Фаэтон со звездой

Через день после встречи курширматовского посланца Карапетяна с начальником разведотдела Ферганского фронта Ушаровым нашу кавалерийскую бригаду подняли по тревоге. Надо было спешить на помощь кара-киргизскому отряду Сулеймана Кучукова, сражавшемуся с басмачами на подступах к кишлаку Кара-Сакал, граничившему с песками Десяти дервишей.

Цокот сотен конских копыт, бряцанье оружия разбудили тихие улицы Скобелева. Но город, утомленный тревожными событиями тех памятных дней, притворялся спящим. Плотно закрыты окна домов ставнями-веками. Мы шли переменным аллюром. Миновали несколько кишлаков. Меня догнал Николай Ушаров.

— A ты зачем, Коля, — спросил я у друга. — Тоже примешь участие в бою?

— Надо... Служба у меня такая... Может и приму, — отвечал он, придерживая норовистого коня, разгоряченного скачкой. — Дело одно есть.

Было часов десять утра, когда возле чайханы небольшого выселка Кара-Сакальчок, в верстах двух от Кара-Сакала, мы встретили самого командира мусульманского отряда Кучукова. Он еще не совсем оправился от раны, полученной в бою с басмачами у кишлака Джугаре-Гарбуа, шел прихрамывая. На лице, усталом, заросшем — озабоченность:

— Вторые сутки бьюсь здесь с Аллаярбеком. Говорят, идет сюда и сам Курширмат. Хорошо, что вы подоспели.

— Мне тебя-то и нужно, — сказал Кучукову Ушаров. — Отойдем в сторонку, поговорим...

Они удалились под навес чайханы. Ушаров о чем-то расспрашивал собеседника, а тот односложно отвечал, иногда показывал что-то руками.

Мы стали знакомиться с обстановкой. Впереди лежало большое кочковатое поле, поросшее степным лопухом — кеуреком. А за полем — занятый противником кишлак Кара-Сакал. Перед кишлаком по фронту протекает арык с высокими насыпными берегами. Под защитой этих земляных рашей залегли басмачи Аллаярбека. С флангов кишлак обороняли его конники.

— У меня в отряде до десятка раненых. Со вчерашнего дня из поиска не вернулся разъезд, — сообщил Кучуков.

Ко мне подошел Ушаров. Спросил:

— Ты позавчера отпускал Елишенко?

— Нет, а что?

— Ничего... Он на месте?

— Во главе эскадрона был перед выступлением. Нужен тебе?

— Вызови его под каким-нибудь предлогом.

Командиры и комиссары полков поскакали вдоль колонны к своим бойцам. На мгновение наступила тишина. Из густых ветвей разлапистой старой шелковицы, росшей у входа в чайхану, раздалось мирное воркованье горлинки, так не вязавшееся со всем тем, что происходило окрест.

По строю кавалерийской бригады разнеслись слова команды:

— К пешему бою готовься!.. К пешему бою слезай!

Эскадроны привычно построились в две шеренги вдоль дороги. Коноводы, держа на поводу по две лошади, ушли на рысях в безопасное место.

— Ну, как, оторвем за Советскую власть?! — говорил с веселой усмешкой комиссар Первого полка Филиппов. «Оторвем» было бойкое словечко, перекатывавшееся из части в часть по нашему Ферганскому фронту.

— Оторвем, товарищ комиссар! — пообещали красноармейцы.

Вот артиллерия тронулась на огневую позицию. Мы ждали сигнала. Нервы напряжены до предела. Ко мне подъехал бригадный врач Чеишвилли.

— Скажите, где мое место? Куда поставить повозки.

— Располагайтесь с артиллерией!

— А я только что от артиллеристов! Какие-то басмачи подползли к батарее, подняли стрельбу и сразу убили коня.

— Все же вам лучше быть с батареей, — посоветовал я.

— А бой жаркий будет? — робко спросил врач. Я пожал плечами:

— Кто знает...

