Прощай, Южный Крест!

Волокло и большую гулкую громадину кубинского сухогруза, которую даже в мути нельзя было не различить, — очень уж крупная была постройка, — на кубинце закапризничала машина, механики не могли запустить ее, еще немного — и сухогруз будет обречен… Тягун вцепился в него мертво, по-волчьи, если бы Геннадий не обрезал веревку, то погибал бы сейчас вместе с кубинцем.

Неужели кубинцы не запустят машину? Геннадий ощутил, как в глотке у него возник комок, — твердый, зар-раза, будто сработан из камня, соленый; что-то начало давить на грудь. Он помял пальцами горло.

О коробку сухогруза стукнулось какое-то пассажирское суденышко, также сорванное с якоря, закрутилось, словно щепка, в тягуне, вновь всадилось со всего маху в гиганта. Надо отдать должное: суденышко очухалось довольно быстро — хватило двух ударов и разбитых иллюминаторов, в следующий миг оно застреляло, надорванно закашляло двигателем, — Москалев представил себе, как из трубы вылетают кольца черного дыма, так всегда бывает у застоявшихся судовых машин, они обязательно обиженно плюются, дымят и стреляют в воздух…

Через несколько мгновений суденышко уже развернулось и проворно потопало на внутренний рейд, где тягун этого пассажира уже не достанет.

А кубинца продолжало волочь на камни… Неужели механики не успеют запустить капризную машину?

Не успели — в следующую минуту раздался громкий жесткий удар, — спекся кубинец, Геннадий даже зажмурился: вот и все, теперь пока тягун не разломает его на несколько частей и не наделает в корпусе дыр, не свернет набок мачты, не разрушит по винтикам и приборам рубку и не вытряхнет в воду все, чем набиты трюмы кубинца, — коварный океанский колдун не успокоится.

Подвела людей капризная машина. Скатываясь в очередной раз с берега, тягун подхватил сухогруз, отволок метров на тридцать от кромки прибоя и недобро вспухших шапок пены и вновь с утроенной силой потащил на камни.

Пароход громко застонал от боли. Стало окончательно понятно — отбить его не удастся, сухогруз обречен.

Волок воды на берег был такой сильный, что это ощущала даже ланча Геннадия, стоявшая около волнолома, якорь, прочно впившийся в дно бухты, в грунт, потащился в глубине за цепью, беспомощно цепляясь лапами за камни и утрамбованное водой дно, заскрипел слезно, словно бы понимая, что и ланча, находящаяся вроде бы в безопасности, тоже может последовать за кубинцем. Тягун в считанные пять минут может превратить деревянное суденышко в щепки и выбросить на берег. Там они, высохнув, станут достоянием какого-нибудь не самого путевого костра.

Тем временем ночь неожиданно посветлела, — да и рассвет был уже не за горами, — пространство раздвинулось еще немного, Геннадий выбрал якорь и отогнал ланчу метров на двести в сторону, в тихий ковш, до которого, как он прикинул, тягун не достанет, и снова бросил якорь.

В сырой, неохотно раздвинувшейся темноте стали видны тяжелые, оглаженные водой камни берега, на которые тягун сейчас волок кубинца, один вид их рождал в теле дрожь, хотя Москалеву показалось, что возник шанс спастись, оторваться от тягуна, даже если у кубинца уже пробито днище… Он все равно сумеет спастись и с пробоиной, лишь бы очнулся двигатель… Но капризная машина никак не хотела оживать.

Хоть и встал Геннадий на якорь, а мотор ланчи не глушил и ходовую рубку не покидал, — характер у тягуна непредсказуемый, мало ли чего еще он вздумает выкинуть… Было прохладно, ветром хотя и не пахло и не замышлялся он, а сырой воздух пробирал до костей, рождал внутри какой-то странный холод, будто Геннадия начинили кусками сухого льда, который летом обычно используют мороженщики.

Говорят, что тягун приходит в портовую бухту, когда в океане устанавливается зыбь. Зыбь — штука хоть и не гибельная, но также очень неприятная, плыть по зыби — все равно, что ехать по горам — вначале надо с пыхтением карабкаться вверх, на крайнюю отметку огромного водяного вала, потом с таким же натуженным пыхтеньем, едва ли не на заднице, "тормозя лаптями", съезжать вниз, чтобы через полторы минуты снова начать движение вверх. Голову от такого катания по водяным горам можно потерять быстро.

