7 и 37 чудес. Первые семь чудес, Ближний Восток и Средняя Азия

Сабейцы, занимавшие самый юг Аравийского полуострова, прибрежные районы, были финикийцами южных морей. Их царство развилось значительно раньше других аравийских государств из-за выгодного географического положения. Сабейские поселения были расположены на пути из Египта и Европы в Индию. Здесь же проходили торговые пути, по которым двигались жемчуг из Персидского залива, ткани из Индии, шёлк из Китая, обезьяны, слоновая кость, золото и страусовые перья из Эфиопии. Да и сама сабейская земля дарила ценные продукты для торговли. Здесь росли пряности, добывались мирра и благовония — ценнейшие товары древнего мира.

В книге «Перипл Эритрейского моря» — основном географическом справочнике древности (I век до нашей эры) — о сабейских портах говорится как о богатых поселениях. Сабейцы держали монополию на мореплавание в водах Персидского залива, о котором в том же перипле сказано: «Мореплавание вдоль берегов Аравии опасно. Там нет гаваней, якорных стоянок и места для пристаней нехороши, скалы и рифы там ужасны». Сабейцы отлично знали море, и не было моряков лучше их во всей Южной Азии.

Однако не всегда можно было переправить товары морем. Часто корабли разгружались в сабейских портах, и товары отправлялись дальше по караванным путям. Эти пути были также впервые разведаны сабейцами и вели на север — к Петре и в Сирию; на запад — через Синай в Египет; на северо-восток — в Месопотамию и Индию.

На юге Аравии образовались небольшие торговые арабские государства, среди которых наиболее известны Майн, Катабан и Хадрамаут. Катабан и Хадрамаут не имели, должно быть, выхода к морю и базировались на оазисах в пустынных горах полуострова.

Южноарабские государства не были сильны в военном отношении. Подобно Петре, Пальмире и Коммагене, это — города купцов, крестьян и ремесленников. Города были окружены рощами финиковых пальм, а дальше тянулись безводные горы — царство бедуинов, независимых и нищих.

Первоначально эти государства были теократическими. Правители их носили титул «мукарриб», что может быть истолковано как верховный жрец. Аравийцы поклонялись богам, схожим с богами Месопотамии. Главными были бог утренней звезды Астар (вариант навилонской Иштар, только в мужском обличье), бог луны, который звался по-разному в каждом государстве (в Сабе — Альманах, в Хадрамауте, как и в Вавилоне, — Син, в Катабане — Амм). Кроме главных, в пантеоне аравийцев насчитывалось множество богов рангом пониже, некоторые из них не имели даже собственных имён. Богам строились святилища. Одно из них обнаружено в Марибе, столице Сабы, оно представляет собой овальный каменный храм.

Основной проблемой в аравийских государствах, как и сегодня, была проблема воды. Аравийцы строили каналы, дамбы и резервуары, и одна из плотин в Марибе была настолько велика и знаменита, что о ней встречаются многочисленные упоминания в античной литературе.

Аравийцы задолго до нашей эры выработали свою письменность, о её существовании в Европе стало известно в XVIII веке. Путешественники привозили в Европу копии надписей, и в 1837 году Эмиль Редигер приступил к их расшифровке.

В южноаравийской письменности каждый знак обозначал букву, и всего в алфавите было 29 знаков. Учёные полагают, что южноаравийский алфавит отделился от так называемого синайского — связующего звена между финикийским алфавитом и египетским иероглифическим письмом. И действительно, некоторые буквы его схожи с буквами финикийского алфавита, однако он развивался совершенно самостоятельно, и разница между ним и финикийским довольно велика, подобно, например, разнице между славянской и латинской письменностями.

Если первые сабейские города возникли, как полагают исследователи, во II тысячелетии до нашей эры, то сабейское царство просуществовало более тысячи шестисот лет. Примерно в V веке до нашей эры власть в Аравии перешла из рук жрецов в руки светских властителей — царей, и с тех пор государства управлялись небольшой группой богатейших и знатных семей.

Со временем одно из царств, а именно расположенное в центре района Саба, начало покорять окружающие государства и включать их в свои границы. Первым потеряло независимость лежавшее к северу государство Майн. Впоследствии, в I веке до нашей эры, в Сабу был включён Катабан, и, наконец, уже в начале нашей эры потерял независимость и самый отдалённый, запрятанный в горах и пустыне Хадрамаут. К III веку сабейцы объединили всю Южную Аравию в единое государство.

