Без Отечества…

До драки не дошло, но искрит, чёрт подери! Так искрит, что рвануть может в любой момент. А межэтнические столкновения во время кризиса, это ж основа основ!

— … жидовская всякая сволочь воду мутит! — одышливо ругается механик, идя вниз по скрипящим ступенькам и не думая даже понижать голос.

— А чего от финнов ожидать? — оборачиваясь на узкой лестнице и создавая ненадолго затор, живо отзывается Панда и отпускает несколько солёных «национальных» шуточек, к которым я хотя и привык…

… но как же он, сука, не вовремя! Слышно же!

Финны внизу замолкают…

… замолкаем и мы. Слышен только скрип полов и тяжёлое дыхание. Всё будто перед дракой… а нас почти в два раза меньше, и это не детские гимназические драки, в которых редко заходит дальше сломанных рёбер и носов.

Перед нами портовые и железнодорожные рабочие — взрослые, матёрые мужики из низов общества, многие из которых прошли войну. Для них поножовщина — обыденность, а профсоюзная борьба за свои права означает стычки с полицией и штрейкбрехерами, после которых десятки людей оказываются в госпиталях, а нередко и на кладбище.

«— Дело пахнет погромом» — деловито сообщил внутренний голос, обзавёдшийся по такому случаю еврейским акцентом.

Вон, здоровенный парняга, как две капли похожий на Вилли Хаапасало, разминает шею, не отрывая взгляда от Олафа, и на простоватом лице его прямо-таки написано желание «втащить» чужаку. Коренастый, белесый докер с широкими скулами и явной примесью лапландской крови, хрустит кулаками и смотрит на меня, на рюсся…

… обошлось. По крайней мере — пока. Позже, вероятнее всего будет ох как весело! Особенно русским… веналайнен… рюсся…

На улицу, застёгивая пальто, я вывалился с облегчением — лучший бой тот, который не случился. Было за что драться, и то сто раз подумал бы…

… мельком успеваю заметить, что глаза у финнов нехорошие. Мы не переиграли их, не передавили взглядами. Они просто ждут… чего-то. Отмашки, наверное! Когда точно будет ясно, что — можно! Вот тогда они всё припомнят… всем… и не факт, что именно нам. Просто — припомнят. С процентами.

— Красная сволочь! — один из моряков оставляет за собой последнее слово, захлопывая дверь с видом победителя. Хельсинки действительно «красный» город, равно как и почти все крупные города Финляндии. Не большевистский, нет… ну да какая к чёрту разница! Левые эсеры, анархисты и прочие — одна сволочь[5]! Но ах как зря он это сказал…

Воздух на улице сырой, невкусный, пахнущий железнодорожными мастерскими, портом и дымом недалёких пожаров. Но после табачного угара не могу надышаться, и дышу чуть ли не до боли в лёгких, насквозь пропитавшихся табачным дымом.

Под ногами мокрый снег, грязный, многажды перемешанный сапогами и ботинками, с промоинами воды, в которой плавают островки рыхлого льда. Скользко, сыро, ветрено. На улице горит единственный тусклый фонарь, но кое-где светятся окна, и в общем, ориентироваться можно.

Олаф с товарищами, оскальзываясь, уходя вдаль, не оглядываясь. Несколько десятков метров, и они скрылись из вида.

Гулко ухают пушки, следом слышно пулемётное стакатто, трещат выстрелы из винтовок, что-то рвётся вдали, и снова слышны выстрелы артиллерии.

— Корабельные, — закуривая, со знанием дела говорит один из моряков, прислушиваясь к звукам редкой канонады, — шестидюймовая ухнула!

— Русский Флот, — согласно кивает механик, и остальные соглашаются с ним. Да собственно, больше и некому… а у меня аж зубы сводит. Как всё это не вовремя!

Во время Февральской Революции матросики в Хельсинки-Гельсингфорсе поддались р-революционному угару и левацкой пропаганде, и изрядно сократили количество офицеров на кораблях. Цифры называют разные, да и интерпретация события отличается порой диаметрально.

Одни увидели в этом происки вражеских разведок и в подтверждение своей версии ссылаются на опыт Французской Революции, когда британские агенты руками местной сволочи изрядно ослабили французский флот. Сперва — убив лучших офицеров, а после — устроив гонения аристократии, которой среди флотских всегда было полно.