Чеишвилли попал в кавбригаду по мобилизации, еще не привык к боевым условиям, не «обстрелялся», как говорится, и в большое дело попал впервые. Неплохой наездник, стройный и щеголеватый, он уверенно сидел на кровном темно-гнедом текинце. Уж не знаю, где раздобыл он новенькое офицерское седло, оголовье с медным набором. Потник под седлом бригврача был ярко-зеленого цвета, и в моей памяти по ассоциации непроизвольно возникла зеленая рубашка удалого командира третьего эскадрона Елишенко. Таких гимнастерок ни у кого в полку, да и в бригаде не было. Сам сшил, видать.

— Милованов, — приказал я адъютанту полка, — Елишенко ко мне!

— Елишенко! К командиру полка! Елишенко! — вслед за Миловановым повторили по строю несколько голосов.

— Сейчас явится, — сказал я Ушарову.

Комэск Елишенко подошел быстрым четким шагом и, лихо звякнув шпорами, взял под козырек. Лицо его дышало отвагой. Я встретился взглядом с Ушаровым, стоявшим около чайханы.

— Опять в этой дурацкой блузе! — сердито заметил я. — Как попугай! Огонь противника на себя навлекаешь!

— Виноват! Другой нет у меня.

— Еще раз появишься перед эскадроном в зеленой рубашке — сниму с командования. Да еще суток двадцать получишь. Понял?!

— Так точно, товарищ командир, понял!

— Ну зачем ты из себя мишень делаешь? — мягче сказал я. — Тебя за версту видно, как сизоворонку на проволоке. Убьют ведь...

— Пуля — дура, — сказал Елишенко. — Она не разбирает.

— Учти! — предупредил я строго.

— Исправлюсь, — заверил лихой комэск и четко повернулся налево кругом.

Начальник разведотдела проводил его долгим взглядом.

— Зачем он тебе понадобился? — спросил я у Николая.

— Кто? Елишенко?.. Да так... — неопределенно ответил он. — Служба, Марк...

...И вот грохнул первый пушечный залп. Это был условный сигнал к наступлению. Пешие цепи высыпали на поле.

Я был с первым взводом первого эскадрона. Справа около меня Ушаров вынул бинокль. Рядом слева шел, лихо заломив фуражку и покручивая русые усики, адъютант полка Милованов, недавно вернувшийся в строй после ранения, справа — молоденький, лет девятнадцати начальник пулеметной команды Масков, следом за ним двое ребят тянули «Максима». Остальные три полковых пулемета были распределены по эскадронам.

Противник повел сильный ружейный обстрел наших цепей. А мы шли и шли. И не стреляли. Стрелять пока было не в кого. Шагах в двухстах от земляного бруствера мы залегли и стали окапываться. Землю рыли шашками. Раз и другой прогромыхали наши пушки.

Между тем винтовочная стрельба с обеих сторон разгоралась... Пеший бой, медленно развертывающийся по всем правилам тактики, труден для кавалериста, разлученного с верным другом — конем. То ли дело мчаться в конной лаве на врага по широкому ровному полю. Шашки вон! Сам черт не страшен лихому коннику! Ох, как медленно тянется время для тех, кто залег в цепи! А солнце поднимается все выше, палит спины и затылки все нещаднее. Пересохло во рту. Жалею, что не напился впрок в чайхане. Завидую Сулейману Кучукову. Он успел. А мне придется ли когда испить студеной?.. Я видел перед собой высокий вал, протянувшийся вдоль арыка, а за арыком — шеренгу густолистых тополей. Тополя какие-то нереальные: листья на них были то густо-зеленого цвета, то в одно мгновенье, как по волшебству, становились белыми. Это под дуновением ветра, тянувшего с гор, листья оборачиваются то лицом, то изнанкой.

— Товарищ командир, — обратился ко мне начальник пулеметной команды Масков. — А что если дать очередь по тем тополям? Вроде бы есть там кто.

— Пусть прострочит, — поддержал Ушаров, оглядев деревья в бинокль.

— Попробуй, — согласился я.

В руках Маскова затрепетал пулемет. Из сочной зелени тополей посыпались на землю люди.

Меж тем басмачи скопились на левом фланге.

Вот артиллеристы выкатили орудия на открытую позицию. Два-три удачных разрыва осколочных в гуще басмаческой конницы, и для кучуковцев настал удобный момент ударить по врагу в конном строю. Кучуков первым вскочил на коня и с саблей наголо врезался в нестройную вражескую конницу. Раз и другой опустилась его сабля на головы и плечи басмачей. В этом бою он был — в какой уже раз — ранен.

