Иль Фарг. Невестка Эмира

Я впервые вышла во двор его дома. Со мной случилась какая-то метаморфоза после этого поцелуя. Она была едва заметной, и я не сразу поняла, что произошло… но внутри меня исчез дикий ужас. Как будто мне удалось прикоснуться к страшному смертельно опасному хищнику и понять, что меня не сожрали за это и даже не укусили. А сам хищник отступил назад… То ли перед новым прыжком, то ли решил повременить с расправой. И это не случайность. С Ханом нет никаких случайностей. Он приказал отвезти меня домой, а сам так и не появился.

Вышла на улицу и вдруг поняла, что больше не испытываю адской дрожи во всем теле от одной мысли, что столкнусь с ним. Ведь наши столкновения неизбежны, и мне теперь никуда от него не деться.

У. Соболева. «Невеста для Хана»

Сволочь. Из-за квартиры. Трезвый вроде и доволен. Улыбается. Вышел в засаленной майке и мятых шортах. Из квартиры несет рыбой, пивом и чем-то жареным. Почему-то захотелось, чтоб его сожительница была дома. Никогда взгляд отчима не нравился. Казалось, он мне под одежду забирается и по телу мерзко шарит.

– Маруся как раз в командировке. Проходи. У меня колбаска, сырок имеются. Голодная?

Я вошла и к стене прижалась, не решилась на кухню пройти. Отчим оживился. На пузе из-под шорт пупок выглядывает и редкие волосинки. Затошнило слегка от гадливости.

– Павел Антонович…

– Ну что ты вечно так официально. Я для тебя всегда могу быть папой.

От этого слова его голосом передернуло.

– Я… ненадолго. Я попросить хотела. Мне деньги срочно нужны. Мама… она в СИЗО сейчас. Ударила одного мажора… он ко мне приставал. В общем, там заплатить надо. Деньги большие. Мне бы квартиру продать…

Приподнял небольшие бровки-запятые.

– Что значит – продать?

– Деньги нужны. Срочно. Я потом вам верну вашу долю. Честно. Я работать пошла.

Осмотрел меня с ног до головы и причмокнул языком. Скорее, невольно.

– Нууу, зачем продавать? У меня есть кое-какие сбережения. Мы можем договориться, цыпленок. Будь поласковей с папочкой, и я решу все твои проблемы. Давно надо было ко мне прийти. Я бы и обласкал, и обогрел.

Протянул лапу и хотел за грудь схватить, но я увернулась и оттолкнула его так, что пузо между майкой и шортами затряслось, как холодец. Лицо отчима побагровело от злости.

– Сучкааа мелкая. На хер пойдешь из квартиры моей. Голая. Манатки все тоже мои. Ничего там твоего нет. И мать твоя вот у меня где! – показал кулак, – Я ее засажу так, что она лет десять там просидит! Побои, снятые, в суд принесу, и ни один адвокат не отмажет! Она и меня когда-то… и матом, и сковородкой! Сучка бешеная, вот кто она!

Только сейчас рассмотрела под глазом Павла большой синяк.

– Заходил к ней недавно. По-доброму хотел, по старой дружбе. Цветы даже принес. Так она меня… гадина!

Я уже бежала вниз по лестнице, сломя голову. Выскочила во двор. Втянула полной грудью майский воздух. Негде мне денег взять. Не смогу я маме помочь. И отчим, когда одна буду, все что угодно придумает и без квартиры оставит.

Вернулась обратно к отделению и села на скамейку. Не уйду, пока с мамой увидеться не дадут. Глаза от слез опухли. Не вижу почти ничего.

– Чего плачешь, красавица?

Подняла голову и увидела его. Наверное, это была сама судьба. Рамиль спас меня. А я… а я влюбилась в него с первого взгляда. В таких влюбляются безоговорочно и сразу. В его бархатные глаза, в его черные кудри и накачанное тело.

Он оплатил за маму проклятые пять тысяч, а я была готова ради него на что угодно. Рамиль ибн Бей. Двадцати двухлетний студент юрфака. Высокий, статный и красивый, как бог. НЕ мужчина, а мечта. Когда я его увидела, у меня сердце остановилось, а когда он предложил мне помочь и вот так просто отсчитал из своего кошелька пять тысяч, у меня ноги подкосились.

Я слышала его разговор со следаком и слышала, как тот лебезил и пресмыкался перед ним. Потом, когда Рамиль уже ждал меня внизу, а я оформляла какие-то бумаги перед освобождением мамы, я услыхала, о чем говорили Рыбин и Коновалов. Прокурор и следователь.

– Это сын арабского эмира Али Ахмада Мухаммада ибн Бея. Согласно киваешь и со всем соглашаешься, у нас почти весь город его отцу принадлежит.

Все было как в сказке. После ужасной жизни впроголодь, после того, как мы вместе с мамой боролись за каждый вздох моей сестры, у меня появился свет в окошке. Мой Рамиль. Сказочный принц…

Но ведь сказки придумали люди… а чаще всего эти самые сказки были написаны когда-то, как самые нелепые бредни или ужасы.