Другие говорят, что морские офицеры, которых озверевшая матросня сбрасывал с кораблей на лёд, топила в полыньях и вешала на реях, вполне заслужила своей участи. Дескать, остальных-то не тронули! Нормальных.

А убивали, дескать, только «дантистов» и любителей закручивать уставные гайки, подводя служивого человека под трибунал за всякую мелочь. Ну и интендантскую сволочь, их-то всегда есть за что!

Чёрт его знает… Но верно то, что насытившись крови, матросы вернулись на корабли, где и сохраняли какое-никакое, а подобие нейтралитета, неся донельзя странную службу и не вмешиваясь в дела Княжества Финляндского, отныне независимого государства.

Большевики, меньшевики, социал-демократы… но более всего — обычные анархисты, признавшие власть Петрограда ровно в той степени, в какой она их устраивала. А теперь, значит, вмешались в Гражданскую Войну чужой страны…

— Как всё это не вовремя! — непроизвольно вырывается у меня вслух.

— Если начала бить корабельная артиллерия русских, — постоянно затягиваясь, начинает грузный механик с именем Петер Ульрих.

… а у меня закладывает уши от подавляемой ярости. Русские! Снова русские! Не красные! Не взбунтовавшиеся матросы-анархисты! Русские! Притом наверняка, зная сущность анархизма, в боях принимаю участие далеко не все, возможно даже — меньшая часть.

«— А отвечать за это, как всегда, будет народ… Весь, — бьётся у меня в голове, — И никому, ни в какие времена, не будет интересно, как всё обстояло на самом деле!»

Тем временем на горизонте начало всходить солнце, и небо окрасилось в цвет сырого мяса. Ветер принёс химический запах гари, и снова донёсся звук пушечных залпов.

— Уходить надо, пока не поздно, — постановил Петер Ульрих. Я думаю иначе… но какого чёрта?!

Оставаться здесь, одному, с горничной с лошадиной физиономией и тем широкоскулым, с примесью лапландской крови, может быть опасней, чем уходить в рассвет в воющий город!

Забежав наверх, быстро одеваюсь и подхватываю чемодан на спину, приспосабливая его парусиновыми лямками. Получается какое-то подобие рамочного рюкзака, притом даже вполне сносное. В левую саквояж, правая в кармане, сжимает «Браунинг» и бегом-бегом-бегом вниз по лестнице!

К чёрту Финляндию! К чёрту всё! Это ещё не настоящая Европа!

Глава 2. Рюсся, чухна и Весёлые старты

— Рюсся… — скалит крупные, лошадиные, отродясь нечищенные зубы скуластый финн с лапландской кровью, привалившись к входной двери. Нехорошо щерится, ножичком финским поигрывает, а вокруг — рожи. Финские, что характерно. Недружелюбные.

А у меня спину оттягивает чемодан, и дружественных рож вокруг — нет, все на улице, ждут. Надеюсь…

Быстро прогоняю ситуацию в голове: сбросить чемодан, выхватить «Браунинг»… нет, не успеваю ничего! Не помню точных цифр, но на расстоянии до трёх метров нож эффективней пистолета. Быстрее.

Ни-че-го… бьётся в висках, и все остальные мысли пропадают, остаётся только угрюмая решимость умереть не в одиночестве, а захватив с собой как можно больше финнов. Успею… и наверное, даже не одного.

В левый рукав проваливается нож, тычась рукоятью в ладонь. Правая готова разжаться, отпустить саквояж и… сколько ни успею, а все — мои!

— Рюсся, — снова скалит зубы финн.

— Чухна, — скалю зубы в ответ, и мне, чёрт подери, смешно! Губы сами раздвигаются в улыбке — той самой, на зависть всем гаргульям с собора Парижской Богоматери. Меня сейчас будут убивать, это же так смешно! Играем в гляделки… я вижу его зрачки, прожилки глаз, время замедляется…

Меня обступили тесней, слышу смешки, разговоры на финском, а потом внезапно…

— Веналайнен… — склонил голову скуластый страж Врат, отступая в сторону. Он не боится, нет… это что-то другое. Уважение к сильному противнику? Не знаю…

Вышел, и как меня бросило в пот! Разом, будто в одежде сунулся в сауну и задержался там. Литр через поры выступил, не меньше.