К этому времени в жизни государств Южной Аравии всё большую роль начинает играть Эфиопия. Близкое по культуре и языку, эфиопское царство всегда было тесно связано с Южной Аравией. В архитектуре и культуре Эфиопии и аравийских государств ясно прослеживается взаимное влияние. Эфиопы приходили к соседям под предлогом помощи той или иной стороне во внутренних конфликтах, но предпочитали не уходить из этих богатых мест и старались держать аравийские царства под контролем.

На руку Эфиопии были и религиозные разногласия в Южной Аравии. Старые боги аравийцев теряли влияние, тем более что власть жрецов уже была подорвана. Сюда проникли иудаизм и христианство, и поклонники этих религий вели отчаянную борьбу. Постепенно иудаизм брал верх, и последний сабейский царь попытался объявить его государственной религией. Для христианской Эфиопии этот акт оказался удобным предлогом, чтобы захватить Южную Аравию. В VI веке сабейское царство перестало существовать.

Тем временем экономическое значение аравийских городов падало. После гибели Римской империи захирели караванные и морские пути: Европа не нуждалась более в шелках и благовониях. С разрушением в VI веке великой Марибской плотины — чуда инженерного искусства древности — пришли в запустение некогда плодородные поля. Города всё больше обособлялись друг от друга, и дороги к ним забывались, засыпались песком и зарастали колючками.

В 575 году эфиопов сменили персы, а ещё через сто лет сюда докатились волны ислама. Южная Аравия стала окраинной провинцией арабской империи.

Когда через несколько десятков лет появились первые труды арабских историков, выходцев с севера, то в них уже не было никаких упоминаний ни о Хадрамауте, ни о Катабане — славных и богатых царствах, чьи надписи встречаются от Эфиопии до Сирии и чьи купцы в своих странствиях доходили до Китая, странах, построивших плотины и каналы, которых не знали даже римляне.

Но в глубине пустыни, в долине бывшего царства Хадрамаут, осталось несколько городов. Они существовали в основном за счёт караванной торговли, несколько оживившейся после VIII века, а также за счёт выращивания фиников и разведения верблюдов.

Там правили шейхи и султаны, становившиеся всё более независимыми с ослаблением власти арабского халифата. Но ни один из них не смог возвыситься над соседями: слишком бедны были пустынные города Хадрамаута, слишком малочисленно население. Да оно и не могло вырасти. В стране, где каждая капля воды на вес золота, прирост населения определяется максимальным количеством людей, которых она может напоить. И так уже повелось, что «лишние» молодые арабы отправляются и Индию и Сингапур — благо в их жилах течёт кровь древних мореплавателей и торговцев. Поэтому сегодня в городах Хадрамаута благосостояние жителей зависит не только от количества воды в колодцах, но и от видов на урожай и оживлённости торговли в Калькутте и Сингапуре. Если дела идут хорошо, то капитан сингапурского судна или хозяин калькуттской лавки отсчитает пачку рупий и перешлёт деньги в никому не известный, затерянный в пустыне город Шибам. А под старость и сам вернётся на родину…

Можно предположить, что во времена сабейцев дома в Шибаме не были высоки и не жались так тесно друг к другу. Но по мере того как беднела страна и труднее становилось жить, каждая деревня, каждый дом обзаводились неприступной башней: оседлым жителям грозили набеги бедуинов, да и сосед часто становился врагом, потому что ни земли, ни воды на обоих не хватало.

Города Хадрамаута не надо было обносить стеной: эту роль выполняли задние фасады домов, вплотную примыкавшие друг к другу. Войти в город можно было только через единственные ворота.

Каждый строил себе крепость. Первые этажи её, с толстыми, в несколько метров, стенами, — это склады, сараи, хлев. В стене одна маленькая дверь и бойницы по её сторонам. Бойницы есть и на втором, и на третьем этажах. И только с этажа четвёртого, куда уже не заберётся враг, начинаются ряды окон — там живут люди. Большая семья, занимавшая дом, населяет все верхние этажи — обычно их в небоскрёбе семь — девять.

Жизнь на вершине собственной крепости представляет удобство и с точки зрения гигиены. Узкие улочки, в которые не протиснется даже повозка и где посередине течёт ручеёк нечистот, зловонны и душны. Наверху же, под самым небом, и чище, и прохладнее.