А кубинца тягун тем временем продолжал трепать о камни. Людей с сухогруза уже сняли, их было немного, человек пятнадцать, может быть, семнадцать (потом выяснилось — восемнадцать человек, по количеству водоизмещения в тысячах тонн), оставлять народ на судне было нельзя — погибнут все, поэтому криков уже не было слышно, только сильные, очень громкие удары железа о каменную твердь, удар за ударом, один за другим, вызывающие боль в затылке, в сердце, в висках, в горле…

Слышал Москалев о том, как тягун расправляется с судами, несколько раз общался со свидетелями, которые не могли рассказывать об этом без слез, и это было — иных трясло, как обиженных детей, даже дыхание перехватывало, люди спотыкались на собственных словах, умолкали, речь их превращалась в мычание, — но видеть, как тягун уничтожает судно, ранее не видел, — столкнулся впервые. Страшнее этого может быть, наверное, только смерть другого парохода… Либо смерть своя собственная.

Подоспело утро — блеклое, заморенное, какое-то нездешнее, лишенное ярких красок. Портовые чайки сбились в несколько куч, словно бы собрались куда-то улететь, кричали так пронзительно и заполошно, что хотелось исчезнуть отсюда, — ну будто бы беда задела и этих птиц.

Тягун продолжал трепать кубинца, в воздух летели какие-то железки, рейки, куски пластмассовой мебели, деревяшки, даже тряпки, и те откуда-то взялись, словно бы на бедствующем судне размещался вещевой рынок. Аварийные огни, горевшие на мачте, сдали, стали совсем тусклыми, а потом и вовсе погасли.

Судно умерло, но тягун не унимался, он играючи двигал кубинца то в одну сторону, то в другую, совершал это легко, будто имел дело с пушинкой, — издали, кстати, так оно и казалось: пушинка, а не огромная громадина, умевшая покорять моря и океаны… Геннадий со вздохом покрутил головой.

Сделалось еще светлее, ощущалось, что солнце находится совсем рядом, за серыми лохмотьями облаков, неряшливо обметавших горизонт, ткни в эту наволочь чем-нибудь острым — и достанешь до светила, потечет тогда в дырку горячая золотистая жидкость, но настроение было совсем несозерцательным. Когда рядом находится беда — плакать хочется.

Якорная цепь ланчи показалась Геннадию в свете утра слабой, по крепости она может уступить канату, свитому из сизаля, — может, посоветовать Луису укрепить цепь сизалем?

Мелочь какая-то лезет в голову, мутит мозги. Левое плечо, утихнувшее было, снова начало ныть. Нытье это допекало Геннадия хуже зубной боли… А с зубной болью он был знаком не понаслышке.

Тягун тем временем изловчился, оттащил кубинца подальше от берега, а потом, примерившись потщательнее, зашипел злобно и со всего маху швырнул на камни. Судно хоть и умерло, но застонало от боли. Не просто застонало, а едва не развалилось пополам — на нем с гнилым вареным звуком лопнула палуба и в воздух полетели оторванные от внутренних конструкций куски железа. Геннадий невольно согнулся, будто одна из тяжелых железок собиралась приземлиться ему на спину.

Неплохо бы сейчас выпить стакан крепкого горячего чая, но ни гербы-мате, ни чая простого на ланче не было, хотя чайник имелся, висел в каюте на крюке и обязательно музыкально бренькал, стоило только завести мотор.

Голова была тяжелой, чужой — наполнена пронзительным сверчковым звоном, пространство перед глазами плыло — устал Геннадий. Но засыпать было нельзя. Пока не ослаб, не сошел на нет тягун — ни одной минуты сна. Тут даже очень малый сон может оказаться последним.

Тягун снова подцепил беспомощного кубинца, отволок его подальше, привычно примерился и, едва не перевернув в воде, набирая скорость и силу, опять поволок на камни. Грохот раздался такой, что задрожали облака.

Но Геннадий на этот раз даже не шевельнулся.

5

Момент, когда в порту появилась машина Луиса, Москалев не засек — был оглушен внезапной тишиной, наступившей в пространстве. Тягун наконец-то оторвался от жертвы, плюнул на нее и уволокся в океан, оставив разбитый кубинский сухогруз посреди береговых камней.

Стало так тихо, как не было здесь, наверное, со времен ухода отсюда испанских конкистадоров. И вдруг в этой неземной тиши Геннадий услышал далекое, словно бы стертое расстоянием, пение автомобильного клаксона.

Звук был знакомый. Такой визгливый сигнал был только на автомобиле Луиса, — значит, Луис приехал в порт. Приехал он не один — вместе со стариками-родителями, отцом и матерью. Втроем они стояли около машины и махали Геннадию руками.

— Понял, все понял, — пробормотал Москалев, и сам не услышал своего голоса: все глушила тяжелая вязкая тишина, оставшаяся после ушедшего тягуна.

