от большинства мировых аналогов. Немецкие профессора, юристы, журналисты, философы, культурологи, литераторы, художники, вообще гуманитарии свободных профессий издавна ориентировались в консервативно-националистическом авторитарном духе, презирали «чернь» и были избавлены от всякого рода комплексов вины перед простым народом.

Но презрение к «пролетарскому быдлу» не мешало «духовным аристократам» охмурять лабазников и рабочих (особенно тех, которые только что вернулись с войны, где приобрели полезные навыки). Харрер, не комплексуя, назвал свои мелкие посиделки именно «рабочим» кружком. Он и стал инициатором объединения с дрекслеровским комитетом, договорившись с партнёром поочерёдно председательствовать в ДАП. В какой-то мере журналист, проникнутый идеями человеконенавистнической «аристократии духа», оказался злым гением простодушного слесаря.

Ничего нового в идейно-политическое пространство Германии ДАП поначалу не внесла. Фактически это была очередная — причём исчезающее малая — разновидность традиционного для Германии движения «фёлькише» (буквальный перевод — «народничество»). С конца XIX века сеть фёлькиш-союзов, создаваемых в рабочей, крестьянской, торгово-ремесленной среде, пропагандировала социальные идеи в духе «нового Средневековья» — корпоративистское трудовое братство под эгидой сильного государства. С другой стороны, интеллигентные идеологи фёлькише делали иные акценты, разрабатывая теории превосходства германской расы и воспевая мистическую романтику героической силы и победоносной войны. В первоначальной идеологии ДАП сочетались обе тенденции — в весьма примитивном, неразработанном виде и без делового применения. Короче, ничего особенного. Особенное пришло потом. Каким образом — опять-таки, это и есть вопрос.

Слова «фюрер» партия не знала. Наоборот, в противоречие с суровой программой диктатуры, ДАП отличалась организационным демократизмом и характеризовалась широкой свободой дискуссий. К чему, собственно, и сводилось её деятельность первый год существования. Посидеть за пивом, обматерить марксистов-евреев-плутократов, потрындеть о будущем величии германской нации и германского рабочего, надавать тому-сему строгих нравственных оценок… «Толку было с него, правда, как с козла молока, но вреда, однако, тоже никакого».

В первые же дни Ноябрьской революции председатель Совета народных уполномоченных (некий германский симбиоз Временного правительства и Петроградского совета) Эберт согласился на предложение нового главнокомандующего генерала Гренера принять поддержку германской армии в антибольшевистской борьбе. Надо сказать, на родине марксизма к предначертаниям Маркса относились всерьёз — СДПГ категорически отвергла «марксистско»-ленинский ревизионизм. К тому же вполне определившаяся за год судьба российской социал-демократии позволяла чётко спрогнозировать, что ждёт германских социалистов при коммунистическом режиме.

Величайший социалист Германии Густав Носке пошёл гораздо дальше. Именно по его инициативе был создан первый фрейкор — антикоммунистический добровольческий корпус «Железная бригада», стабилизировавший ситуацию в Киле (германский аналог революционного Петрограда). В декабре генерал Людвиг Меркер сформировал мощный фрейкор на базе своей распущенной дивизии, причём рядовые с готовностью примкнули к офицерам под командованием генерала. В гражданской силовой структуре рухнули губительные кастовые перегородки между боевыми товарищами.

Фрейкоры возникали по эффекту цепной реакции. Они не только предопределили победу немецких «белых», но и сыграли огромную идейно-политическую роль, вдохнув новую жизнь в движение фёлькише. Идеологические построения фёлькише получили мощную опору в практическом солидаризме фрейкоровского окопного братства и «окопного социализма», выдвигавшего яростную альтернативу коммунистической тенденции (равно как и марксистской социал-демократии…). Демобилизованные военные сплачивались вокруг своих командиров. Гражданские антикоммунисты выдвигали собственных лидеров. Монархические аристократы и демократы-популисты, социалисты и правые радикалы, законопослушные бюргеры и криминальная братва, рабочие и рантье воевали плечом к плечу, спасая свою страну от коммунистической напасти. Санкция на отсечение «спартаковской» головки была получена от социал-демократа Густава Носке ультраправым солидаристом Эдуардом Штадлером. В один из фрейкоров вписался подросток Рейнхард Гейдрих, через полтора десятилетия руководивший «Ночью длинных ножей», в которой был убит основатель другого фрейкора Курт фон Шлейхер…

Лишь гитлеровская — в скором будущем — партия по-серьёзному оставалась в стороне от этих событий. Не проявилась она толком и в апреле 1919-го, когда очередной коммунистический путч вспыхнул уже в самом Мюнхене, у дверей «Штернекерброй». Баварские Советы были схлопнуты без какого-либо участия ДАП. И без участия заслуженного ветерана Первой мировой, орденоносного отставного ефрейтора Адольфа Гитлера, работавшего к тому времени секретным политическим осведомителем командования IV военного округа. В час реальной схватки с коммунизмом гитлеризм пребывал в бельэтаже. Он пришёл позднее, к разделу плодов победы. Чтобы смять, уничтожить, выжечь саму память о лучшем, что было в движении фёлькише.