Над Шибамом, крупнейшим из городов Хадрамаута, возвышается многоэтажный дворец султана, отличающийся от остальных домов тем, что он раскрашен поверх белой извести красными полосами.

Город Шибам. Йемен

Теперь времена междоусобиц отошли в прошлое, но традиции сильны. Если сваливается от ветхости один небоскрёб, на месте его строят другой — такой же или даже выше. Вширь город не растёт: оазис мал, земля нужна финиковым пальмам. Да и население почти не увеличивается: вода имеется хоть и в изобилии, но глубоко под землёй, и достать её пока нельзя: нет ни техники, ни сил.

…Главная улица Шибама — ложе селевого потока, разрезающее город надвое. Здесь в песке сделаны колодцы, и к ним с утра тянутся женщины с кувшинами, под чадрами, в длинных одеждах — синего цвета в Шибаме, зелёного, красного или чёрного в других городах.

Утром на базарную площадь приходят караваны и приезжают из пустыни бедуины. Деревенские жители отличаются от горожан высокими соломенными шляпами с полями. Бедуины ограничиваются повязками на голове, их женщины не закрывают лиц. Лица бедуинок украшены синими точками татуировки. А жительницы городов Хадрамаута раскрашивают лицо: рисуют зелёные и коричневые полосы вдоль носа и поверх бровей и покрывают щёки блестящей жёлтой краской. От этого они кажутся (тому, кто увидит их без чадры) ожившими страшными идолами. Говорят, такой обычай остался от времён царицы Савской. Европейской журналистке, которая была поражена этим обычаем, показали в Шибаме алебастровую скульптуру двухтысячелетней давности. Женская головка была раскрашена точно так же, как делают это сегодня женщины города небоскрёбов.

С древности сохранился и обычай украшать дома. Дома вытянулись к небу, но двери в них небольшие, их створки, а также рамы окон и ставни богато разукрашены резьбой по дереву, на верхних этажах много резных колонн, на стенах можно увидеть лепные украшения.

И это неудивительно, ведь Южная Аравия славилась своими скульптурами, некоторые из них и сейчас украшают музеи мира. Красивы в Хадрамауте и мечети и мавзолей, в которых сквозь традиционные мусульманские формы проглядывают прямые линии абиссинских обелисков — даже тысячелетие мусульманства не смогло полностью стереть древние связи этих стран.

…Караваны покидают город поздно вечером, чтобы за ночь пройти перевалы. Хотя сейчас бедуины и не нападают на купцов, к морю все-таки стараются выйти ночью, так принято. И наверное, пока по пустыням Хадрамаута бредут караваны верблюдов, они будут покидать города по ночам. Хотя никто уж не будет помнить почему.

Долина Гореме

Пещеры Каппадокии

Бывает, что крупные центры цивилизации, города, замечательные памятники оказываются в стороне от больших дорог. Жители уходят оттуда, дороги зарастают… Если же люди возвращаются сюда через много лет, то они часто не имеют никакого представления о том, кто же построил этот храм или вырубил в скале эту пещеру. И приписывают их появление джиннам, духам, царю Соломону или даже пришельцам из космоса.

Так случилось с Петрой, с Баальбеком, так случилось и с долиной Гореме. И это совсем не значит, что долина заросла джунглями или была засыпана песками. В ней расположены турецкие деревни, и люди взбираются по узким лестницам в покинутые храмы, где хранят зерно и урюк. Но кто, когда и зачем сотворил это чудо света, одно из самых необыкновенных и, пожалуй, малоизвестных, местные жители не знали.

Долину Гореме «открыл» менее ста лет назад бельгиец-иезуит, и некоторое время учёные почитали за шутку или ошибку миссионера его странные сообщения.

…Почти в самом центре Турции, в провинции Анатолия, стоит одиноко четырёхкилометровый потухший вулкан Эрджияс. Его снежная вершина чётко выделяется на чистом синем небе Анатолии. У вулкана сходятся три турецкие провинции — Кайсери, Невшехри и Нигде.

Когда-то в доисторические эпохи вулкан обильно извергался и на много метров затопил лавой широкую долину. Со временем дожди и ветры прорезали слой лавы, расчленили его на множество холмов, столбов, конусов и стен. Когда сюда пришли люди (а было это несколько тысяч лет назад) и заселили долину, они поняли, что удобнее сооружать дома в лавовых башнях, чем строить их на плоской земле, внизу. Тем более почвы здесь плодородные и каждый клочок земли, которая родит и зерно, и виноград, и другие фрукты, ценен.

