Написанные в истории. Письма, изменившие мир

Целую ваши ручки, сударыня,

Ги де Мопассан

Мария Башкирцева — Ги де Мопассану

Март 1884. Париж

Вы смертельно скучаете? Ах, какой Вы жестокий!!! Вы это говорите для того, чтобы не оставить мне никаких иллюзий насчет мотива, которому я обязана Вашим посланием. К слову сказать, оно явилось в благоприятный момент и очаровало меня. Это правда, что меня все это забавляет, но неправда, что я Вас знаю настолько, как Вы предполагаете. Клянусь, что понятия не имею ни о цвете Ваших волос, ни о Вашем росте, ни о чем другом и что как частного человека я вижу Вас только в строках, которыми Вы меня удостаиваете, да еще сквозь ухищрения и позы, которые Вы принимаете. И, однако, должна Вам сказать, что для маститого натуралиста Вы, право, не так уж и глупы. Я в ответ наговорила бы Вам бездну комплиментов, если б меня не удерживало самолюбие.

Я не хочу, чтобы Вы думали, что я вся излилась в этих признаниях.

Покончим сначала с банальностями, ибо Вы их немало нагромоздили.

Вы правы… если говорить вообще. Но истинное искусство в том именно и заключается, чтобы заставлять проглатывать банальности, не переставая очаровывать, как это делает природа с ее извечным солнцем и предвечной землей, с людьми, скроенными по одному шаблону и одушевленными почти одними и теми же чувствами… Но… существуют же музыканты, которые владеют всего несколькими тонами, и художники, у которых на палитре всего какая-нибудь пара красок! Впрочем, Вы это знаете лучше меня и хотите только заставить меня позировать перед Вами. Скажите, как это лестно!..

Банальность, пусть так!.. Старуха с пруссаками в литературе, Жанна д'Арк в живописи, пусть!..

Действительно ли Вы твердо уверены, что какой-нибудь лукавец (так ли я выразилась?) не открыл бы в этой сфере новой и будящей стороны?

Очевидно, что как еженедельная хроника Ваша вещица даже очень хороша, но что я о ней думаю… А все прочие банальности по поводу Вашей тяжелой профессии? Вы меня принимаете за буржуазную даму, которая считает Вас поэтом, и стараетесь просветить меня на этот счет. Жорж Санд уже некогда хвастала тем, что пишет ради денег, а трудолюбивый Флобер плакался на свои чрезмерные творческие муки. И что же? Страдания, на которые он жалуется, действительно чувствуются читателем. Бальзак никогда на это не жаловался и всегда с энтузиазмом относился к тому, над чем собирался работать. Что касается Монтескье, то, если мне позволено будет так выразиться, вкус к науке был в нем столь жив, что он в то же время стал и источником его счастья, как, вероятно, выразилась бы учительница Вашего пансиона.

Ну а относительно того, чтобы продавать свои строки подороже, то я нахожу, что это очень хорошо, ибо никогда еще не было истинно блестящей славы без золота, как это и говорит еврей Баарон, современник Нова (см. отрывки, собранные ученым Шпицбубе в Берлине).

И еще я Вам скажу: все выигрывает в хорошей оправе — красота, гений и даже вера. Разве не явился Господь самолично, чтобы объяснить своему слуге Моисею орнаменты ковчега и приказать ему, чтобы херувимы, которые должны охранять ковчег по бокам, были сделаны из золота и отменной работы.

Итак, вот оно что: Вы скучаете, Вы ко всему относитесь безразлично, у Вас нет ни на грош поэзии!.. Неужели Вы думали меня этим испугать?

Я вижу Вас отсюда. У Вас должен быть довольно большой живот, коротенькая жилетка из материи неопределенного цвета, и последняя пуговица непременно должна быть оторвана[133]. Одного я только не понимаю: как Вы можете скучать? Я бываю иногда грустна, придавлена или гневна, но скучать… никогда.

Вы не тот человек, которого я ищу? Какое несчастье! (Вот она, консьержка!) Не будете ли Вы так любезны объяснить мне, каков он должен быть, этот искомый человек?

Я никого не ищу, милостивый государь, я держусь того мнения, что мужчины должны быть не более как аксессуарами для сильных женщин (вот она — сухая старая дева!).

Затем отвечу Вам на Ваши вопросы с глубокой искренностью, ибо я не люблю потешаться наивностью гениального человека, который дремлет после обеда в своем кресле, с сигарой во рту.

