Я собрался было возразить, сказать, что это всего-навсего суеверие, предрассудок. Но тут я вспомнил про корову и решил, что больше не желаю никаких совпадений.

— Послушай! — крикнул я. — Если ты, по своему разумению, прожила добропорядочную жизнь, то тебе нечего бояться!

— Ешть чего, ешть чего! — ныла ведьма. — Я была такая жлая, плохая. Я продала свою душеньку, чтобы получить влашть над другими!

— Душу продала? — ошарашенно переспросил я. — Да на кой же че... ляд тебе понадобилось совершать такую глупость?

— А я была штрашненькая, и махонькая, и нешмышленая, и вше надо мной потешалишя. «Яга, — говорили, — ты такая штрашная, тобой даже швинья побрежгует!» Или так: «Яга, што это ты жделала? Никуда не годитшя! Не выйдет из тебя толку». А то ишшо: «Яга, даже я тебя не люблю, я, мать твоя!» Или: «Жамолчи, Яга, не пой, у тебя голош, как у вороны!» Терпела я, горемышная, терпела, а потом вожненавидела вшех шамой лютой ненавиштью. Я поклялашь, што придет мой час и я вшех их жаштавлю штрадать и проклинать тот день, когда они шмеялишь надо мной! Я не жнала, где вжять такую влашть, пока во шне мне не явился мой повелитель!

Я не верил тому, что слышал. Да тут не просто параноид с комплексом неполноценности во всей красе, дело дошло до галлюционаторного бреда! Она на самом деле убедила себя в том, что продала свою душу! И вдруг я понял, как получилось, что она закопалась под землю, услышав мой стишок. Все совпало с ее бредовой системой. Подсознание ответило на стихи убежденностью в том, что они заклинание и что это заклинание его (подсознание) покорило. Раз я отказался подписать контракт с дьяволом, значит, за мной, вероятно, стоят светлые силы. А эти силы всегда побеждают — по крайней мере в средние века в это верили. Вот ведьма и убедила себя, что мое заклинание способно возобладать надо всем, что ей мнилось прежде.

«Продать душу» — это, безусловно, была всего лишь метафора, обозначавшая служение Злу. Видимо, бабке удалось пролезть на мелкую чиновничью должность, выслуживаясь и пресмыкаясь перед вельможами. А вбила себе в голову, что проклята.

И я не мог позволить ей умереть в такой вот агонии, невзирая на все то, чем она мне грозила.

— Послушай, — сказал я старухе, — даже если ты продала свою душу, ты можешь получить ее обратно. Тебе нужно только покаяться, попросить у Бога прощения и больше не грешить.

— А ешли я оштанушь жива? — последовал ответ из-под земли. — Ешли покаюшь, а оштанушь жива? Кем я штану тогда? Шамой нижкой иж вшех нижких! Вше, кого я унижала, штанут шпынять меня. Повелитель пошлет швоих гончов, штоб они побыштрее отправили меня на тот швет, а жить мне и вовше немного осталошь. Мне ведь, мил человек, жа што перевалило!

Снова бред. На вид ей было никак не больше шестидесяти. Правда, в средние века люди старились быстрее, так что ей запросто могло быть всего сорок.

— Послушай, — предпринял я новую попытку. — Вряд ли все так уж ненавидели тебя только из-за маленького роста и уродливой внешности.

— А вот и ненавидели! Вшем только и надо, штоб был кто-то поменьше и похуже, чем они! И ш чего бы это им не прежирать меня, а?

— Они бы не презирали тебя, если бы в глубине души ты была хорошей, доброй, — сказал я. — Конечно, другие вели себя жестоко с тобой, но если бы они знали, что ты хорошая, что ты страдаешь от их издевательств и грубости, они бы все-таки пожалели и полюбили тебя.

В яме молчали. Потом ведьма почти застенчиво спросила:

— Ты правда, што ли, так думаешь?

Что тут скажешь? На самом деле, конечно, я так не думал. Я мог только догадываться, что она была груба и безжалостна абсолютно с каждым встречным, а люди такое быстро не прощают. И я сменил тему.

— Это, конечно, не делается за один день. Сначала тебе придется заработать прощение. Заработать, доказывая, что ты изменилась. Доказывать это тебе придется долгие годы. Сначала тебя, конечно, будут наказывать за прежние обиды, но ведь ты это заработала, верно?

— То шейчаш, — прошамкала старуха обиженно. — А когда девчонка была нешмышленая, тогда ражве жаработала? Што ж они-то вше тогда не добренькие были, а?

— Это все в прошлом, — напомнил я. — А сейчас какого наказания ты заслуживаешь?

Наступила долгая пауза. Потом из ямы послышались сдавленные рыдания.

— Я была такая жлая! — рыдала старуха. — Я жашлужила шмерть, медленную и мучительную! О-о-о! О, ешли бы вше жделали мне то, што я жделала им!

Кровь стыла у меня в жилах. Сколь же грешна, наверное, была эта дамочка!

— Может, они так на тебя злы, что убили бы тебя на месте.

— Тогда — проклятие мне! — взвыла старуха.