И получился город, вернее, целый фантастический мир, напоминающий сразу лунные горы, скопища гигантских термитников, прихотливые создания скульптора-авангардиста или гигантскую кровать факира, утыканную гвоздями. В нём есть дома-грибы, дома-пирамиды, дома-обелиски, дома-купола, дома-стены, дома — сахарные головы, дома-ракеты. Они группами и в одиночку поднимаются из долины, и никто не знает точно, сколько же пещер здесь — их тысячи.

История заселения долины Гореме, или, как её называли в древности, Корамы, насчитывает несколько тысячелетий. Уже во времена римлян город Кайсери (Кесария), разместившийся на краю долины, был оживлённым торговым центром, через который проходили караваны от Чёрного моря в Сирию, из Армении к Бейруту. Здесь сталкивались люди многих национальностей, и зарождавшаяся христианская религия нашла в их среде много приверженцев. В III веке образовалась большая, в основном греческая, христианская община. Слухи о ней разносились караванами по всему миру. Отшельники и монахи стекались сюда со всей Восточной Римской империи.

Фанатики и анахореты раннего христианства сочли пещеры Корамы идеальными для отшельнической жизни. Сами пещеры сухи и удобны, в них прохладно в самую жару и тепло зимой, а внизу, в долине, есть вода, фрукты, и местное население не чинит никаких препятствий бородатым оборванным аскетам, которые чаще всего незлобивы и проводят дни в молитвах своему Богу. А свободных пирамид и башен много — хватит и на десять тысяч отшельников.

К IV веку здесь образовались первые монастыри, и, потеснив немногочисленных каппадокийцев, они заняли значительную часть обширной долины.

Монастыри множились и процветали в течение двухсот лет, пока в VI веке в эти края не вторглись персы, которые разогнали многие христианские общины. Потом здесь появились арабы, и город Кесария уже не мог дать приюта христианам.

Но гонения на христиан почти не задевали пещерных монастырей. Ни персы, ни арабы не пытались установить прочную власть в лабиринте холмов и башен, где даже днём нетрудно заблудиться, особенно если учесть, что долина занимает площадь почти двести квадратных километров.

Из Кесарии и других городов Анатолии сюда сбегались гонимые и расселялись по пещерам. Предполагают, что в конце I тысячелетия в Гореме обитало до тридцати тысяч христиан.

Башни и конусы давали теперь приют не одному аскету, а нескольким семьям. Вырубались всё новые и новые этажи, пещеры соединялись лестницами, переходами, туннелями, мостиками. В тяжёлые времена на первом этаже башни никто не селился, и лестницы в момент опасности убирались. Зато выше заселялось по пять, десять, пятнадцать этажей, и сохранился даже один двадцатиэтажный «дом», источенный внутри комнатами, залами и ходами, как муравейник.

Бывшие кельи отшельников расширялись и превращались в обширные церкви, украшенные колоннами и фресками. Беглецы раскололись на несколько сект, и каждая старалась перещеголять соперников в богатстве церкви и монастырей…

А снаружи непосвящённый глаз не разглядел бы ничего. Кое-где на стенах конусов и пирамид чернеют четырёхугольники окошек и узких дверей, и никогда не догадаешься, что там, в глубине и полутьме, спрятаны комнаты, залы, церкви, склады. Это был обманчивый мир внешней бедности, маленьких окошек, мир, куда мало кто из посторонних лиц был допущен и мало кто мог оценить его силу и размах.

Да и поля, вернее, площадки земли, разбросанные среди скал, казались маленькими и, во всяком случае, не такими плодородными и богатыми, как это было в действительности. Самое большое в Азии поселение ранних христиан полностью себя обеспечивало, а монастыри богатели, несмотря на то, что власть в стране принадлежала «неверным».

Войны мусульман и походы крестоносцев, закат и крушение Византии — всё проходило стороной, и, как прежде, изощрялись в теологических спорах учёные-богословы, отрабатывали на монастырских полях десятину крестьяне; вино, выдержанное в каменных подвалах, бочками увозилось в города, где оно высоко ценилось.

Но новых пришельцев-единоверцев не было, а старые постепенно разъезжались, иногда меняли веру, покидали обжитые пещеры. В городках по окраинам долины селились турки, они использовали опустевшие пещеры под склады. Ещё несколько столетий действовали две или три церкви, но в 1923 году во время обмена населением по Лозаннскому договору греки-христиане покинули Гореме. В некоторых пещерах поселились турецкие крестьяне, но большинство осталось пустовать, и в них развелось немыслимое количество голубей. Крестьяне собирают в пещерах птичий помёт и удобряют поля.