Мне рассказывали, что позднее, когда потерявшего сознание Кучукова выносили из боя, он вдруг очнулся и закричал: «Куда?! Куда несете?! Назад, в бой!» — и выхватив наган, выстрелил в воздух. На Ферганском фронте ходил рассказ, что после Алайского похода, в котором отличился кара-киргизский дивизион, Михаил Васильевич Фрунзе снял со своей груди орден Красного Знамени и прикрепил его на грудь Кучукова. Все верили этому рассказу.

Сражение вступило в решительную фазу. Успех боя зависел от каких-то мгновений. Я понял, что должен с минуты на минуту наступить этот перелом.

В стане противника нарастало оживление: послышались отдаленные крики команды, сигналы военного рожка, видимо, какого-то белогвардейского отряда.

«Надо поднимать полк в атаку» — подумал я. Но как трудно решиться на то, чтобы оторваться от горячей пахнущей травами земли, когда над тобой осами жужжат шальные пули.

Усилие воли — и я вскочил, выхватив шашку из ножен, закричал:

— Вперед, ребята!

Я побежал к кишлаку, не видя, а чувствуя спиной, что моя команда подняла бойцов.

Один впереди цепи я оставался не больше полминуты. Сзади бежал Николай, я слышал его шумное дыхание. Вот бойцы обогнали меня. Они бежали с винтовками наперевес. «Ура», неистовое, будоражащее, перекатывалось из края в край по цепи бегущих. Заглушая их крики и треск перестрелки, полковые горнисты выдували пронзительно звонкий победный сигнал: «В атаку! Скачи, лети стрелой!»

В наступление ринулась наша конница. Впереди с высоко поднятой обнаженной саблей скакал комбриг Эрнест Кужело в сопровождении чуть отставших двух ординарцев штаба.

Кужело первым ворвался в Кара-Сакал...

Позднее из показаний пленных басмачей мы узнали, что Курширмат со своими отрядами прибыл в Кара-Сакал чуть позже нашей бригады. С Курширматом были курбаши Ишмат Байбача, Аман-палван, турецкие офицеры и военный советник казачий есаул Ситняковский. Басмаческий предводитель сошел с коня возле чайханы по ту сторону арыка с насыпными берегами. Несмотря на жару, курбаши был в голубом шелковом стеганом халате и рыжей лисьей шапке-треухе.

Басмачи подвели к главарю пленных кучуковцев — разъезд, попавший в засаду. Курширмат снял очки, оглядел пленных единственным глазом и недвумысленно провел ладонью по тонкой шее. Джигиты погнали пленных прочь, поторапливая их ударами камчей.

Курширмат и Аулиахан зашли в чайхану, присели на супу. Чайханщик подал им тонкую камышинку и несколько зеленоватых кусочков анаши на блюдечке. Они с удовольствием затянулись дурманящим дымом.

Ситняковский предложил Курширмату взобраться на крышу чайханы. Там лежала куча сухого клевера. Они поднялись по бревну с вырубленными ступеньками и залегли за сеном. Ситняковский подал хозяину бинокль.

Они видели замешательство в рядах кара-киргизов, когда был ранен их командир Кучуков. И были свидетелями, как военное счастье повернулось к ним спиной. Под пулеметным огнем кызыл аскеров посыпались с тополей раненые и убитые басмачи. Прискакавший от Аллаярбека связной торопливо взобрался на крышу и доложил, что Аллаярбек решил идти на поднявшихся в атаку кучуковцев и просит помощи. Почти одновременно было получено известие, что кавалерийские разъезды кызыл аскеров — мадъяр появились на крайнем левом фланге и в тылу за Кара-Сакалом.

Курширмат и Ситняковский скрылись в чайхане.

— Аман-палвана сюда! — приказал эмир ляшкар баши. — Кинем его джигитов на помощь Аллаяру!

— Нет Аман-палвана! И его джигитов нет, — доложили связные. — Вместе с Аман-палваном ушли из Кара-Сакала до сотни аскеров Аллаярбека.

— А-а-а! Собаки! Бегут, трусы! — завопил гази.