— Нет — если ты покаешься. — Тут я вспомнил Данте. — Конечно, тебе придется долгое время пробыть в Чистилище, но ты хотя бы в Ад не попадешь. И потом, чем сильнее ты пострадаешь перед смертью, тем меньше времени тебе придется провести в Чистилище.

Сам я такие рассуждения терпеть не мог. Мне казалось, что именно логика такого сорта заставляла множество людей заниматься самоистязанием, отказываться от обезболивающих лекарств, способных облегчить им последние часы. Однако в данном случае ничего другого мне в голову не приходило.

— Не шмогу, — всхлипывала старуха. — Не шмогу вынешти штрадания, не шумею!

Тут что-то как зашуршит прямо передо мной...

Я замер. Потом очень медленно и неохотно поднял взгляд.

Ощеренный в ухмылке зубастый рот, красная кожа, черные-пречерные крылья и острые-преострые когти.

Яга, видимо, его тоже заметила или почувствовала: она взвыла так оглушительно, что яму чуть не засыпало землей.

— Это твой повелитель? — непостижимым для себя образом сумел вымолвить я.

— Нет! — вскричала Яга. — Это его гонец!

«Или кто-то из крестьян, — подумал я, — явившийся отомстить старухе».

— Поди прочь, раб, — прохрипел гонец. — Эта душа забрана! — И вилами как тыкнет — чуть ли не в лицо мне угодил.

Я, конечно, испугался, однако выручил меня рефлекс: я схватил вилы за острия и рванул на себя. Этого гонец никак не ожидал. Он зацепился ногой за край ямы и повалился ничком на землю.

В яму посыпалась грязь.

Яга в ужасе завопила.

Я решил, что нужно работать, согласуясь с ее бредовой системой — любые другие действия не дадут быстрого эффекта.

— Убирайся! — выкрикнул я. — Тебе не забрать ее душу, пока она не мертва!

— Я об этом позабочусь, — прошипел демон, осклабился, поднялся на колени, сел на корточки, готовясь к прыжку. — Я ее похороню в этой яме. Да чего там — она, считай, уже похоронена. — С этими словами демон кинулся на меня.

Я отскочил в сторону, покатился по земле. Ну, ладно, черт бы вас всех тут побрал! У меня тоже есть своя бредовая система...

— Ангел-хранитель! — крикнул я. — Не пора ли продемонстрировать силу?

— Воистину пора! — пропел голос, в котором звучал закаленный металл. — Берегись, адово отродье! А не то я от тебя сейчас и следа не оставлю!

Вот он, мой ангел-хранитель! Он согнул вилы в кольцо и швырнул их в демона. Рогатый гонец испуганно возопил и исчез, словно его и не было.

Господи, чего же я нажрался-то с этими ягодками, а?

— Только их сока, уверяю тебя — ответил прочитавший мои мысли ангел. — Я настоящий, Савл. Помни об этом.

Я лихорадочно соображал.

— О... прежде, чем уйдешь, не мог бы ты подойти вон к той яме?

— К сей яме? — Ангел наклонился, посмотрел вниз через край и крикнул (о счастье!): — Яга! Призови Господа, и он пошлет тебе ангела, коий станет охранять тебя! Я изгнал твоего демона, однако стоит мне покинуть тебя, и он вернется!

О нет, я не мог больше сидеть сложа руки. Прочь сомнения. Я заговорил нараспев:

О Фрейд прозорливый, любимец богов!На помощь тебя призываю!Тебе одному, толкователю снов,Больную сию поручаю!Ты вмиг разберешься (твой глаз — ватерпас,Твой нос — чудодейственный компас),Какой тут могучий психозов запасПлюс неполноценности комплекс.Твой дар — пусть мне будет порукою он —Несчастную вырвет из бездны.Изыди, величия мания, вон!Психоз депрессивный, исчезни!

Клянусь, по сей день я не знаю, откуда взялось это стихотворение. Понимаете, я вообще-то умею импровизировать, но для этого нужно соответствующее настроение и состояние. Ни того, ни другого в это мгновение не было — и вот на тебе!

А потом мне вспомнилось испытанное веками:

А бабуся всех умнее,Всех прекрасней и милее!

— Каюшь! — возопила в яме Яга. — Увы, душа моя! И жа што только и кому я мштила штолько лет! Жа обиды... а меня и не обижал никто. Каким же я была чудовишшем!

Ну вот. Результаты, что называется, налицо. Глубокие, кровоточащие раны оказались лишь мелкими царапинами. И что бы там про нее ни говорили люди — не имело значения. Она-то знала, что она хорошая.

Так.

А почему это мой ангел-хранитель на меня так смотрит? В смысле — удивленно.

Ладно, сейчас не до этого. Надо было думать о бабусе. Если сейчас не поддержать ее морально, она начнет вспоминать о проявленной в прошлом жестокости, и тогда все усилия по ориентации ее самооценки — насмарку.

Былое нельзя воротить, и печалиться не о чем.Но чашку разбитую склеить возможно вполне.Дурные поступки окупятся вдвое хорошими,Награда за них полагается тоже вдвойне.