ЗЛОБНАЯ СИЛА ПОДЪЁМА

Странная эта энергия

Душам готовит распад…

В. Шалыт

Капитан и стукач

Первотолчок к превращению «шарашкиной конторы» слесаря Дрекслера в монстра тоталитарной власти был дан почти случайно. Политическим отделом IV округа рейхсвера (германские вооружённые силы 1919–1933 годов) руководил капитан Эрнст Рем. В его обязанности, помимо прочего, входила организация агентурной сети для выявления антигосударственных и антиармейских элементов, пресечения разлагающих тенденций, фиксации и стимулирования позитивных — с точки зрения командования — гражданских структур.

В осведомителях недостатка не наблюдалось: тысячи демобилизованных гнались за любым заработком. Согласие Адольфа Гитлера на эту работу за две марки в день и комнату в армейской общаге не выглядело чем-то исключительным. Но именно с этим ефрейтором у капитана Рема сложились доверительно близкие отношения. Более того, Рем стал для Гитлера если не другом (предсовнаркома, генсек или фюрер, как правило, не имеют личных друзей), то по крайней мере чем-то вроде приятеля. На пятнадцать лет, до эсэсовской пули.

Взгляды Рема основывались на довольно типичных идеях консервативных фёлькише — сильное авторитарно-милитаристское государство в виде «народной монархии». Капитан был стихийным кайзеристом, упёртым шовинистом и антисемитом. Но ярая враждебность к демократии, либерализму и марксизму сочеталась у Рема с неслабым зарядом популистской ненависти к «золочёной сволочи», отгородивший кайзера от народа да ещё и проигравшей войну.

Идеология Гитлера была чётче аритикулирована. В юности он запоем читал популярные брошюры великогерманских шовинистов. Тотальный культ государственной власти и военного насилия. Теория высшей расы. Ницшеанство и социал-дарвинизм. Антисемитизм и антидемократизм, доведёные до запредела. При этом демократия, либерализм, марксизм и коммунизм, с точки зрения Гитлера, порождались одним источником — всемирным еврейством, которое являлось тотальным врагом человечества. Впрочем, к полноценному человечеству Гитлер относил лишь арийскую германскую расу.

Всё это не было в особом ходу. На заре Веймарской республики в Германии были популярны идеи демократии. Партийную политику делали в основном социал-демократы, либеральная Народная партия и католическая партия Центр. Однако немалая часть общества ориентировалась на консервативно-авторитарную традицию или сдвигалась в правый радикализм. Немецкая национальная народная партия (ДНФП) потомственных «фонов» и крупных буржуа устраивала далеко не всех кайзеристов, не говоря о фёлькише. И именно Гитлер предложил сторонникам этих идей — потенциально многомиллионным — цельный, завершённый и активный формат. Он не останавливался ни на полуслове, ни на полпути.

Блеск урода

Казалось бы, гитлеровское мировоззрение не отличалось от идей «Общества Туле». Но сам этот человек мрачно-истеричного характера и на редкость уродской внешности сильно отличался от философствующих аристократов. Сын мелкого австрийского госслужащего после смерти родителей обвалился в люмпенство и прошёл ночлежное дно. Новые горизонты открыла ему война, в которую Гитлер окунулся, как в родную стихию и был награждён «Железным крестом». Он был готов действовать, знал, что ему делать, и обладал уникальным даром убеждения.

«Я умею говорить», — написал о себе автор «Майн кампф». При всей своей безумной самовлюблённости здесь Гитлер оценивал себя вполне адекватно. Это он умел блестяще. Хотя с очень особым блеском.

Поток пафосной брани, агрессивных призывов, простых лозунгов на жёстком немецком языке с простонародным сленгом действительно завораживал, подчинял, электризовал слушателей. С Гитлером невозможно было спорить — лавина его речей сметала любые возражения, к которым далеко не каждый оказывался способен. С Гитлером невозможно было не соглашаться — всё, выкрикнутое им, подавалось самоочевидной истиной, непризнание которой превращала в дурака либо врага. Его публичные выступления действительно становились триумфом воли. «Вне пощады мы и вне закона, злую силу дарят нам враги».

Но главный феномен, сделавший Гитлера политиком, лидером и диктатором, состоял в ином: он не ограничивался тем, что сейчас называется трёпом и трындёжем. Каждым словом он вбивал готовность к немедленному действию и заранее брал на себя любую ответственность и любую вину. С ним ощущалась надёжность выстроенной когорты, обречённой на победу.