— Надо бы ударить по Кучукову с левого фланга, — посоветовал Ситняковский, — хотя бы сотней джигитов!

Но послать было некого.

— Я сам пойду в бой! — воскликнул главнокомандующий. — Коня! Быстро! — и сразу как-то обмякнув, приказал: — Чаю!

Когда чайник и пиала были поданы, он вытащил из-за пазухи маленький мешочек, покопался в нем и извлек небольшой комочек буро-коричневого вещества, прилепил его к донышку пиалы.

Пиалу и вторую с чаем опорожнил Курширмат, прежде чем растворился и исчез прилепленный к донышку кусочек ширы — загустевшего макового сока.

Ему подвели белого, как снег, Султана. Совсем недавно ездил на нем сам Мадаминбек. На таких же белых коней сели джигиты личной охраны, вооруженные карабинами и саблями.

Близко разорвался снаряд. Красные возобновили редкий артиллерийский огонь. Осколки провизжали совсем рядом, на головы джигитов посыпались ветки и листья с тополей.

Курширмат подождал минуту-другую, когда началось действие наркотика: от сердца к голове прилила веселая пьянящая кровь, все тело налилось необыкновенной легкостью и силой, он легко вскочил с айвана, поправил оружие и выбежал из помещения.

Конь храпел испуганно. Курширмат взялся за повод, закинутый на луку седла, вставил левую ногу в стремя. Конь взвился на дыбы, но еще раньше гази легко кинул тело в седло. Осадив коня и огрев камчой, послал его вперед.

Командующий со своими джигитами помчался вправо, к мостику и, миновав его, широким галопом ворвался во фланг кучуковцам. Издали казалось, что эта стая белых гусей летит низко над землей.

— Ур-р! Ур! — разнесся воинственный клич басмачей.

Басмачам навстречу и наперерез вылетела с криком и гиканьем сотня алайцев во главе с молодым батыром Ниязом. И уже столкнулись кони Нияза и курбаши. Курширмат поднял Султана на дыбы и, когда конь опустился на передние ноги, всю силу вложил в удар сабли. Но клинок его встретился с клинком алайца и выпал из его руки.

Нияз-батыр узнал Курширмата. Он ловко ухватился за повод его коня:

— Не уйдешь, собака! — закричал он.

Курширмат потянулся к маузеру, поднял еще раз на дыбы Султана. Спасаясь от пули, поднял на дыбы своего коня и молодой кучуковец. Пуля просвистела около его ноги. Телохранители бросились на выручку главаря, смяли коня и Нияз-батыра.

— Ур-р! Ур! — ревели басмачи. Гремели выстрелы, звенели стальные клинки, хрипели кони. В это время Первый ферганский кавполк пошел в атаку в пешем строю. Конники Аллаярбека повернули вспять. Басмачи мчались с поля боя, взяв влево от Кара-Сакала.

С правого фланга командир Второго интернационального ферганского кавполка венгерец Врабец повел в конную атаку два эскадрона мадъяр и чехов. Несколько ручных гранат, брошенных вслед басмачам, довершили панику в их рядах.

Победа наша была полной. Басмачи оставили Кара-Сакал, побросав много оружия, лошадей, убитых и раненых.

Трубачи Первого кавполка уже трубили сигнал: «Коноводы, поскорей подавайте нам коней...»

Я прошел вдоль всей земляной насыпи, за которой укрывались басмачи. Тут и там лежали их трупы. Оружия с ними не было. Не увидел я и гильз, обычно валявшихся справа от стрелков.

— Гильзы мы подбираем. Опять патроны делаем, — объяснил мне позднее пленный басмач и в доказательство высыпал из поясного платка с десяток гильз от трехлинейки.

Я зашел в чайхану, окруженный командирами и красноармейцами моего полка. Появившийся чайханщик принес на подносе чайник чаю, черствые лепешки.

«Еще раз удалось побаловаться чайком» — подумал я. Но пить так, как перед атакой, уже не хотелось.

Вскоре к чайхане подъехал комбриг Кужело. С ним был начальник штаба Владимир Александрович Скуба. Комбриг был бледен и, видимо, недоволен чем-то.

— Большие потери в бригаде, — сказал он.

— Будете допрашивать пленных? — спросил Кужело начальника разведотдела.