…Ещё работали церкви и последние монахи возились по утрам в монастырских виноградниках, но в Европе, отрезанной от турецких внутренних провинций многовековой враждой религий, забыли о долине Гореме. И когда бельгийский миссионер неожиданно натолкнулся в сердце Турции на доживающую последние дни христианскую общину, он был поражён до глубины души. И не столько церквами, вырубленными в лаве, сколько самим фактом такого длительного существования христианской общины в центре мусульманского мира, причём общины, которая не могла похвастаться большим числом мучеников и святых: более тысячи лет долиной почти никто не интересовался и ни один «жестокий магометанский царь» не устраивал резни среди последователей Христа.

До сих пор исследователи (надо признать, что их было немного) не могут сказать с уверенностью, что они изучили хотя бы большую часть убежищ. Гореме остаётся пока пещерой Аладдина, сокровища которой разбросаны по разным комнатам.

В башнях Гореме, невидимые за четырёхугольниками дверей, спрятаны три сравнительно большие купольные церкви. Все они сплошь покрыты фресками — это один из самых древних и хорошо сохранившихся образцов византийского искусства. Наиболее богатой и интересной считается церковь Тьмы. Её фрески яркими и светлыми тонами, мягкими и даже нежными линиями напоминают фрески русских соборов. Церкви созданы вдали от бед и потрясений большого мира. Это чувствуется, когда смотришь на фреску, изображающую элегантного юношу с тросточкой, в развевающемся плаще, хотя юноша не на прогулке — он Георгий Победоносец и именно в этот момент борется с драконом, правда довольно миролюбивым на вид.

Спокойствие царит и в большой, чудесно написанной фреске, изображающей Пантократора в чаше купола. Пророки вытянуты в длину и изогнуты, потому что изогнуты тщательно вырезанные в лаве колонны и пилястры.

Вторая церковь такого рода — Яблочная церковь. Монахи не задумывались подолгу, как назвать свои храмы. Церковные власти Византии были далеко и не могли указать отшельникам на легкомыслие. Поэтому большую церковь, где было темно, назвали церковью Тьмы, а вторую, у входа в которую росли яблони, назвали Яблочной. А если и были другие названия, официальные, для торжественных случаев, их никто не запомнил.

В церквах не все фрески сохранились так, как должны бы сохраниться при ровной и сухой температуре пещер. Виной тому не язычники. Никто сознательно не осквернял церквей. Но начиная с XVII века, когда монастыри и церкви стояли в основном пустыми, сюда начали попадать гости. То заглянет крестьянин, то случайный путешественник. А туристов испокон века объединяет стремление оставить о себе память потомкам. Турист аккуратно или неаккуратно расписывается на самом видном месте. Кто не видел этих надписей! Не удивлялся их потрясающему обилию и однообразию! За пятьсот лет, как ни редки были туристы, их побывало в Гореме немало. Тем более за последние годы, когда транспорт дал возможность добраться сюда из Анкары за несколько часов, а печать разнесла по всему миру известие о том, что пещеры Гореме стоят того, чтобы на них посмотреть. Теперь большинство фресок до высоты человеческого роста уничтожены слившимися в белые пятна царапинами автографов.

Сегодня долина населена турецкими крестьянами. Не так густо, как тысячу лет назад, и потому многие пещеры пустуют. Крестьяне, так же как и христианские отшельники до них, выращивают один из лучших в мире сортов винограда, маслины, абрикосы. Двери и окна некоторых из пещер, особенно полюбившихся миллионному голубиному населению долины, заложены камнями, чтобы голуби жили спокойно и в пещерах накапливался ценный помёт. Без чёрных прямоугольников в стенах эти башни кажутся монолитными, как стволы термитников, изъеденные внутри ходами.

Новых пещер никто не вырубает, но семьи побогаче расширяют окна и двери и строят своим пещерам фасады, как настоящим домам. Даже с балконами. Задние комнаты пещер используются под кладовые, туда никогда не проникает свет. Крестьяне победнее только вставляют раму и навешивают дверь на скалу, да раз в год побелят комнату, чтобы она казалась светлее и больше, но дым из очага чернит её снова.