В сентябре 1919-го Рем дал агенту Гитлеру очередное задание: посетить собрание ДАП, вступить в партию, по возможности возглавить. Задача была вполне реальной, Гитлер обладал нужными потенциями. Если бы перед капитаном пронеслись картины грядущих пятнадцати лет… Грандиозные исторические процессы запускаются порой почти с бодуна. Но если нечто объективно востребовано, оно «случайно» свершится.

«25» на 25

Впервые встретившись на партсобрании 12 сентября 1919 года Дрекслер и Гитлер остались довольны друг другом. При организационном переформировании Адольфу Гитлеру был вручён партбилет N 7. К исходу первого года существования в ДАП состояли меньше 200 человек.

Гитлеровские доклады 16 октября и 13 ноября становятся настоящими событиями: «Мы хотим мести! Победим нищету оружием! Наше время придёт!». Фишка была даже не столько в словах, сколько в их подаче — так в этой тухлой тусовке ещё не выступали. 20 февраля 1920-го Немецкая рабочая партия по предложению Гитлера переименовывается в Национал-социалистическую рабочую партию Германии (НСДАП).

В соавторстве с Дрекслером и политэкономом Готфридом Федером (идеолог «национально-производительного» капитала и враг «спекулятивно-еврейского») Гитлер разрабатывает программу НСДАП — знаменитые «25 пунктов» — и 24 февраля 1920 года публично оглашает её на собрании в пивной «Гофбройхауз». Ни о Дрекслере, ни о Федере не могло быть речи, поскольку рядом с Гитлером они не умели говорить речей.

«25 пунктов» ещё не выходили за рамки радикальных фёлькише. Германская великодержавность — объединение всех немцев в едином Рейхе, снятие ограничений Версальского договора, восстановление мощной призывной армии. Завоевание «жизненного пространства», захват чужих ресурсов — нацистская верхушка была постоянно помешана на том, что в Германии не хватит еды. Крайний немецкий шовинизм, спаянный с антисемитизмом — полноправное гражданство только на этнической основе, поражение в правах национальных меньшинств, прежде всего евреев. Авторитарное государственничество — жёсткая система централизованной власти, устранение оппозиции, национализация крупной промышленности. Социалистический популизм — конфискация «спекулятивных» доходов, «земля крестьянам, прибыли рабочим», примат общественных интересов над личными. Идеологический традиционализм — «нравственные акценты» в информационной политике, государственная система идеалистического воспитания, отказ от римского права в пользу «немецкого народного». Что особо умиляло в свете известного об этой партии — беспощадная борьба с преступностью… Завершалась программа так: «Лидеры партии берут на себя обеспечение выполнения вышеуказанных пунктов любой ценой, даже жертвуя, в случае необходимости, своими жизнями».

Четверть века «25 пунктов» оставались программой НСДАП. Но практическая политика партии определялась не этим документом, а последним приказом фюрера. И не в «25 пунктах» формулировалась тоталитарная идеология нацизма. В концентрированном виде она увидит свет лишь пятилетку спустя.

Один фюрер

Гитлер отказывается от осведомительского жалованья в рейхсвере и полностью сосредотачивается на политической деятельности. Партия, в которую он пришёл, чтобы «стучать», случайно оказалась действительно его партией. Видя такие дела, в НСДАП вступает Рем, уже всецело подчинённый воле своего недавнего агента. К осени 1920 года в НСДАП состоит около 3 тысяч человек. За первый год партия выросла в 5 раз, с четырёх десятков до двух сотен. За второй год Гитлер увеличил численность партии в 15 раз.

Вывод напрашивается сам собой. 29 июля 1921 года Адольф Гитлер избирается председателем НСДАП, и эти выборы становятся последними в партии. Принимается новый устав, вводится принцип фюрерства с военным повиновением, дискуссионной вольнице кладётся конец. Над партией поднимается красно-бело-чёрный флаг со свастикой. («Почётный председатель» Дрекслер попытался было дёрнуться, издал антигитлеровскую листовку, немедленно получил иск за клевету, проиграл суд и заткнулся навсегда, осчастливленный тем, что был оставлен в живых — кончать формального основателя партии было всё-таки неудобно. Он дожил до 1942 года, так и не узнав характеристики, данной ему преемником: «Не фанатик и потому не боец».)

Невзирая на «рабочий социализм», в ноябре 1922-го знакомится с Гитлером и вступает в НСДАП аристократ Герман Геринг, сын кайзеровского губернатора Юго-Западной Африки, герой войны и «первый лётчик» Германии. Его настолько влечёт железный кулак, что не западло встать плечом к плечу с откровенной рванью. Через год ряды НСДАП пополняются недоученным агрономом Генрихом Гиммлером, ещё недавно убеждённым монархистом, который почему-то сходится с наиболее левыми из нацистских лидеров (собственно, социально-политические концепции мало его интересовали, он был подвинут скорее на примитивной евгенике). К радикально-социалистическому крылу НСДАП примкнул в 1922-м и Йозеф Геббельс. Короче, все уже здесь. Почти все — Борман слегка задержался.

