Тайна старой монеты

Поздно вечером Андрея разбудили и повезли в штаб. Декан факультета был мрачен, да и все «штабисты» составляли довольно зловещий фон. Тут же, примостившись на полу, сидел поникший Аксенов.

— Это правда? — сурово спросил декан, не утруждая себя подробными расспросами.

— Нет, — ответил Андрей и тут же понял, что попался: откуда ему знать, о чем его спрашивают. Но декана, по-видимому, устраивало такое поведение студента, оно позволяло поставить факт под сомнение, давало возможность не выносить сор из избы, уладить все в пределах факультета. Тем не менее он спросил:

— А вот Аксенов говорит, что слышал от тебя про Анашкина?

— Ничего подобного, — глядя прямо на Лешку, медленно процедил Андрей. — Я ничего не видел ...

— Ну хорошо, отвезите его в бригаду, — распорядился декан. — С Аксеновым мы разберемся.

В ту ночь Андрей не мог уснуть. Он понимал, что поступил нехорошо, подставив Лешку под удар. А как можно было поступить иначе? Сказать правду? Но ведь ему нужно еще четыре года учиться и смотреть в глаза преподавателям. Собственно, почему надо волноваться? Разве он уполномочивал Лешку писать в стенгазету? Вот пусть теперь расхлебывает! Андрей вспомнил, как смотрел на него Аксенов, когда он говорил декану, что не знает, и поежился, ему стало холодно. Натянув одеяло до подбородка, он долго смотрел в темноту.

Спустя некоторое время Андрею попалась биография Вольтера. Читая ее, он обрадовался: ему показалось, что великий француз подвел теоретическую базу под его поступок.

«Я друг истины, — писал Вольтер своему другу Д’Аламберу, — но терпеть не могу мученичества. Как только появится малейший признак опасности, пожалуйста, известите меня, чтобы я мог со своею обычною честностью и невинностью отказаться от этого сочинения».

— Ну, а ты как поступил бы на моем месте? — спросил он деда после того, как Александр Васильевич прослышал об этой истории и заставил рассказать ему все, что произошло на хлопке.

— «На моем месте, на моем месте», — проворчал Зарецкий. — Где оно, твое место? Нет его у тебя. Пока еще ты человек без места. — И, помолчав, добавил: — Я вообще не стал бы трепаться.

— Ага, попался! — обрадовался внук. — Вот ты себя и обозначил. Значит, я должен молчать, что видел подгулявшего преподавателя?

— А ты и так молчал, ведь только Аксенову сказал правду, причем на ушко. А когда прижали, у тебя сопли потекли, а мнишь себя героем.

«Да, сегодня, — думал, глядя на внука, Зарецкий, — Андрей уже не нападает и даже не защищается. Он просто говорит правду: не бил. Но это лишь половина правды, потому что Олег избит, а Андрей был там. Почему же вторую половину ему сказать не под силу? Он боится. Кого? Олега? Абсурд! Кого-нибудь другого? Не исключено. Главное — боится, трусит, а значит — если сейчас не сможет преодолеть страха, будет бояться всегда. Жизнь труса — будет его удел. Что может быть ужасней? Нет! Пока я жив, надо сделать все, чтобы не допустить этого...»

После того как они попрощались, Алексей Михайлович еще долго стоял, глядя на удалявшийся трамвай, в котором уехал Барабанов. Новость ошеломила его: в городе есть такая монета, а он ничего не знал. У кого же? Барабанов темнит, да и какой резон ему рассказывать. Сам, небось, нацелился. Может, деньги копит, чтоб купить. А знает ли хозяин монеты ее подлинную цену?