Худа? О нет, но и не толста ничуть. Светская, сентиментальная, романтическая? Но как Вы это понимаете? Мне кажется, все это отлично может ужиться рядом в одном и том же человеке: все зависит от момента, случая, обстоятельств. Я оппортунистка и в особенности подвержена моральным заразам; таким образом, может случиться, что и у меня вдруг не хватит поэтического чутья, точь-в-точь как у вас.

Каким ароматом я благоухаю? Ароматом добродетели. Вульгарных благоуханий, иначе говоря, духов, я не признаю.

Да, я люблю хорошо поесть, или, вернее, я в этом пункте даже прихотлива.

У меня маленькие, немного неправильной формы уши, но красивые.

Глаза серые.

Да, я музыкантша, но не такая отличная пианистка, какова, по всей вероятности, Ваша учительница.

Если бы я была замужем, разве осмелилась бы я читать Ваши ужасные книги?

Довольны ли Вы моим послушанием? Если да, оторвите от жилетки еще одну пуговицу и думайте обо мне, когда сгущаются сумерки. Если нет… тем хуже! Я нахожу, что дала Вам достаточно в ответ на Ваши лживые откровения.

Осмелюсь спросить, кто Ваши любимые композиторы и художники?

А что, если б я оказалась мужчиной?

Ги де Мопассан — Марии Башкирцевой

3 апреля 1884. Канн

Сударыня, я только что провел две недели в Париже, а так как, уезжая из Канна, не захватил с собой кабалистических знаков[134], по которым должен направлять Вам свои письма, то и не мог ответить Вам раньше.

Знаете, сударыня, Вы меня страшно напугали! Вы цитируете одним махом, не оговаривая, и Ж. Санд, и Флобера, и Бальзака, и Монтескье, и еврея Баарона, и Иова, и ученого Шпицбубе из Берлина, и Моисея!

О! Теперь-то я Вас знаю, прекрасная маска: Вы преподаватель шестого класса лицея Людовика Великого. Признаюсь, я уже и раньше догадывался об этом, так как Ваша бумага издавала легкий запах нюхательного табака.

На этом основании я собираюсь перестать быть галантным (да и был ли я таковым?) и стану обращаться с Вами, как с ученым мужем, то есть как с врагом. Ах, старый плут, старая лицейская крыса, старый латинский буквоед, и Вы намеревались сойти за хорошенькую женщину! Вы, значит, собирались послать мне Ваши пробы пера, какой-нибудь Ваш манускрипт, трактующий об искусстве и природе, чтобы я порекомендовал его какому-нибудь журналу и поговорил о нем в одной из своих статей!

Какое счастье, что я не предупредил Вас о своем пребывании в Париже! В противном случае, пожалуй, однажды утром я бы узрел у себя некоего обносившегося старичка, который, поставив свой цилиндр на пол, извлек бы из кармана пачку писем, перевязанных бечевкой, и сказал бы: «Сударь, я та дама, которая…»

Так вот, господин учитель, я все же собираюсь ответить на некоторые Ваши вопросы. Начну с благодарности за милые детали, которые Вы мне даете о Вашей наружности и вкусах. Равно благодарю Вас за мой портрет, набросанный Вами. Даю Вам слово, он похож. Укажу, однако, на некоторые погрешности:

1. Живот меньше.

2. Я никогда не курю.

3. Я не пью ни пива, ни вина, ни других спиртных напитков, ничего, кроме воды.

Следовательно, блаженство перед кружкой пива не может быть моим излюбленным состоянием.

Гораздо чаще я сижу на диване, подогнув по-восточному ноги. Вы спрашиваете, кто мой любимый современный художник? Милле. Мой любимый музыкант? Я не терплю музыки!

По правде говоря, я предпочитаю всем искусствам красивую женщину. А хороший обед, настоящий обед, изысканный обед я ставлю почти на ту же ступень, что и красивую женщину.

Вот мой символ веры, господин старый учитель.

Я считаю, что когда тобой владеет глубокая страсть, всеобъемлющая страсть, то ей нужно отдаться целиком, пожертвовав для нее всеми другими: это я и делаю.

Мною владели две страсти. Нужно было пожертвовать одной — и я пожертвовал чревоугодием. Я стал воздержан в пище, как верблюд, но так разборчив, что теперь и не знаю, чем же мне питаться.