Гитлер и его аудитория органично сливаются в нарастающем драйве. Лучше всего фюреру внимают в трёх средах. Первая — военные, привлечённые идеей реванша. Вторая — лабазники, которым обещаются все условия труда и обогащения. Третья — люмпенство и криминальный мир, тянущийся на багровые сполохи смуты, в которых кристаллизуется сила, не связанная моральными комплексами.

Военных интенсивно подтягивает капитан Рем. Он же по роду прежней службы на «ты» с уголовным миром. Лейтенант Эдмунд Хейнес приводит кодлу крутых бандюков, кое-кого со славным фрейкоровским прошлым (он ещё будет исключён из партии за аморалку, осуждён за вымогательство и убийство, и его отмажут партайгеноссен — чтобы убить пять лет спустя). На НСДАП падает — пока со стороны — сумрачный взгляд Мартина Бормана, организатора крутой мокрухи. Шеф раннего агитпропа НСДАП Герман Эссер был довольно известным журналистом, но не менее знаменитым сутенёром. Но особенно рельефно олицетворяет в партии средоточие мрази осуждённый за педофильское изнасилование Юлиус Штрейхер, безбашенный антисемит, который в последний раз крикнет «Хайль Гитлер!» с мешком на голове под нюрнбергской виселицей.

Но есть и «четвёртая среда», которая страшнее всех прочих. На происходящее не могут нарадоваться в кошмарном «Обществе Туле». Впервые его идеи мертвящей глобальной тюрьмы стремительно идут в массы и преобразуются в активное действие.

Вместе с Гитлером появляется на собраниях НСДАП корифей германского декадентства Дитрих Эккарт. Из того же мрака «Туле», пришли в партию Гитлера будущие нюрнбергские подсудимые Рудольф Гесс (до 1940-го заместитель фюрера по партии), Альфред Розенберг (идеолог геноцида «унтерменшей», министр «восточных провинций» Рейха), Ганс Франк (генерал-губернатор Польши, руководивший истреблением 6 миллионов). «Барабанщиком нации» признал фюрера НСДАП Артур Мёллер ван ден Брук, философ «социалистического империализма», идеолог захвата «жизненного пространства», основания «Срединной Европы», в которой холмы и долины, лужайки и ручьи формируют однотипный ковёр, принадлежащий немцам… Расовые инстинкты и призрак вечной войны вели этих людей, судя по всему, просто ненавидевших жизнь, в партию человека, способного её уничтожить.

Штурмовой замес

Фюреру нужны бойцы. Пришёл час атаки. Ситуацию пора ломать. Колёса должны вертеться. Сказать можно по-разному, суть будет одна.

Силовую структуру нацизма основал Ульрих Граф. Мясник в обоих смыслах, по профессии и призванию, уже заслуженный ультраправый террорист, участник убийства дипломата и финансиста Маттиаса Эрцбергера. Он сколачивает небольшую бригаду крепких пацанов для охраны публичных выступлений Гитлера. А 3 августа 1921 года — через пять дней после избрания Гитлера! — эта «орднунггруппа» преобразуется в Штурмовые отряды. Первым шеф-бригадиром СА стал часовщик Эмиль Морис. Через полтора года его сменит никто иной, как Геринг.

Они ещё несопоставимы по численности с силовыми структурами СДПГ, КПГ, ДНФП — Рейхсбаннером, «Союзом красных фронтовиков», «Стальным шлемом». Но по яростному драйву дадут фору всем трём вместе взятым. СА превращаются для НСДАП в основной источник массовости. Сюда идут по разным причинам: кто идейно, кто за адреналином, кто как на армейскую службу, кто по фрейкоровской привычке к перманентной драке, кто уже и за заработком (поначалу по принципу «вам же пистолеты выдали!», но вскоре…). Самые крутые те, у кого все четыре мотива сходились воедино. И при этом доминировал пятый: замес ради замеса — что и составляло суть нацизма, мало кем тогда понятую, но уже многим данную в ощущениях.

«Наши собрания уж конечно не являлись «мирными», — писал впоследствии Гитлер. — Здесь два враждебных миросозерцания вступали в открытый бой. Наши противники превосходно знали, что если нас будет всего даже десять человек на полтысячи, всё равно мы не остановимся ни перед чем, раздробим черепа по крайней мере вдвое большему количеству. Я воспитывал товарищей в той мысли, что террор можно сломить только террором, что наилучшей тактикой будет всегда наступление».

Так в пивных залах стартовал марш на крови. Штурмовики выходят на улицы, силовые атаки на «красных» — это понятие понималось более чем расширительно: от коммунистов и социал-демократов до либералов и центристов — постепенно становятся бытом. Геринг достаёт для СА коричневое обмундирование (ранее предназначавшееся для колониальных войск и залежавшееся на складах), вооружение добывается своим ходом — кому палка, кому волына. Постепенно быть штурмовиком становится выгодно и перспективно, хотя и крайне рискованно… В октябре 1922-го Гитлер лично возглавляет двухдневные штурмовые погромы в Кобурге.