Мотор ланчи завелся с полуоборота — не то, что на кубинце, где, похоже, вообще не было ни одного исправного механизма, — зафыркал мягко, звук этот был успокаивающим, Геннадий выбрал якорь и поплыл к причалу.

Луис был бледен, как бумага, хотя и улыбался, а вот родители его, бурые от внутреннего напряжения, неожиданно хлопнулись на колени перед Москалевым и начали целовать ему руки — поняли, что этот русский сделал для их семьи.

Для многих чилийцев рыболовные суда — единственная возможность прокормиться, других способов нет, поэтому в семьях проще было потерять ребенка, чем промысловую ланчу.

— Перестаньте, перестаньте, — стал растерянно бормотать Геннадий, отнимая свои руки, — перестаньте!

Старики поднялись с коленей, отерли платками глаза. Пробормотали вдвоем — в один голос:

— Спасибо вам!

Луис обнял Геннадия за плечи.

— Теперь ты будешь жить у нас в доме, — произнес он проникновенно, — ни в чем не будешь нуждаться. Поехали! — Он потянул Геннадия к машине. — Будет у тебя еда, одежда, домашнее тепло и герба-мате — сколько захочешь. Поехали! — И Геннадий, которому в этот момент сделалось жаль самого себя, покорно поддался нажиму Луиса. — У нас тебе будет лучше, чем на ланче.

Он был прав, благодушный доброжелательный Луис, еще не отошедший от прилива радости, от того, что уцелела, не погибла его шхуна, — дома действительно жить лучше, чем в крохотной каюте, где, если вытянешься в полный рост, ноги обязательно вылезут в иллюминатор. Впрочем, иллюминатор на ланче больше похож на окошко в деревенской баньке или в таежном зимовье — две ноги туда не влезают, только одна. Щель, а не окошко.

— Русо, быстрее садись в машину, нас ждет завтрак. — Луис вновь обнял Геннадия за плечи. — Лорена уже накрыла стол.

Кто такая Лорена? Как понял Геннадий — жена, скорее всего, или, может, домашняя повариха, которая заодно и чистоту в помещении наводит, поливает цветы, смотрит за двором и детишками? Все может быть.

Геннадий покорно опустился на сиденье машины.

Завтрак в доме Луиса был превосходный, Геннадий давно не ел так сытно и с таким аппетитом. На столе были и сыр, и ветчина, и яичница, пожаренная так, как Москалев жарил у себя в Находке, на Нахимовской улице, когда удавалось ночевать дома, — с колбасой, и рыба, запеченная в кляре, и салат… Королевский завтрак!

Не удержался Геннадий, навалился на еду. Луис смотрел на него, щурился по-доброму, только лапки морщин растекались у него по лицу, — кивал:

— Теперь ты — член нашей семьи, жить будешь у нас, — он гостеприимно обвел рукой пространство, — тебе здесь будет хорошо, обещаю.

Геннадий не выдержал, вздохнул: хотелось бы в это верить.

У Луиса с Лореной было двое детей, две девочки, почти неотличимые друг от дружки, хотя разница между ними была год — худенькие, глазастые, веселые. Геннадий смотрел на них и вспоминал Валерку, сынишку своего… И квартиру свою находкинскую, очень просторную, расположенную на девятом этаже высокого дома, тоже вспоминал… Квартира была такая большая, что из дальней комнаты в туалет лучше всего было ездить на велосипеде. Хорошо еще, что в доме светофоров не было — если по дороге неожиданно прихватит что-нибудь, о чем говорить неприлично, то до нужного места можно докатить без остановок.

Под домом его находкинским находился весь город, все дома, а если заглянуть за угол, то и синее море было видно, и причалы, припорошенные угольной пылью, и скалы — целая семья, купающаяся в заливе, и кипенно-белые теплоходы, наполненные любознательными пассажирами.

Впрочем, пассажиры остались в прошлом, в советском времени, сейчас на теплоходах раскатывают только богатые бездельники, умеющие лишь спать, да заглатывать пищу, переполненную калориями…

Комната, отведенная Москалеву Луисом, метраж имела незавидный, чуть пошире дупла у дятла, в нее вмещалась только кровать, тумбочка, да ботинки, больше ничего не втискивалось, даже книга. Если удавалось у земляка Рони достать книгу, то любитель чтения Москалев клал ее на ночь под подушку.

Вроде бы в доме было комфортнее, чем на шхуне, но на шхуне — вольготнее, дышалось лучше, хотя не это было главное, другое — жизнь на ланче при всей ее неустроенности была сытнее.