Представим себе, что рублевик у дилетанта, а не у настоящего коллекционера. О, тогда можно стать обладателем целого состояния! Но у кого она, эта монета? Решено: он возьмет отпуск и станет присматривать за Барабановым. Нет, не годится. Сразу высчитают. Кто еще знает о существовании монеты? Петрунин? А может, Зарецкий? Или Мезенцев? Носову вдруг показалось: Барабанов пожалел, что сказал. А раз пожалел — значит, боится конкурента. Значит, она не у него. Что касается Зарецкого, то можно попытаться проверить. Сейчас. Зачем откладывать? И он решительно направился к расположенному неподалеку книжному магазину.

...Нина сидела в кассе и вытирала слезы. Благо, покупателей сегодня мало, можно позволить себе такую роскошь, расслабиться, поплакать. Утром завмаг Судакова собрала всех и заявила: у нас, девочки, опять недостача — тысяча двести, придется снова скинуться. По кабинету прошел возмущенный ропот. На ваше усмотрение, пожала плечами Судакова, не хотите — я доложу в книготорг, пришлют ревизию, заведут уголовное дело, по судам затаскают, в дерьме обмажут, не отмоемся. На всю жизнь клеймо. Нина встала и сказала: пусть скидываются те, кто брал. Я платить не буду, до сих пор вся в долгах из-за ваших недостач. Тут поднялось такое! Продавщицы стали кричать все одновременно, а Галка Гольцева заявила: «А чем ты лучше нас? Может, ты из кассы и берешь, тебе сподручнее...»

Нина глянула в зеркальце, припудрила нос и увидела подходившего к кассовой стойке Носова.

— Здравствуйте, Ниночка, вы все хорошеете, — улыбнулся Носов. — Не девушка, а протуберанец, нужно через закопченное стекло смотреть, а то глазам больно. Три двадцать в отдел подписных изданий.

Нина поздоровалась, протянула чек.

— Как Андрюша поживает? Хорошо? Собираюсь к Александру Васильевичу, никак не выберусь.

— Спасибо, Алексей Михайлович. Все в порядке.

— Я волнуюсь: есть моя фамилия в числе приглашенных на свадьбу? — Носов взял чек, сдачу, подождал, пока Нина закончила расчет с несколькими покупателями. — Прекрасная пара будете. Подарок я уже приготовил.

Нина смущенно улыбнулась. Носов пошел в отдел подписных изданий, получил книгу и вернулся к кассе.

— Разменяйте мне рубль, Ниночка. Кстати, знаете, Ниночка, есть такой рубль на свете, который можно разменять не на мелочь, а на большие деньги. Андрюша вам не рассказывал? — заметив интерес, с которым его слушала девушка, сказал он. — Монете полтораста лет. Рубль Константина — называется.

— Нет, Андрей никогда не говорил мне о нем. Он вообще, по-моему, далек от этих увлечений.

— Правильно делает, — поддержал Носов. — У него есть более ценное богатство — молодость. Будьте здоровы, Ниночка. — Он приложил два пальца к шляпе, поклонился и направился к выходу. В дверях обернулся: — Подарок ждет.

В конце рабочего дня Нина зашла в подсобку переодеться и столкнулась в дверях с Гольцевой. Нина сняла халат, сбросила тапочки, надела туфли и плащ. Вынула из сумочки пудреницу. Молодость — богатство, сказал бы Носов. Когда она положила пудреницу в сумку, то заметила в ногах трехрублевую бумажку. Нагнулась, подняла ее и тоже бросила в открытую сумку. За тонкой перегородкой подсобки послышались приглушенные голоса, она оглянулась, и в этот момент в дверях появилась Судакова. Завмаг стояла подбоченясь, колола злым взглядом. Сзади толпились продавщицы.

— А ну-ка, девушки, — обратилась Судакова через плечо, — посмотрите, на месте ли деньги.

С готовностью протиснулась Гольцева, подошла к Нине, нагнулась.

— Нет. Здесь ничего нет! — торжествующе заявила она.

— Ну-ка, дай твою сумку. — Судакова протянула руку, но Нина инстинктивно отшатнулась. — Вы все свидетели, около туфель лежали три рубля. Номер мы записали. Какой номер, Гольцева?