За НСДАП создалась вполне определённая репутация. Она будет набухать дальше, притягивая именно таких людей, какие нужны нацизму. Создаётся крутая спираль, разворачивающаяся стальным ударом. Другой такой партии однозначно нет.

Порог готовности

Местная — пока ещё в основном местная — элита уже не может не обращать внимания на вопли и побоища в пивных. Первые большие деньги идут в кассу НСДАП весьма своеобразным путём. Жёны баварских магнатов подвержены «синдрому молодого обывателя»: «Благополучие есть рай для мещанина. Но молодого мещанина тянет ещё и в ад». Они вводят Гитлера в свои приличные дома. Хелен Бехштейн, супруга всемирно известного фабриканта роялей убеждает мужа помочь «настоящему рыцарю». Её примеру следует супруга бумажного фабриканта Гертруда Зейдлиц, супруга крупного издателя Эльза Брукман… За первыми притягиваются их деловые партнёры. С ними Гитлер неотразимо респектабелен, он и здесь умеет говорить (иначе, чем в пивных).

За 120 тысяч марок, наполовину подтянутых Ремом из рейхсвера, наполовину собранных мужьями восхищённых Гитлером дам, НСДАП приобретает в собственность «Фёлькишер беобахтер», будущую «Правду» Рейха», где исчезнувшего из политики Харрера заменяет Эссер. Гитлер увлекает своей партией Эриха Людендорфа, второго, после Пауля Гинденбурга, военного авторитета Германии. Его вынужден принимать и считаться с ним генеральный комиссар Баварии Густав фон Кар. Впрочем, он истинный консервативный монархист и к тому же баварский сепаратист, и потому не симпатизирует радикальной НСДАП с её бандитскими бригадами под свастикой на красном полотнище.

В конце января 1923 года собирается первый съезд НСДАП. Гитлер принимает шеститысячный парад штурмовиков. В повестке дня практически один вопрос: свержение германского правительства. Молва о крутой партии правых патриотов расходится по Германии и даже за её пределы. Деньги в НСДАП начинают вкладывать уже не только баварцы (хотя в основном пока они). Жертвуют Фриц Тиссен и Эдуард Борзиг, помогают Генри Форд и Генри Детердинг… Но среди этих серьёзных людей выделяется один особенный.

Это Гуго Стиннес, хозяин многопрофильного промышленно-коммерческого концерна. «Малиновый пиджак», «новый германский», сделавший миллионы не столько на военных поставках, сколько на рейдерских аферах. Его ненавидят не только коммунисты и социалисты, но и консервативная элита, потомственные магнаты кайзеровского происхождения. Только такой, как он, мог положить системное начало сотрудничеству экономических верхов с НСДАП ещё во времена ДАП. Подобное тянется к подобному.

Не менее характерен и посредник между концерном Стиннеса и ДАП-НСДАП. Это Эдуард Штадлер. До Первой мировой войны — активист католического Центра, предтечи будущей германской христианской демократии. В 1918-м — основатель Антибольшевистской лиги, активный фрейкоровский лидер, один из тех, кто огнём и железом подавил коммунистический мятеж. Преобразовав свою Лигу в «Генеральный секретариат изучения и борьбы с большевизмом», Штадлер сформировал ультраправый Союз политического обновления. Эта организация — единственная в тогдашней Германии — именовалась солидаристской. Штадлеровская идеология основывалась на корпоративизме и популизме, возрождая «новосредневековые» социальные модели в виде трудовых союзов и производственных советов, клином вышибая большевистский клин.

Позиция Штадлера в отношении НСДАП являет собой ярчайший пример тезиса о благих намерениях. Он явно хотел не этого. Но бойни редко случаются из-за того, что их кто-то хочет. Исключение из этого правила — как раз нацизм. Там процесс совпадал с желанием.

…Что такое политика? Если очень коротко — каналы информации, финансовые потоки и силовые структуры. Что такое власть? Если очень коротко — право отдавать приказы, командовать вооружёнными людьми и печатать деньги.

С появления Гитлера на собрании ДАП прошло четыре года. Член № 7 стал единственным фюрером. Увеличил численный состав с менее 200 человек в разброде до более 50 тысяч, связанных повиновением по принципу фюрерства. Превратил тусовочные посиделки в прочную вертикально организованную структуру. Создал боевые подразделения. Привёл крутой актив. Привлёк серьёзных людей. Отладил закачку средств в партийную кассу. Десятки тысяч людей и сотни тысяч марок текли к маньяку-уроду — лишь за то, что ему было свойственно договаривать до конца и переводить слова в действия.