Вставал Геннадий рано, как было принято писать в старых романах, — с первыми лучами солнца, в четыре часа утра, максимум в половине пятого, и в первую очередь тянулся к сигарете, во вторую — заваривал себе чай, черный, как деготь, очень крепкий и уж потом начинал заниматься делами. Дел было много — Луис надумал строить вторую ланчу и пригласил мастера из Перу, Геннадия же попросил помочь заезжему корабелу.

Где-то в половине восьмого утра Лорена усаживала за стол дочерей-малышек, им скоро надо было отправляться в школу, Геннадия за стол не приглашала, но спрашивала обязательно:

— Геннадий, ты чай уже попил?

— Ну-у… попил, — мрачно отвечал Геннадий, вспомнив стакан чая, выпитый в четыре часа утра и прекрасно понимая, что он в очередной раз остается без завтрака, — Лорена его не пригласит, а Луис сделает вид, что ничего не замечает.

Дело дошло до того, что от голода он начал покачиваться — ноги не держали, левое плечо, будто простреленное крупнокалиберной пулей, ныло и изматывающее нытье это не прекращалось ни днем, ни ночью (ночи без сна здоровья также не добавляли), — в общем, плохо было Геннадию. Мастер, приехавший из Перу, — по прозвищу Маэстро, — однажды посмотрел на Москалева внимательно и покачал головой:

— Что-то бледно ты выглядишь, парень… Чего происходит?

Геннадий не стал таиться, рассказал, что происходит. Уже два с лишним месяца он не знает, существует ли какая-нибудь пища, кроме сигарет и чая и, как он полагает, дальше будет происходить то же самое… Говорил он недолго, неожиданно почувствовал себя неловко и замолчал.

— Ладно, — сказал Маэстро, — я все понял. — Развернул кулек, который принес с собою. В кульке этом, склеенном из плотной глянцевой бумаги, оказался пяток крупных куриных яиц, очищенная сладкая луковица размером с боксерскую перчатку, пластмассовая солонка, половинка серого ноздреватого батона и порезанная на дольки чесночная колбаса, граммов шестьсот. Маэстро отделил три яйца, располовинил батон, одну часть отдал Геннадию, вторую оставил себе, рассек луковицу вдоль, сверху вниз, придвинул вкусно пахнувшую горку колбасы. — Ешь, русо! Бледное лицо тебе не идет… Поправляйся!

Когда на стройке появился Луис, Маэстро отвел его в сторону и рассказал все, что происходит с Геннадием. Луис подергал носом и начал бледнеть — не думал, что это дойдет до Маэстро, и начал злиться. Сжал кулаки, как тот "горячий эстонский парень", и процедил сквозь зубы:

— Ну, сучка! А что, русо сам не мог сказать мне об этом? — по-ковбойски прищурил один глаз. — А? — Очень уж любят эти ребята щурить глаза, будто перед жестокой карточной схваткой, где они за полторы минуты оприходуют весь кон и опрокинут его себе в карман. — А?

— Раз не сказал — значит, не мог… Постеснялся.

— Без завтрака оставаться не стеснялся, а тут постеснялся… Пхих! — В следующее мгновение Луис перестал изображать из себя лихого стрелка и прищуривать один глаз, будто для оценки своего противника, — а раз повел себя так, значит, знал о проделках своей дорогой половины. Да и Чили — это не Россия, жены ведут себя здесь тихо и без разрешения мужей даже в туалет не ходят… Иначе можно быстро остаться без мужчины, а это в женские планы обычно не входит.

Геннадий дошел до ручки не только по части завтраков, но и обтрепался очень уж сильно, смотреть на себя в зеркало уже не мог. Трусы у него, например, состояли из одних дыр, новые купить было не на что.

Однажды он не выдержал, сказал насчет трусов Лорене. Та равнодушным движением руки поправила на себе прическу.

— У Луиса остались старые… Бери их! — И швырнула ему две пары старых трусов Луиса. Добавила смягчившимся голосом: — Примерь, должны подойти.

Трусы не подошли. И не потому, что не налезли на Москалева или он в них чуть не утонул, — дыр в трусах Луиса было больше, чем в старых обносках Геннадия. Лорена развела руки в стороны:

— Извини, русо. Жаль, что манатки оказались не те… — Затем добавила с плохо скрытой усмешкой: — А по размеру вроде бы нормальные. А?

У Геннадия от этих слов даже в глотке что-то задергалось, но отвечать Лорене он не стал, лишь помотал головой сокрушенно и вышел из дома. А Лорена, как ни в чем не бывало, бросила ему вдогонку традиционный вопрос:

— Геннадий, ты чай уже пил?