Галка Гольцева с готовностью отозвалась.

— Давай сумку, — тихо сказала заведующая.

Нина, как во сне, протянула ей сумку. Судакова открыла ее, порылась и вытащила трехрублевку, внимательно осмотрела ее и высоко подняла над головой: — Вот она! Теперь ясно, почему у нас недостачи.

Нина оттолкнула кого-то стоявшего на пути и, вся в слезах, выбежала из подсобки.

Сегодня по плану был хозяйственный день. Занятия в институте начинались со второй пары второй смены, и поэтому первая половина дня посвящалась хозяйственным вопросам. С тех пор как внезапно от инфаркта умерла жена и Александр Васильевич остался вдвоем с внуком, он тщательно планировал этот новый для него вид деятельности — ведение домашнего хозяйства, опасаясь что-нибудь упустить. Сегодня он наметил сдать в химчистку костюмы и сделать заявку в прачечную. Он твердо решил для себя, что ему непременно нужно повидаться со следователем, который вел дело Андрея, но намеревался сделать это после химчистки, дабы не нарушать заведенного порядка.

Войдя в кабинет Туйчиева, Александр Васильевич поздоровался и положил перед следователем свою визитную карточку. Витиеватая вязь текста — Зарецкий Александр Васильевич, доктор исторических наук, профессор.

— Очень приятно, — улыбнулся следователь, взглянув на карточку, и тоже представился: — Туйчиев Арслан Курбанович, майор милиции. Насколько я понимаю, Андрей Зарецкий — ваш внук?

— Совершенно верно, — сказал профессор, — это мой внук. — Он сделал небольшую паузу. — Причем, единственный... — Александр Васильевич почувствовал, как комок застрял у него в горле, и он почему-то вдруг плохо стал видеть. Сняв очки, протер их белоснежным платком, снова надел, пояснил: — Не просто единственный внук, а единственный родной мне человек на всем белом свете.

Арслан мучительно переживал подобного рода визиты. Понимая состояние родственников, он никак не мог внушить им мысль, что его не надо заверять, какой хороший человек подследственный. Ведь долг следователя выяснить истину, его обязанность собирать доказательства, в равной степени обвиняющие и оправдывающие, и, только оценив их все в совокупности, делать определенные выводы. Мучительны для него такие визиты были и потому, что он тотчас вспоминал дело Сбродова. Это было его первое дело. Оно вернулось на доследование спустя полтора года после приговора суда. Узнав, что Сбродов этапирован в городскую тюрьму, к Арслану пришла его мать и попросила разрешить ей свидание с сыном. И хотя этот визит не мог повлиять на следствие, Арслан отказал ей тогда, да еще вспомнил латинское изречение: «Закон суров, но это закон». «Никаких эмоций», — таков был девиз начинающего следователя Туйчиева. Потом он узнал, что мать Сбродова, так и не увидев сына, скончалась: она была безнадежно больна. Жгучий стыд, который он пережил, узнав об этом, до сих пор не дает ему покоя.

— Я слушаю вас, Александр Васильевич, — прервал молчание Туйчиев.

Зарецкий внимательно посмотрел на него и горько усмехнулся:

— К сожалению, я ничего не могу сообщить вам по делу, кроме моей глубочайшей убежденности в абсолютной невиновности Андрея.

— В отличие от вас, мне для такой убежденности нужны конкретные факты, а они, увы, как раз свидетельствуют против вашего внука.

— Да поймите же, Андрей этого не делал... Ведь с Олегом они дружат со школьной скамьи.

— Разве между друзьями не возникают раздоры?

— Конечно... Могут возникнуть... Но, понимаете, не мог Андрей избить Олега хотя бы потому, что физически не в состоянии этого сделать.

— Александр Васильевич, согласитесь, наш разговор беспредметен. Во-первых, вашему внуку пока обвинение не предъявлено и следствие не закончено... Ваш внук пока лишь подозреваемый. Во-вторых, вы как ученый прекрасно понимаете: без доказательств делать выводы весьма опасное занятие. Разве в науке не так?