А вот еще одна деталь! Я выигрывал пари на крупных состязаниях в качестве гребца, пловца и ходока.

Теперь, после всех этих признаний, господин классный наставник, расскажите мне о себе, о Вашей жене — несомненно, Вы женаты, — о Ваших детях. Не имеется ли у Вас дочки? Если да, прошу Вас, подумайте обо мне.

Молю божественного Гомера, да испросит он для Вас все земные радости у бога, которому Вы поклоняетесь.

Ги де Мопассан

Через несколько дней я вернусь в Париж, ул. Дюлон, 83.

Мария Башкирцева — Ги де Мопассану

15 апреля 1884. Париж

Злополучный золяист! Но это прямо восхитительно! Если бы небо было справедливым, Вы были бы того же мнения! Мне кажется, что это не только занимательно, но что здесь можно испытать самые тонкие радости, услышать поистине интересные вещи, если только быть абсолютно искренним. Ибо в самом деле, наконец, с каким другом (мужчиной или женщиной) Вы не найдете чего-нибудь такого, что приходится скрывать, или какую-нибудь предосторожность, которую приходится соблюсти? Между тем здесь Вы имеете дело с абстрактным существом!

Не принадлежать ни к какой стране, ни к какому миру, быть всегда правдивым — тут можно бы дойти до полноты выражения а la Шекспир.

Но довольно с нас подобной мистификации. Так как Вы все знаете, я ничего не стану более скрывать от Вас.

Да, милостивый государь, я имею честь состоять старой лицейской пешкой, как Вы выражаетесь, и я Вам докажу это восемью страницами моральных поучений… Слишком хитрый, чтобы приносить Вам манускрипты, перевязанные бросающимися в глаза бечевками, я заставлю Вас вкушать мои доктрины маленькими дозами…

Я воспользовался, милостивый государь, досугом Страстной недели, чтобы перечитать собрание Ваших произведений…

Вы молодец, бесспорно. Я ни разу прежде не читал Вас целиком и подряд. Впечатление поэтому отличается сейчас большой свежестью, и это впечатление…

Есть от чего перевернуться моим лицеистам вверх тормашками, есть чем смутить все монастыри христианского мира!

Что касается меня, я не отличаюсь особенной стыдливостью, и все же я смущен тяготением Вашей души к тому чувству, которое г-н Дюма-сын называет любовью. Это может обратиться для Вас в навязчивую идею, что будет весьма прискорбно, ибо Вы богато одарены, и Ваши рассказы из крестьянской жизни очень недурны. Что касается «Жизни» — эта книга носит яркий отпечаток чувства глубокого отвращения к жизни, тоски, подавленности. Это чувство, время от времени всплывающее в Ваших произведениях, побуждает прощать Вам многое и позволяет считать Вас высшим существом, которому жизнь приносит страдания. Именно это ранит мое сердце. Но эта печальная нота, мне кажется, не более как отражение Флобера.

В итоге мы с Вами порядочные простофили, а вы еще к тому же ловкий шутник (видите, как иногда хорошо быть незнакомым друг с другом), с Вашим одиночеством и Вашими длинноволосыми существами…

Любовь — этим словом все еще хотят поймать на удочку весь мир. Жиль Блас[135], где ты?

По прочтении одной из Ваших статей я взялся за чтение «Стремительной атаки». Мне показалось, что я вступаю в роскошный благоухающий лес, оглашаемый сладкозвучным пением птиц. «Никогда еще более глубокий мир не спускался с небес на более счастливый уголок природы». Эта магистральная фраза напоминает несколько тактов последнего действия «Африканки»[136].

Но Вы ненавидите музыку — возможно ли? Вас следовало угостить ученой музыкой! И еще одно… Ваше счастье, что Ваша книга еще не готова — книга, в которой будет фигурировать женщина, да, сударь, же-е-ен-щина, а не мускульные упражнения. Сколько бы раз Вы на бегах ни приходили первым, вы ничего иного не достигнете, как некоторого равенства с лошадью, а как бы ни было благородно это животное, оно все-таки остается животным, молодой человек.

Позвольте старому латинисту рекомендовать Вам одно место из Саллюстия[137]: Omnes homines qui sese student praestari[138], и т. д. и т. д. Я заставлю свою дочь Анастасию затвердить это место. Кто знает, может быть, Вы и сойдетесь друг с другом…

Хорошие блюда, женщины?.. Но… мой юный друг, берегитесь! Это становится похожим на шутку, а мое звание «лицейской крысы» запрещает мне следовать за вами по этому опасному пути.