— Ну? Всё? — нетерпеливо сказал Петер Ульрих, притоптывая ногой, — Пошли!

Пошли быстро, без лишних разговоров. Только механик ещё раз обернулся и смерил меня задумчивым взглядом, но смолчал.

— Давайте через переулок… — изредка командует кто-то из моряков, и мы лезем через какие-то закоулки, оскальзываемся на возвышенностях и влезаем в лужи, таящиеся под рыхлым снегом. Под ногами то снег, то сплошная вода, то чёрные пятна грязи с буро-жёлтыми прожилками прошлогодней травы, но хуже всего — грязная, мокрая брусчатка, скользкая неимоверно.

— Якорь мне в жопу! — тихо, но очень эмоционально ругается Панда, упав задницей в лужу со всего размаху. Смеёмся тихонечко…

— Тихо! — почти тут же приказывает Эрик, боцман с «Кашалота». Как вкопанные… слышится приближающаяся стрельба.

— Назад, — командует Петер Ульрих.

… но мы не успеваем.

— Стоять! — и лязг взводимых затворов, от которых холодеет душа, — Кто такие?!

Финны. Мужчины средних лет в гражданской одежде, небритые и самые что ни на есть обычные. Разве что основательные такие, увесистые. Не буквально, а так… видно, что люди, уважающие себя.

Вооружены разнообразно, но серьёзно — тут и винтовка «Маузера» со снайперским прицелом, и трёхствольное охотничье ружьё с внушающим почтение калибром. На рукавах белые повязки, уже легче…

— Моряк… — на финском отвечает Петер Ульрих, а дальше я понимаю через пятое на десятое, — Гражданские… домой… идти…

— Ступайте! — коротко приказывает старший из белоповязочников, шевельнув дулом ружья, — Да осторожней там! Снаряд, он гражданства не разбирает.

Эрик, до того державшийся напряжённо, переглянулся с несколькими товарищами-шведами и заговорил сперва на финском, и почти тут же перескочил на шведский, который я понимаю достаточно хорошо…

… и понимаю, что наши пути расходятся. Нюансы не улавливаю, но это какой-то шведский центр чего-то там… и принимают, что характерно, только шведов. Взмах рукой, скупые кивки… и они пошли своей дорогой, ну а мы, не-шведы — своей. Семь человек.

Настроение слегка подтухло, хотя винить шведов я не могу… Да и в чём?!

Короткая перебежка через широкую улицу, и как же, зараза такая, мешает принайтованный за спиной чемодан! Чемодан, саквояж, ледяная грязь под ногами, кроваво-тухлый рассвет, пробивающийся через грязно-серые облака и дым многочисленных пожаров…

… а ещё стрельба. Снаряды стали рваться на улице, оставляя глубокие воронки и разрушая при попадании целые дома. Сердце колотится, дыхание давным-давно запалённое…

Бегом… упасть в воронку, переждать. Рядом тяжело дышит Петер, лицо у него багровое, предынсультное. А я, ещё не отошедший толком от простуды, немногим лучше. Да ещё чемодан…

Гулко бахают взрывы, слышны пулемётные очереди, потом взрыв… Затишье.

Киваю механику и встаю, подавая тому руку и помогая подняться. Вместе вылезаем из ямы, и ноги, чёрт подери, подгибаются! А ещё я ни черта не могу понять, где же мы находимся?! Вчера попытался привязаться к карте, и вроде как получилось, но после…

После были закоулки и проулки, пробежки по железнодорожным путям, воронки и разрушенные дома, изменившие облик города. Могу только догадываться, да и то — примерно!

Обстрел прекратился, и мы припустили со всех ног. Выбрались…

— … стоять! Стоять, суки! Ну! — и лязг взводимых затворов. Не сразу понимаю, что сперва приказали на русском.

— Кто такие? — фу ты, ну ты… бескозырка, расстёгнутый ворот… и взгляд человека, привыкшего убивать. Зрачки огромные[6], шрамированная щека дёргается, и ах, как ему хочется нажать на курок или ткнуть штыком в живое[7]… А за ним шестеро товарищей, и все, что характерно — с винтовками!