К осени 1923 года, через год после прихода к власти в Италии родственной партией «Фашо ди Комбаттименто», Гитлер решился повторить муссолиниевский захватный рывок. Почему бы нет? До сих пор ведь всё удавалось.

ОТБИТЫЙ УДАР

Это вроде мы снова в пехоте,

Это вроде мы снова в штыки!

В. Высоцкий

Долговое проклятие

В 1923 году решалось, устоит ли под красно-коричневым напором первый опыт парламентской демократии на немецкой земле. Сохранится ли единой сама эта земля. И этот экзамен был сдан.

Трудное финансовое положение не позволило осуществить в срок очередной транш репарационных выплат, наложенных на Германию по условиям Версальского мира. Под предлогом этой задержки 23 января 1923-го французские войска оккупировали Рурский промышленный район. «Боши заплатят за всё!» — бесновался Париж. «Хватит уступать лягушатникам!» — отвечал Берлин. Германию откровенно прессовали, требуя от демократической республики платить за деяния агрессивной империи. В то время, как Вильгельм Гогенцоллерн мирно отдыхал в Голландии.

В Руре возникло партизанское движение. Одним из наиболее активных отрядов командовал Франц Пфефер фон Саломон — в недалёком прошлом командир крупного фрейкора «Перец», в скором будущем командир СА. Но особенно отличилась диверсионно-террористическая группа Альберта Шлагетера, казнённого оккупантами. Правый радикал-фёлькише Шлагетер превратился в национального героя, мученика за немецкий народ. Нацисты посвятили ему свой гимн, предшествовавший «Хорсту Весселю». Коммунисты дисциплинированно внимали установке московского эмиссара Карла Радека: «Солдаты революции должны уважать честных и мужественных солдат контрреволюции, подобных Шлагетеру». Рурский кризис в считанные дни сформировал в Германии красно-коричневый блок.

Берлинское правительство призвало народ к сопротивлению — и вскоре приняло все французские требования, исходя из реального соотношения сил. При этом оккупационные войска на два года оставались в Руре. Это вызвало шквал общественного негодования. Престиж социал-демократов, либералов и вообще Веймарской республики резко упал. Наиболее радикальные выводы сделал, как водится, Гитлер: он объявил главным врагом даже не Францию, а «правящих предателей, снова всадивших нож в спину немцам». Рурский кризис и позицию властей создала повод для призывов к силовому свержению «антинациональных властей».

Репарации стали историческим проклятием Веймарской республики. Именно они не позволив стабилизировать её экономику и расширить социальную базу, предопределили бесславный конец германской демократии через 10 лет после оккупации Рура. Выжимая платежи, французы пришпоривали коней, несшихся в пропасть. Возможно, они смутно об этом догадывались. Но деньги, как обычно, были нужны сегодня, сейчас…

В том же 1923-м правительство Вальтера Куно, вновь уступая безжалостному репарационному прессингу (более всего исходившему именно из Парижа), ввело жёсткую программу экономии. Результаты не замедлили проявиться — обвальное падения производства и зарплат, рост дороговизны, распространение безработицы и нищеты, политическая радикализация, рост ненависти, агрессивности и ксенофобиии. Поднялась волна социальных протестов. В августе кабинет Куно, лишённый массовой поддержки и политической воли, ушёл в отставку. Социал-демократический президент Фридрих Эберт назначил премьером авторитетного либерала Густава Штреземана, лидера Народной партии (несмотря на правое звучание, в Германии так назывались не фёлькише, а основная либеральная партия). Но машина политических потрясений работала уже своим ходом.

Сполохи грозных идиллий

Первыми выступили коммунисты, направляемые СССР и Коминтерном. Октябрьский мятеж 1923-го был поднят в октябре 1923-го по прямому указанию Москвы и вопреки позиции брандлеровского руководства КПГ, понимавшего обречённость этой авантюры. Выступление, локализованное в Гамбурге, быстро подавил рейхсвер. Это, однако, стало впечатляющей демонстрацией слабости законных властей. Их авторитет подрывался в германском рабочем классе, который являлся главной опорой республики.

Такой момент смотрелся как удачный для удара с правого края. Кто-то же должен был снять итоговый табаш с года перманентной тряски, начавшейся в Руре и дошедшей до Гамбурга. Установление ультранационалистической диктатуры, опирающейся на связку консервативной элиты с агрессивным популизмом «штурмовых» низов казалось куда более реальным, нежели коммунистический захват. Но действовать при таком раскладе нужно было немедленно, пока расшатанная власть не успела укрепиться.

Но основную опасность представляли не мятежи радикалов. И даже не военные путчи. Рейхсвером командовал авторитетный генерал Ганс фон Сект, твёрдо придерживавшийся конституционно-демократических принципов. Худшую угрозу несли сепаратистские настроения в окраинных землях. Особенно в Баварии, где одновременно возник первый очаг раннего гитлеризма.