— Но ешть надежда! — послышался радостный вопль из ямы. — Я могу кое-што компеншировать! Пушть я кого и погубила, я могу оказать помошшь ихним детишечкам! А уж ежели им захочетша меня поколотить, пушть колотят, лишь бы только шнова поверили, што ешть на швете добро, вот как!

Насчет поколотить — это мне не очень-то понравилось. Ну да ладно. Если такие мысли придавали ей силы — пускай. Уж лучше пусть представляет себя побитой, нежели пылает в огне самоуничижения. Может, доведется когда-нибудь снова проходить этими краями — погляжу, как идет процесс перевоспитания злодейки.

— Каюшь! — заорала Яга. — Гошподь милосердный, шпаши мою душу! Пошли мне какие хочешь ишпытания и муки. Только не оштавь меня!

Где-то вдалеке послышалось что-то вроде вопля ярости и негодования. Я огляделся, но никого, кроме ангела, не увидел.

А ангел улыбался, и притом довольно-таки ехидно.

— То, Савл, был глас ее демона-искусителя. Ты исцелил ее разум, а она спасла свою душу.

Я таращил на ангела глаза, не в силах вымолвить ни слова.

Потом я покачал головой. Если это сон, то я уже вполне вписался в рамки законов, этим сном управляющих.

— Это ладно, — кивнул я. — Но не лучше ли нам теперь поторопиться и спасти заодно ее жизнь?

— А стоит ли? Ибо чем дольше проживет она, тем скорее скатится обратно в бездну греха.

Я возмущенно воззрился на ангела, а тот даже не смотрел на меня — он обращался, по-моему, к воздуху по другую сторону от ямы. Я почувствовал, как покрываюсь гусиной кожей.

— Истинно говорю, ты прав, — сказал ангел не без сожаления. — Ежели Господь желал бы прибрать Ягу, нам ни за что не удалось бы спасти ее.

— Стало быть, раз мы можем ее спасти, — уточнил я, — ее время еще не настало.

Ангел устремил на меня изумленный взгляд.

— Ты прав, Савл. Как хорошо ты все усвоил!

Его похвала оставила меня равнодушным. На самом деле я это понял давным-давно.

— Ну и как же мы будем ее извлекать из-под земли?

— Испробуй стих, — посоветовал ангел.

— Чушь! — возмутился я. — Нельзя чего-то добиваться пустой болтовней!

— Чья бы корова мычала! — воскликнул ангел, спохватился и перешел на высокопарную речь: — Не ты ли водворил ее под землю?

Что тут ответишь. Я зыркнул на него. Всю жизнь ненавидел признавать чужую правоту.

Тем не менее ангел был прав. Я вздохнул и, наклонившись над ямой, изрек:

Как славно травка зеленеет,Сколь бесподобен вид окрест!Так пусть бабусей овладеетОхота к перемене мест!

И вот уже Баба-Яга стоит около ямы, изумленно оглядывается, но изумление ее тут же сменяется жутким страхом.

— Это... как же... Как ты это шотворил?

— Стихами, — нетерпеливо отозвался я. — Немножко переделанными классическими стихами. Погоди, ты что, разве не знакома с законами, правящими в вашей вселенной?

Она покачала головой, потом затрясла ею, все быстрее, быстрее — стала пятиться задом, заслоняться от меня руками.

— Я жнаю только жаконы добра и жла, и вше! Вот еще новости!

— А ты-то сама как чудеса творила?

— Да я-то... прошто говорила жаклинания, какие мне давал мой пове... ишкушитель.

Ясно. Зубрежка. Попугайское повторение. Совпадения и ассоциации. Она ничегошеньки не понимала в том что творит. Чего же удивляться тому, что она тут была мелкой бюрократической сошкой.

— Есть другие законы, — сказал я. Потом спохватился и добавил: — Но тебе они теперь ни к чему.

— Вот и шлавно. — Ведьма опустила руки. — Мне теперь нужна лишь правда Божия и вера в него.

Ни с того ни с сего Яга упала на колени и вцепилась костлявыми пальцами в мои джинсы.

— А ведь это ты, мил человек, вожвернул мне веру! Ты ижлечил душеньку мою от того жла, што в ней накопилошь, от которого она уже лопнуть была готова! Ты меня ошвободил, и теперь я могу поштрадать ж? правду и помогать ближним! Ой, ну как же я тебе благодарштвую-то, молодой чародей, и как же я тебя, мил человек, благошловляю. — Тут у нее опустились руки, и она сдавленным голосом пробормотала: — Ешли только тебе помогут благошловления такой ужасной грешницы...

Я очень обрадовался, когда старуха отцепилась. Понимаете, терпеть не могу, когда в меня вцепляются, — ну разве что кто-нибудь молоденький женского пола и с приятными формами. Да и то мне бывает не по себе. Пола ведьма была женского, но уж красавицей ее никак нельзя было назвать, к тому же она старилась буквально на глазах.

— «Твоя душа сияет ярче серебра», — подсказал мне ангел.

Я испуганно глянул на него. Комплименты — это одно дело, а чтобы вот так...