— Вы правы, вы совершенно правы. Между ученым и следователем есть немало общего, и прежде всего то, что они ищут истину. Конечно, нужны факты, это бесспорно. Ну что ж, — Зарецкий решительно поднялся, — обещаю вам: необходимые факты я представлю.

— Если они окажутся добытыми законным путем, — улыбнулся Арслан, — буду вам весьма признателен, ибо вы поможете следствию.

Из рукописи профессора Зарецкого А. В.

Бал разгорался, блестящий, роскошный. Нарядная и оживленная толпа заполнила громадный зал в старом особняке графа Балашова. Он медленно пробирался сквозь нескончаемое море лиц, обнаженных плеч, драгоценных камней и кружев. Статный, румяный, в великолепном красном мундире, с гордой осанкой, он шел, провожаемый восхищенными взглядами не только женщин, но и мужчин.

Хозяйка салона — Екатерина Алексеевна Балашова, маленькая блондинка с живым умным лицом, порхала среди гостей, создавая уютные группки собеседников, объединяя одних, разъединяя других. Она умело устраивала все так, чтобы каждый из гостей как бы случайно оказывался там, где ему должно быть интересно.

Екатерина Алексеевна обрадованно помахала рукой и подошла к графу.

— Граф, это правда? Весь Петербург говорит... мон ами, вы в самом деле пустили по миру свое состояние, отдали землю крестьянам?

— Ну, коли весь Петербург говорит, — целуя ей руку, ответил он, — то, разумеется, неправда.

— Вы как-то говорили о своем намерении, но то были слова. А сейчас нам показывают пример...

— Еще древние говорили: «Слова учат, примеры — ведут». Впрочем, я сомневаюсь, чтобы кто-нибудь из ваших сегодняшних гостей пошел по столь скользкому пути...

— ...Рискуя навлечь на себя гнев государя, — закончила графиня его мысль. — Вы правы, граф. Среди этой блестящей публики не найдется безумцев. Вы мой партнер по висту, не забудьте, — заключила графиня и отошла.

— Граф, вы сегодня похожи на полководца перед решающим сражением.

Он оглянулся. Великая княгиня в упор неулыбчиво смотрела на него большими зелеными глазами. Сиреневое платье плотно облегало ее некогда безупречную, а теперь начинающую тяжелеть фигуру. Он подошел и поклонился.

— Вы хотите что-то сказать? — В ее голосе, внешне бесстрастном, он услышал насмешку и решил ударить первым.

— Поздравьте меня, ваша светлость, я женюсь... — тихо сказал он по-французски.

— Иначе и быть не могло. — Ни один мускул не дрогнул на ее лице. — Благородное положение обязывает. Так, кажется, звучит пословица? Графиня! — позвала она порхавшую неподалеку Балашову. — Будьте так любезны, объявите о предстоящей свадьбе вашего друга, — великая княгиня показала глазами на графа, — и Юлии Вересаевой.

— Это... шутка? — неуверенно спросила Екатерина Алексеевна.

Великая княгиня не удостоила ее ответом: неужели она должна повторять?

Объявленная изумленной графиней новость произвела сенсацию среди замужних дам и гул разочарования среди барышень на выданье. Красавец-кавалергард — главный выигрыш в лотерее придворных женихов — достался Юлии Вересаевой, далеко не самой привлекательной и гораздо менее ловкой, чем другие.

Когда схлынула волна недоумения и поздравлений, он решил удалиться, но великая княгиня задержала его.

— Я знаю, граф, что верная служба его величеству государю императору является главной целью вашей жизни...

— Она требует от меня всего рвения и разумения, к коему я способен, — поклонился он.