— Моряки! — мешая морской балтийский жаргон с дрянным английским, быстро отвечает Петер Ульрих, и едва заметно запнувшись, добавляет:

— Датчане!

— Федулов! Ну-ка, братка, обыщи их, — не то приказывает, не то просит шрамированный. Чёрт их знает, как там у анархистов с приказами… или кто они там?

— Ну-ка… — один из моряков, отдав винтовку товарищу, опершемуся на них, как на костыли, как-то очень ловко зашарил по карманам Густава, красивого и щеголеватого парня, одетого с претензий на шик. В понимании выходца из низов, разумеется.

Р-раз… и серебряные часы меняют хозяина, а ещё один р-революционный матрос, отставив винтовку по примеру товарища, обшаривает механика. Я ставлю на землю саквояж и снимаю чемодан, поводя плечами…. как же я устал!

— … жирные караси! — слышу возбуждённый говорок одного из моряков, — Ваня, ей-ей, да не убудет с них!

— Да отдай же ты, чёрт… — ткнув механика под ложечку, он хватает того за руку, и вывернув кисть, пытается содрать массивное обручальное кольцо, намертво приросшее к толстому пальцу, — ишь, жадоба какой!

Не все революционные матросы согласны с экспроприацией ценностей их чужих карманов, но…

— Да какие они моряки! — напоказ горячится Федулов, сдирая кольцо, — Буржуи! Как есть, буржуи замаскировавшиеся!

— … прекратить! — слышу издали, и вижу торопливо приближающуюся фигуру в долгополом кожаном плаще, — Товарищи матросы, проявите революционную сознательность…

— Ряба? Ты? — спотыкается комиссар на полуфразе.

— … гнида! — с силой тычет один из матросиков наганом в грудь Панде, — Я тебя…

… а тот, так и не протрезвевший, толкает революционного матроса в грудь в ответ и…

… выстрел! Наверное, случайный…

Но уже вздёргивается к обтянутому бушлатом плечу «Мосинка» с примкнутым штыком, и события ускоряются многократно!

Тычется в ладонь деревянная рукоять финского ножа, миг…

… и комиссарское горло прочерчивает узкая красная полоса! До шейных позвонков.

А я уже делаю шаг вперёд, и подбив рукой винтовку вверх, вбиваю лезвие ножа в глазницу усатому, зверски ощерившемуся матросу, и…

Время, время!

… пытаюсь подсечкой уронить третьего, но не удержавшись, падаю вместе с ним. Но я мягко, а тот — бревном на брусчатку!

Ещё в падении успеваю заметить, как Ульрих Петер, повалив Федулова, ещё недавно выворачивавшего ему руку, вбивает его голову в брусчатку мостовой. Раз, другой…

В падении, извернувшись самым немыслимым образом, ухожу от длинного, неумелого штыкового укола. Не учат моряков штыковому бою, и хорошо, что не учат!

Тут же, оттолкнувшись ногой от всё ещё бьющегося в агонии комиссара, не вставая, проскальзываю матросу с винтовкой между ног и режу внутреннюю поверхность бедра. Раз, другой… а потом вбиваю нож в пах!

Вскакиваю…

… и всё уже закончилось. Закончились. Мертвы революционные матросы, затихают предсмертные судороги лежащего в луже крови комиссара…

Панда мёртв, такой ещё недавно смешной… Мёртв и Петер Ульрих. Один из датчан зажимает раненый бок. Я в кровище, и выгляжу, наверное, натурально — Дракулой! Чемодан на спину, саквояж в руку.

Но уже гремит…

— Стоять, суки!

… и стреляют на бегу товарищи убитых нами матросов. Пока — мимо.

Бегом, бегом, бегом…

Бегу из последних сил, ноги натурально подкашиваются, а дыхалка, сорванная короткой, но ожесточённой схваткой, отказывается нормально работать. Дышу сипло, запалено… и не черта не получается дышать по правилам! Рот пересох, пузырятся сопли, а чужая кровь, которой до чёрта попало мне на лицо, да и не только на него, начала шелушиться и стягивать кожу.