И тут Москалев тоже промолчал — не знал, что сказать в ответ. Придумать не смог, вот ведь как. Но ведь не духом единым жив человек, а и еще кое-чем… Неужели Лорена этого не знает?

Хотелось курить, очень хотелось, во рту собралась тягучая, какая-то сладковатая слюна, губы сделались сухими, потеряли способность что-либо ощущать…

Как-то, в одну из таких минут, он не выдержал и обратился к хозяину:

— Луис, у меня курева нет, — кончилось. Ни одной сигареты в заначке.

Тот вскинулся, будто горный орел, осматривавший с вершины свои владения.

— Иди к Мануэлю, скажи, что от меня.

Мануэль — седой сгорбленный старичок, застудивший себе спину в Андских горах и согнувшийся от этого по-верблюжьи, хотя верблюжьего горба не имел, это было впереди… Мануэль торговал сигаретами.

Сообщение о том, что русский пришел от Луиса, на владельца курительной лавки не произвело никакого впечатления, он пренебрежительно выпятил нижнюю губу, поросшую курчавым волосом, колюче глянул на гостя:

— Курить хотят все, — голос его украсил скрипучий стариковский смешок. — Бери шланг и помой мои машины.

Машин у Мануэля было три, все древние, большие, видавшие виды — собственно, как и сам Мануэль, он тоже видал виды, часто кряхтел, поскрипывал костями, но не сдавался.

За сорок пять минут Геннадий привел машины в состояние, когда на них можно было выезжать в город, Мануэль, придирчиво покашливая, походил вокруг, работой остался доволен и вытащил из кармана куртки, украшенной пиночетовским значком, две пачки недорогих сигарет:

— На! Заслужил!

Добывать курево работой — подметанием двора, сбором спелых ягод на десятиметровых кактусах или мытьем дырявых драндулетов — это было лучше, чем собирать на тротуарах чинарики, хотя доходил Геннадий уже окончательно: отсутствие табака ощущалось острее, чем отсутствие еды. Надо было спасаться, предпринимать что-то, но вот что именно… Ведь если бы все это происходило во Владивостоке или в Находке, он знал бы, что делать, но Чили — это не Приморье, изученное до мелких косточек, вытертостей и плешин. Смотрел Геннадий на себя со стороны, видел, будто в запыленном зеркале, измученную фигуру человека уже немолодого и грустно качал головой:

— М-да, Москалев, бывали у тебя времена и получше…

Вскоре и вторая ланча была срублена, осталось только поставить такелаж, на ней, как и на первой ланче, Луис понавесил множество замков, куда ни глянь — всюду замки, за сохранность шхун он побаивался и часто просил, задумчиво двигая нижней челюстью:

— Сходи, Геннадий, в порт, посмотри, как там наша армада? Жива или не жива?

В Чили любую группу судов, даже если в ней всего два вымпела, обязательно называют армадой — гордо и свободно.

— Нет проблем, — отвечал Геннадий, подтягивал свои старые, с залатанными дырами штаны и отправлялся в порт.

"Армада" была цела — и новая ланча, еще не обустроенная, находилась на месте, и старая, удачно спасенная Геннадием. На всех дверях — всех до единой, в рубку, в каюту, в машинный отсек, в боцманский чулан, ведущих в другие места, болтались хлипкие китайские замки. Геннадий двинул по одному из них, так этот дивный запор чуть не улетел в воду — его можно было сбить не ногой, а обычным, извините, слабеньким плевком.

Хотел Геннадий сковырнуть ловким голкиперским ударом еще один замок, но не стал, пожалел продукцию, прибывшую на край земли из Поднебесной. Обследовал ланчу — все на ней было вроде бы на месте, не тронуто.

Но жидкие китайские замки родили одну замечательную мысль…

Он вернулся в дом, и хозяин, увидев его лицо, обеспокоенно потеребил собственный подбородок, — была у него такая привычка: проверять свою физиономию, когда он нервничал.

— Ну чего там? — нервным голосом спросил Луис. — Все цело?

— Вроде бы все, — успокоил его Геннадий, — но…

— Чего "но"? — Луис сморщился заполошно. — Чего?

— Да замки китайские кто-то вскрыл. Они ведь из картона слеплены, слабенькие, ногтем откупоривать можно.

— О-о-о! — простонал Луис горестно. — Сторожа нанимать придется. О-о-о!

— Сторожа? Не надо сторожа, — твердым голосом произнес Геннадий, — я сам буду сторожить ланчи… Обе!

— Как сам, как это? — заскулил Луис. — Это же неудобно.