Сам Гитлер был категорическим противником сепаратизма. Сохранилось его высказывание о предпочтительности Германии «большевистской, но единой» перед конгломератом разрозненных немецких земель, контролируемых иностранным капиталом (Пруссия, Саксония, Тюрингия попали бы под контроль СССР, Ганновер и Шлезвиг — Англии, Пфальц и Бавария — Франции…). Но планы «исправить ошибку Бисмарка» лелеялись баварской элитой. Полноту власти в Мюнхене сосредоточили глава земельного правительства Густав фон Кар, командующий военным округом генерал Отто фон Лоссов и начальник земельной полиции полковник Ганс фон Зайссер. Этот триумвират склонялся в пользу реставрации баварской династии Виттельсбахов, детронизированной «железным канцлером» всего-то полвека назад.

Принц Рупрехт Виттельсбах не высказывал возражений. Независимая Бавария представлялась царством социальной идиллии — аристократия над покорными крестьянами и послушными бюргерами. Требовалось лишь порвать все связи с безнадёжно испорченной Германией. Страной хищных капиталистов и взбудораженных пролетариев, демократической крамолы и марксистской бесовщины…

Нацистские банды мясников и сутенёров казались чиновным аристократам вполне пригодным инструментом для решения своих вопросов. Ведь их же ничего не стоит поставить на место! Неужто ночлежная рвань сильнее графа и принца?

Густав фон Кар формировался как личность в ритме XIX века, по-своему бурного, но куда более спокойного, нежели наступившие времена. Он не понимал того нового, что явилось в мир. Не понимал мощного подъёма низов. Не понимал сути тоталитаризма и его отличий от привычного консервативно-авторитарного монархизма. И потому не понимал, с кем имеет дело в лице странного, но энергичного истерика, решительного националиста, почему-то социалиста… Дьявол их всех разберёт.

Динамический идеал Гитлера не совпадал с грёзами фон Кара. Мясницкие фюреры вместо родовитых «фонов», марширующие фанатские толпы вместо почтительных пейзан, рёв моторов и треск выстрелов вместо сельской тишины, бандитская правилка вместо незыблемого закона, бесконечная кровь и смерть вместо благолепного покоя: Эсэсовские пули, поражающие Густава фон Кара 128 месяцев спустя.

А пока фон Кар вёл с Гитлером переговоры, думая использовать его в право-консервативном выступлении против социал-либерального Берлина. Баварскому триумвирату требовались отряды боевиков. Нацистской кодле — легитимное прикрытие в марше на Берлин.

Всё это дошло до генерала Секта. В начале ноября он недвусмысленно разъяснил мюнхенским властям: любой антиправительственный путч, любое сепаратистское поползновение рейхсвер подавит огнём, как гамбургских коммунистов. Фон Кар и его окружение, проникнутые традиционным иерархическим законопослушанием, мгновенно отрезвились. Однако Гитлер фанатично верил в удачу задуманного броска.

«Пивной путч» залпом

Вечером 8 ноября в фешенебельной мюнхенской пивной «Бюргербройкеллер» фон Кар выступал с программной речью перед элитным собранием. Он не знал, что земельный министр внутренних дел Вильгельм Фрик (в 1946-м повешенный в Нюрнберге) распорядился полицейской охране не препятствовать определённой группе посетителей. Ворвавшегося с револьвером Гитлера сопровождали секретарь Рудольф Гесс и основатель СА Ульрих Граф.

Засадив для начала маслину в потолок, Гитлер объявил о начале национальной революции, низложении правительства Германии, создании чрезвычайного органа власти, включающего генерала Эриха Людендорфа (это имя неотразимо действовало на военных и аристократов) и походе на Берлин. Предупредив, что здание оцеплено вооружёнными людьми и сопротивление бессмысленно, фюрер закрылся в отдельном кабинете с тремя «фонами» — Каром, Лоссовом, Зайссером. Размахивая волыной, он требовал официально присоединиться к путчу. Но здесь его ждал облом, триумвират шёл в отказ. Тогда Гитлер рванулся в зал и объявил, что все трое поддержали его. Фуфло и блеф были в полном ходу партийной методологии НСДАП — подобно тому, как Ленин, оставшись в меньшинстве на съезде РСДРП, назвал свою группировку «большевиками».

Гитлеровская самоуверенность крупно подставила партию. Организована акция была из рук вон плохо. Земельному правительству позволили выехать из Мюнхена. Фон Кар немедленно издал воззвание, в котором аннулировались все заявления «честолюбивых проходимцев» и объявлялось о запрете НСДАП. Не были заняты административные здания, не взяты под контроль узлы связи. Только Рем провёл ночь не зря — со своим отрядом штурмовиков захватил лоссовский штаб округа и прилегающие казармы.

Тем временем в Берлине президент Эберт отдал необходимые распоряжения. Ещё до рассвета в Мюнхен пришла телеграмма генерала Секта с приказом давить мятеж. Части рейхсвера и полиции отмобилизовались в считанные минуты. Утром ключевые объекты были жёстко блокированы правительственными силами. Фактически можно было сдаваться.