Как и прежде, жители пещер поднимаются на верхние этажи по вырубленным внутри скалы лестницам, и в многоэтажных пещерах-небоскрёбах вытесанные в стенках ступеньки уходят на десятки метров вверх по тёмным шахтам.

На ровных площадках долины — не всем же по душе жизнь в пещере — выросло за последние годы несколько городков. Башни пещерных небоскрёбов стоят посреди них, придавая им неестественный, сказочный вид, и пробивающийся сюда по узкой вьющейся дороге автобус из Кайсери гудком вспугивает тучи серых и сизых голубей… Он тормозит у открытого кафе со стульями на каменной террасе, и тень двадцатиэтажного небоскрёба, смешиваясь с тенью редких смоковниц, прикрывает его от вечернего солнца…

Шахи-Зинда

«Поистине дела наши указывают на нас»

Рыцарь Рюи Гонсалес де Клавихо опоздал. Опоздал на двести лет — он не застал Афрасиаба, ни стен его, ни мечетей, ни мавзолеев, ни дворцов. И всё-таки, когда к вечеру жаркого, длинного, пыльного дня испанское посольство ко двору великого Тимура увидело вдали Самарканд, рыцарь был поражён. «Столько здесь садов и виноградников, что, когда подъезжаешь к городу, — писал он, — видишь точно лес из высоких деревьев и посреди него сам город».

Посольство вступило в удивительный город, неповторимый, несравнимый ни с одним городом Средневековья. Шёл 1404 год. Железный хромец Тимур, завоевав полмира, согнал в новую столицу рабов: художников, архитекторов, каменщиков, резчиков по дереву, ювелиров… Власть Тимура была велика, могущество необъятно, гордыня необузданна. Деревни вокруг Самарканда были переименованы. Отныне звались они так: Багдад, Каир, Дамаск — величайшие города мира должны были казаться деревнями по сравнению со столицей Тимура.

Над Самаркандом висела пыль строительства — стояли в лесах мавзолеи Шахи-Зинда, вереницы рабов несли кирпич на стены мечети Биби-Ханым, искусные хорезмские мастера клали на раствор плитки на Регистане. Город был охристым, а голубые и синие изразцы мечетей и квадраты прудов-хаузов казались кусками неба, брошенными на жёлтую землю. Вокруг шумели тринадцать садов — широкое зелёное кольцо. Самый большой из них — Баги-Джехан — был настолько обширен, что, уверяют летописцы, однажды лошадь архитектора заблудилась там и нашли её только через месяц.

Но Тимур умер, прошло ещё несколько десятков лет, и потомки его перенесли столицу государства в Бухару. Остались лишь здания, возведённые мастерами, имён которых никто не знает. Но слова самаркандского историка, сказавшего о мечети Тимура: «Поистине дела наши указывают на нас», — справедливы. Дела пережили и великую империю, и людей, которые её создавали, и память о завоеваниях и битвах.

…Если вам когда-нибудь приведётся сойти с самолёта или автобуса в сегодняшнем Самарканде, вы вспомните слова испанского рыцаря: «Столько здесь садов и виноградников…»

Самарканд — город большой, современный, со своим университетом, школами, театрами, зелень давно пришла на его обычные заасфальтированные улицы. И всё-таки Самарканд Тимура жив, и удивительно естественно вплетается силуэт сказочных мечетей в его современный облик.

Сады, как и пятьсот лет назад, окружают его зелёным поясом. Но это не те сады, что видел Рюи Гонсалес де Клавихо. За многотысячелетнюю историю города сады не раз вырастали вокруг него и не раз город превращался в пустыню.

Огромный голый холм к северу от города — это всё, что осталось от Афрасиаба, предка Самарканда, ровесника Древнего Рима. Пятнадцать метров культурных слоёв, черепков, кирпичей — это рай для археологов, это также и рассказ о многих столетиях жизни Афрасиаба. У его стен стояли армии Александра Македонского, сюда приезжали кушанские цари и отряды первых халифов. Ещё в античную эпоху в Афрасиабе был построен свинцовый водопровод, который в течение веков подавал воду к цитадели. Раскопки обнаружили остатки роскошных дворцов и мавзолеев…

В 1220 году город постигла страшная катастрофа — монгольское нашествие. Город сопротивлялся и был уничтожен так, что на поверхности земли не осталось ровным счетом ничего — срыты были крепостные стены, разрушен водопровод, сожжены дома и дворцы. В течение ста пятидесяти лет город влачил жалкое существование, и там, где шумели сады, уже ворошились песчаные барханы.