— Вы слишком бегло говорите по-французски, дорогой граф, чтобы оставаться здесь. Великий князь долго думал, как лучше устроить ваше будущее, и доложил государю свое мнение. — Она помолчала, любуясь впечатлением, которое произвели ее слова, потом добавила: — Поздравляю вас еще раз — вы назначены вице-консулом в Марсель. Не сомневаюсь, что там оценят и ваше рвение, и ваше произношение.

— Милость государя императора и вашего высочества слишком необъятна, чтоб я смог отблагодарить за нее. — Он не слышал и не понимал, что говорит. Сейчас лишь одна мысль владела им: заставляют оставить родину.

— Вы добры, граф, и полны честных намерений. Бог, несомненно, просветит вас об истинном благе России. — Голос великой княгини шел откуда-то издалека. — Зная вашу любовь к нумизматике, позвольте преподнести вам памятный презент... — Она протянула коробочку, открыв которую, он изумился: на бархатной подушечке лежал рубль Константина.

— Я польщен вашим благодеянием... Позвольте удалиться.

— Прощайте, граф... — Она протянула руку, он припал к ней губами. — Я вас люблю и буду помнить, хотя вы этого и не заслуживаете.

Глава вторая

Любовь к внуку вобрала в себя и любовь к погибшему в автомобильной катастрофе сыну (вместе с ним погибла и мать Андрея), и любовь к умершей пятнадцать лет назад жене. Зарецкий испытывал к внуку не просто сильную любовь. Ведь и у безмерной любви нет единицы измерения. Разве можно горячую любовь измерить в градусах? Абсурд! Когда говорят, что сына любят иначе, чем жену, а женщину не так, как мать, то это вовсе не мера любви, не разные ее уровни, а разные оттенки. Сама любовь безмерна. Значит ли это, что во имя любви можно совершить дурной поступок? Нет, разумеется. Подлинная любовь не может толкнуть на безнравственный поступок. Так всегда думал Александр Васильевич. Но сейчас его теория терпела крах: он поймал себя на мысли, что ради Андрея готов на все. Его Андрей на скамье подсудимых: такое представить себе он был не в силах.

Внезапно пришедшая мысль выбросила Александра Васильевича из кресла, как из катапульты. Теперь он знал, что делать. Зарецкий быстро вошел в комнату внука, взял с письменного стола магнитофон, подсоединил его к телефонному аппарату, посмотрел на часы: «Наверное уже дома», — решил он, включил кнопку записи и набрал номер.

— Алло, — раздался в трубке голос Олега.

— Здравствуй, Олег, это Александр Васильевич.

— Здравствуйте... — По всему чувствовалось, что Олег никак не ожидал этого звонка и растерялся.

— Скажи мне, Олег, разве вы не друзья с Андреем?

— Были друзья, — помолчав, ответил Олег.

— Ты хочешь сказать, были до этого прискорбного случая, когда у вас с Андреем произошла драка? — решил уточнить Александр Васильевич.

— При чем здесь драка... — раздраженно произнес Олег. Он не закончил свою мысль и замолчал.

— Кстати, о драке. У тебя разряд по боксу?

— Первый.

— Как же так получилось, что хилый и слабый Андрей смог одолеть тебя?

— Меня одолеть? — возмутился Олег. — Да что вы, Александр Васильевич! Я же его одним ударом...

— Так почему же ты утверждаешь, что Андрей избил тебя?

— Понимаете, — произнес Олег и на этот раз надолго замолчал.

Поняв, что Олег больше ничего не скажет, Александр Васильевич попрощался с ним, предварительно спросив служебный телефон матери.

Александр Васильевич несколько раз прослушал сделанную запись телефонного разговора.

— Вот вам и доказательство, уважаемый товарищ следователь, — галантно поклонившись, обратился он к воображаемому Туйчиеву. — Надеюсь, теперь вы убеждены, что Андрея оговорили, я в этом никогда не сомневался. А теперь перейдем к следующему этапу. — Он набрал номер телефона аптеки, где работала мать Олега, и попросил пригласить ее.

— Добрый день, Анна Федоровна, Зарецкий беспокоит.