На растерявшегося Гитлера повлиял Людендорф, предложивший идти вооружённой демонстрацией на соединение с Ремом, окружённым в штабе округа. Трёхтысячная вооружённая толпа двинулась по улицам Мюнхена, пока не упёрлась в выдвинутую полицейскую цепь. Попытки агитировать ушли «в ноль» — полицейские знали своё дело. Даже присутствие действительно уважаемого силовиками Людендорфа не возымело эффекта — что ж, тем хуже для него. Нацисты перешли к более привычным для себя аргументам, прозвучал первый выстрел. Ответом был залп на поражение. 16 нацистских трупов. Паническое бегство форейторов национальной революции во главе с фюрером. Узнав о происшедшем, сдался окружённый рейхсвером Рем.

Недостойный конца

Гитлер, в ночь на 9-е поклявшийся победить или умереть, вполне мог оказаться человеком слова. Пройди полицейская пуля, сразившая Эрвина Шейбнер-Рихтера, немного вбок — иной стала бы история XX века. Не исключено, что Адольф Гитлер остался бы в ней как радикальный правосоциалистический политик, активный антикоммунист, исключительно харизматичный оратор и одарённый организатор. Правда, жестокий, уродливый, склонный к авантюризму (на чём и погоревший) — но не всё же сразу.

Историческая память оценивала бы его неоднозначно, но воплощением зла он бы точно не стал. Не стал же им Дрекслер. Или, скажем, мясник Граф. Так было бы лучше для всего человечества. Включая самого Гитлера. Но, возможно, он не заслужил столь достойного конца.

Сбежав из-под огня, Гитлер через несколько дней не сопротивлялся при аресте (попытавшись, правда, скрыться в платяном шкафу). Вообще-то трусость не входила в жуткий перечень его пороков. Судя по всему, он берёг себя, поскольку знал себе цену — что опять-таки сближает Гитлера с Лениным. Собственно, весь «Пивной путч» напоминает июльский мятеж 1917-го, когда командующий Петроградским военным округом Пётр Половцов и министр юстиции Павел Переверзев коллективно выступили «русским Сектом».

Итак, через 5 лет после Ноябрьской революции Германия вновь устояла. В стране снова нашлись силы отпора тоталитарной агрессии — тогда коммунистической, теперь нацистской. Вновь, не в пример российским аналогам, твёрдо и ответственно повели себя социалисты и либералы, решительно выполнило свой долг армейское командование. Даже монархистам хватило рассудка остановиться над пропастью. Рабочие и мещанские массы в целом сохраняли приверженность демократическим порядкам, и это определяло ход событий. Городское промышленное общество центральноевропейской страны оказалось прочно гражданским.

Многим казалось, что так будет всегда. Само собой. И вот это стало ошибкой.

ВИДЕНИЯ ЗАМКА ЛАНДСБЕРГ

Убеждаюсь в ненужности слов.

Вы другим расскажите уже

Сказки Венского леса ментов

О раскаяньи и о душе.

М. Круг

«Да здравствует наш суд!»

Баварский суд, рассматривавший дело Адольфа Гитлера и его сообщников, пожалуй, достоин называться самым гуманным в мире. Если взять за числитель вынесенный приговор, а в знаменатель ввести масштабы содеянного (и до, и особенно — после), коэффициент наказания покажется исчезающее малым, зато масштаб милосердия — поистине непревзойдённым в истории правосудия.

Гитлер держался нагло и агрессивно, дико орал и грозил (впрочем, ответный ор привычного к командованию на плацу свидетеля фон Лоссова заткнул фюрера на целый день). Состав преступления предполагал наказание в разбросе от пяти лет до пожизненного заключения. В отношении Гитлера суд вынес приговор по нижнему пределу, причём с правом досрочного освобождения по истечении полугода. Не была применена и депортация из Германии, хотя Гитлер формально ещё оставался австрийским гражданином, уже имел судимость за нарушение общественного порядка и вполне мог быть принудительно выслан.

Не слишком продолжительные сроки получили и другие путчисты — Рем, Гесс, Морис. Генерал Людендорф, нисколько не скрывавший своего активного участия в путче, был оправдан из уважения к прежним заслугам, что вообще-то называется «в огороде бузина». В «условно-досрочном» порядке вскоре был освобождён Рем. В нынешней России за хулиганство или карманную кражу наказывают подчас строже, чем в Веймарской Германии за антигосударственный путч, стоивший 19 жизней (погибло 16 нацистов и трое полицейских).

Столь мягкое наказание определялось конкретными условиями Баварии. Власти северных земель обошлись бы с праворадикалами жёстче. Южные же консерваторы посчитали, что «бестия обуздана». «Большевизм скоропостижно умер», — заявляли российские кадеты в июле 1917-го…