Но с конца XIV века всё изменилось. День, когда Тимур решил сделать Самарканд своей столицей, стал днём второго рождения города. За какие-нибудь двадцать-тридцать лет Самарканд и в самом деле превратился в столицу Азии, центр торговли, ремёсел, в повелителя судеб далёких и близких народов. И снова разрослись сады.

Смерть Тимура ещё не означала смерти Самарканда. В правление Улугбека, внука Тимура, в Самарканде было построено, пожалуй, не меньше, чем во времена великого деда. При Улугбеке, удивительнейшем из монархов, учёном, астрономе, гуманисте, были сооружены многочисленные медресе — Самарканд превратился в центр азиатской культуры.

Только сравнительно недавно учёным удалось обнаружить крупнейшее из созданий Улугбека — его обсерваторию. О ней многое известно: и то, что там трудились лучшие умы эпохи, и то, что, несмотря на отсутствие телескопа в обсерватории, под руководством самого Улугбека была составлена «Книга звёздных таблиц», не потерявшая своего значения до сего дня. Но об этом особый разговор…

Даже после того как столица была перенесена в Бухару, в Самарканде не прекращалось, хотя и велось в меньших масштабах, строительство. Есть в нём мечети и мавзолеи, относящиеся и к XVI, и к XVII векам, но всё-таки основные шедевры его архитектуры связаны со временем Тимура и Тимуридов.

У каждого, кто побывал в Самарканде, есть особенно полюбившиеся места. Одному снятся развалины грандиозной мечети Биби-Ханым. Другой вспоминает квадрат Регистана, обнесённый тремя медресе. Третий на всю жизнь запомнил гордую простоту мавзолея Гур-Эмир. И трудно спорить, и нельзя спорить.

А всё-таки я посмею признаться в своей страсти. Я готов снова и снова приезжать в Самарканд для того только, чтобы вернуться в тишину Шахи-Зинда, волшебной улицы мавзолеев. Шахи-Зинда не может похвастаться размерами или величием замысла. Да эту улицу никто и не замышлял — ансамбль возник сам по себе, строили его сотни лет, мавзолей за мавзолеем.

Шахи-Зинда значит «Живой царь».

Культ его существовал издавна, задолго до прихода ислама, ещё во времена расцвета Афрасиаба, и был настолько популярен, что проповедники ислама сочли за лучшее не бороться с ним, а использовать во славу новой религии. Так была создана легенда о Мохаммеде Кусаме Ибн-Аббасе, двоюродном брате пророка.

Легенда говорит, что войско Мохаммеда Кусама было застигнуто неверными в святую минуту, когда все воины стояли на коленях и совершали намаз — молились. Неверные воспользовались временной небоеспособностью противника и всех магометан зарубили. Остался без головы и Мохаммед Кусам Ибн-Аббас. Но, потеряв голову, он не растерялся. Взял голову в руки и спустился в глубокий колодец, откуда прошёл в рай, где и обитает до сих пор. Многие герои пытались спуститься в этот колодец, чтобы выведать тайны обезглавленного царя.

Мазар, гробница, вернее, кенотаф, то есть ложная гробница (настоящий Мохаммед Кусам никогда не бывал в Самарканде), и стала первым мавзолеем комплекса гробниц Шахи-Зинда. Погребение возле могилы святого должно обеспечивать дополнительные блага на том свете, и потому многие вельможи и муллы старались добиться права быть похороненными там. Удавалось это очень немногим, но эти немногие были богаты и знатны, и мавзолеи их — лучшие в Средней Азии.

Шахи-Зинда строился дважды. В первый раз — до монгольского завоевания. Улица мавзолеев круто спускалась от мазара Мохаммеда Кусама, и автор «Сахарной книги истории Самарканда» подробно описывает молитвы и обряды, которые нужно произвести, если ты идёшь от гробницы к гробнице. Археологами найдены лишь остатки первого комплекса Шахи-Зинда, ни одного мавзолея в целости не сохранилось.

Монголы, захватив Самарканд, не тронули мазар живого царя, опасаясь мести чужого для них, но, возможно, сильного святого. Зато они начисто разрушили другие мавзолеи. Снова Шахи-Зинда был отстроен в основном при Тимуре и Улугбеке.