Ни музыки, ни табаку? Черт возьми!

Милле хорош, но Вы так выговариваете имя Милле, как буржуа — имя Рафаэля.

Советую Вам взглянуть на работы кисти молодого современного художника по имени Бастьен-Лепаж.

Сколько Вам, в самом деле, лет?

Это Вы серьезно утверждаете, что предпочитаете красивых женщин всем искусствам? Вы смеетесь надо мной!

Простите за бессвязность этого послания и не оставляйте меня долго без ответа.

А затем, великий пожиратель женщин, желаю Вам… и остаюсь со священным трепетом Вашим преданным слугой.

Савантен, Жозеф

Ги де Мопассан — Марии Башкирцевой

До 18 апреля 1884. Париж

Мой дорогой Жозеф, мораль Вашего письма, очевидно, та, что раз мы совсем не знаем друг друга, не будем стесняться и поговорим откровенно, как два собрата.

Пусть будет так, я первый подам Вам пример полной откровенности. Мы дошли до такой точки, что можем говорить друг другу «ты», не правда ли? Итак, я говорю тебе «ты», и наплевать, если ты недоволен. Адресуйся тогда к Виктору Гюго — он назовет тебя «дорогим поэтом».

Знаешь ли, для школьного учителя, которому доверено воспитание невинных душ, ты говоришь мне не особенно скромные вещи! Как? Ты ни чуточки не стыдлив? Ни в выборе книг для чтения, ни в своих сочинениях, ни в своих словах, ни в своих поступках? Я так и предполагал.

И ты думаешь, что меня что-либо забавляет? И что я смеюсь над публикой? Мой бедный Жозеф, под солнцем нет человека, который бы скучал более меня. Нет ничего, что стоило бы затраты сил или из-за чего стоило бы утомиться, хотя бы на мгновение. Я скучаю без передышки, без отдыха и без надежды, потому что ничего не хочу и ничего не жду; что же касается того, чтобы плакать об обстоятельствах, которые я не в состоянии изменить, — с этим я подожду, пока не выживу из ума. Так как мы откровенны друг с другом, то предупреждаю тебя, что это мое последнее письмо, потому что переписка мне уже начинает надоедать.

К чему продолжать ее? Меня она не забавляет и не обещает ничего приятного в будущем.

У меня нет никакого желания познакомиться с тобой. Я уверен, что ты безобразен, и вдобавок нахожу, что послал тебе уже достаточно автографов вроде этого. Известно ли тебе, что они стоят от десяти до двадцати су за штуку, в зависимости от содержания? У тебя есть по крайней мере два по двадцать су. Тебе повезло!

А кроме того, я собираюсь снова покинуть Париж, так как скучаю в нем гораздо сильнее, чем где-либо. Я поеду в Этрета, чтобы переменить обстановку, а также и потому, что в данный момент смогу побыть там в одиночестве. Больше всего люблю быть в одиночестве. Таким образом, по крайней мере я скучаю молча.

Ты спрашиваешь меня, каков мой точный возраст. Так как я родился 5 августа 1850 года, то мне еще нет 34. Это тебя удовлетворяет? Не собираешься ли ты попросить у меня фотографию? Предупреждаю, что не пришлю.

Да, я люблю красивых женщин, но бывают дни, когда они мне страшно противны.

Прощай, старина Жозеф, наше знакомство было очень неполным, очень коротким. Но что делать? Может быть, и к лучшему, что ни я не видел твоей физии, ни ты моей.

Протяни мне руку, и я сердечно пожму ее, посылая тебе последний привет.

Ги де Мопассан.

P. S. Теперь ты можешь давать исчерпывающие справки относительно меня тем, кто у тебя этого попросит. Благодаря тайне я себя выдал.

Прощай, Жозеф!

Мария Башкирцева — Ги де Мопассану

До 23 апреля 1884. Париж

Слишком уж остро пахнет Ваше письмо! Вовсе уж не было надобности в такой силе аромата, чтобы заставить меня задохнуться. Так вот что Вы нашли возможным ответить женщине, которая если и провинилась, то разве только в неосторожности? Прекрасно!

Без сомнения, Жозеф во всех отношениях не прав: именно поэтому его так и терзают.