Здесь похоронены родственники Тимура и знатные духовные лица. Каждый мавзолей — небольшой шедевр исламского искусства. Новые мавзолеи не должны были превышать мазар Мохаммеда Кусама, и потому размеры памятников строго ограничены. Это заставило строителей идти по пути совершенствования форм и украшения гробниц. Созданный ансамбль кажется возведённым по единому замыслу.

В основном мавзолеи Шахи-Зинда — квадратные сооружения под разнообразными куполами. Купол, порталы, колонны и даже стены мавзолеев покрыты синими и разноцветными глазурованными плитками.

Всего мавзолеев двадцать пять. Выше всех стоит мазар Мохаммеда Кусама, о котором ещё в XIV веке писал знаменитый арабский путешественник и географ, Геродот арабского мира, Ибн-Багута: «Могила благословенна. Над ней возведено четырёхугольное здание с куполом, у каждого угла стоят по две мраморные колонны, мрамор зелёного, чёрного, белого и красного цвета. Стены здания тоже из разноцветного мрамора с золотыми орнаментами; крыша сделана из свинца».

С тех пор здание неоднократно перестраивали и облицовывали голубыми и цветными изразцами и мозаикой.

Мазар Мохаммеда Кусама окружён другими мавзолеями — здесь им тесно, каждый владелец хотел, чтобы его гробница стояла как можно ближе к мавзолею святого. Больше других повезло трём мавзолеям: Туман-Ака — жены Тимура, крупного религиозного деятеля Хаджи Ахмала и «девушки, умершей в целомудрии» в 1360 году. Больше об этой девушке, по-моему, ничего не известно.

Очень красив мавзолей Туман-Ака. Изразцы и мозаика его — вершина декоративного искусства Тимуровской эпохи. Портал — богатый, чистых красок, ковёр, в котором переплетаются цветы, ветви и надписи. Он не голубой, как другие, а в основном фиолетовый и потому ещё более выделяется в мире, где два цвета: охра — песок и голубой — небо.

Поскромнее мавзолей эмира Бурундука — одного из военачальников Тимура. Военачальник сильно разбогател в походах, но потомки его, может быть, не посмели выстроить мавзолей лучше, чем у членов царского рода, а может, просто приберегли деньги для живых.

Чем ниже мы спускаемся по улице-лестнице, на которой никто никогда не жил, тем изысканнее становятся формы мавзолеев, тем тоньше узоры изразцов, хотя при этом часто теряется чистота, лаконичность и благородство линий, — меняется время, меняются вкусы и мода. Мавзолеи, построенные в нижней части улицы, воздвигнуты уже в следующем веке, после смерти Тимура.

Архитекторы и историки зодчества могут относить мавзолеи к различным школам и направлениям, могут подробно рассказывать об изящных подпружных арках и щитовидных парусах, но, когда я был там, меня волновала другая мысль: прихоть судьбы объединила здесь гробницы очень разных людей, от царицы до воина, муллы и «девушки, умершей в целомудрии». И всё-таки из всех мавзолеев выше тот, что построен внизу, почти в конце улицы, — мавзолей астронома Руми.

Руми был другом и соратником Улугбека. Он не нажил за свою жизнь ни богатств, ни земель, не принадлежал к знатному роду. Но он был величайшим математиком и астрономом своего времени, и потому Улугбек соорудил усыпальницу Руми рядом с мавзолеями ханов и цариц и сделал её хоть чуточку, но повыше.

В конце концов лучший мавзолей принадлежит учёному, труженику, который был куда ближе тем, кто чертил планы гробниц и мечетей, чем тем, кто похоронен в остальных мавзолеях.

Шахи-Зинда хорош отовсюду. И с вершины холма, откуда видны две цепочки голубых куполов; и снизу — за аркой узкая цветастая улица порталов; и издали, от города, когда он кажется приснившейся страницей из сказок Шахразады, и вблизи, когда он удивляет буйством фантазии и богатством красок. Он невелик, но впечатляет больше, чем пышные мечети и грандиозные минареты других восточных столиц.

Обсерватория Улугбека

Палачи и созидатели

На гравюрах эпохи Возрождения Улугбека помещали по правую руку от аллегорической фигуры Науки, среди величайших учёных мира, ибо ни один астроном в течение столетий не смог сравниться с великим самаркандцем в точности расчётов и наблюдений, которые он провёл в своей обсерватории.

Но когда в 1908 году русский археолог Вяткин решил найти остатки этой обсерватории, никто в Самарканде не мог сказать, где она была. Казалось, след её безвозвратно утерян в тот трагический месяц рамазана 853 года хиджры…