Но я была слишком счастлива, чтобы думать о чем-то или о ком-то кроме Рамиля. Я мечтала о нем, я бредила им, я хотела его до трясучки во всем теле, но мой принц был честным и правильным. Он пришел к моей матери и попросил моей руки.

Мамочка, моя любимая мамочка, как же легко мы все купились на эту красивую картинку, как ты радовалась за меня, как собирала мне сумку в дорогу и как покупала за сданные в ломбард кольца свадебное платье, потому что негоже от зятя на платье деньги брать.

Моя глупая и добрая мамочка… и я тоже глупая.

Мы расписались в ЗАГСе. Свадьба была красивая. Я о такой и не мечтала. Много гостей, ресторан.

* * *

Я хотел трахаться, хотел загнать свой член в узкую дырку между ягодиц своей лучшей сучки, а точнее, одной из своих шлюх-содержанок, которую держал вместе с четырьмя остальными в одной из купленных фешенебельных квартир на последнем этаже небоскреба. Приезжал туда, когда мошонка наполнялась спермой, и я точно знал, что не смогу кончить ни с кем другим.

У меня специфические пристрастия в сексе. У меня нет обычных любовниц, случайных подружек или проституток на одну ночь.

Оксана. Она из Украины. Эскортница, которую я выкупил в дешевом борделе в Египте и привез в Эмираты. Лично для себя. Лично для удовлетворения моей похоти.

Я содержал ее и остальных уже более трех лет.

Только Оксана, Окси, как я ее называл, могла удовлетворить мои чудовищные потребности. Чудовищные, потому что… много лет назад из меня сделали не мужчину, а урода, и я не мог кончить как обычный, нормальный человек. Я давно перестал считать себя человеком. Все человеческое из меня выжгли мои враги. Те, кому я поклялся отомстить на крови своих близких. Когда еще был никем… когда еще не знал, чей я племянник и куда увезут меня после того, как…

Мой член превратили в испещрённый жгутами-шрамами шланг, с узлами и выпирающими болезненными буграми. И я помнил, как ОНИ это сделали. Помнил слишком хорошо, так хорошо, что видел это почти каждую ночь во сне.

– Сделаем его евнухом, отрежем член этого пацана! – орал русский командир и заливал глотку водкой с горла бутылки.

– Не надо, Зимин. Мы не они. Мы не звери!

– Звери! Ты видел, что их боевики сделали с нашими заложниками? Что сделали с детьми?

– Но это же подросток, Вован! Это же совсем пацан! Он плачет от боли и ужаса! Давай его отпустим. Разве мы воюем с детьми?

– Вырастет и станет таким же! Они с рождения террористы! Они сожгли живьем женщин и детей! Он из их аула! Может, среди них была его родня! Давай, Серый! Держи ублюдка, я прижгу ему яйца! Оставлю его без хозяйства, чтобы не плодил подобных себе. Это гуманно. Стерилизация диких зверей! Чтоб не размножались! Ладно… отрезать не будем. Слегка поджарим. Если у тебя слабые нервы, Колян, свали и не отсвечивай!

И они жгли мой член. Я орал, терял сознание от боли, а они жгли, корежили мое естество, превращая в месиво из волдырей и ран. Им показалось, что этого мало, и теперь нужно стерилизовать меня, но им помешали. Поэтому стерилизовать до конца не вышло.

Потом… я буду долго орать прежде, чем помочиться, а мочился я неделями с кровью. Потом… потом я поклянусь самому аду, что найду даже псину, живущую в доме ублюдка-палача, и сниму с нее кожу живьем. Потому что они сожгли мой аул. Сожгли мою старшую сестру, изнасиловали младшую, убили племянников и двоюродных братьев. Потому что они оставили деревню, полную трупов. Деревню, которая не имела ни малейшего отношения к терроризму.

Спустя время я обнаружу, что эрекция доставляет мне адскую боль, а оргазм… только оргазм приносит облегчение, но достичь его настолько сложно, что кажется, мой член нужно стереть в мясо, чтобы он наконец-то мог прыснуть спермой, и я наконец-то перестал корчиться от боли. Возбуждение всегда было сопряжено с адскими страданиями. Чем сильнее каменеет член, тем яростнее болят узлы, тем сильнее ноют шрамы и нервные окончания.

Утоляла мою похоть до конца только Окси.

Остальные не выдерживали. Они рыдали и бежали из моей постели, они орали только от одного вида моего изуродованного члена, лишенного одного яйца и разбухшего от шрамов до огромных размеров. И этот размер я вгонял во все их отверстия, чтобы кончить, там должно быть узко и сухо, чтоб мне было тесно. Мне не нужна была их смазка и их оргазмы. По крайней мере физически это не имело никакого значения, и даже мешало моему удовольствию.

И если они кричат и извиваются, то мне приятнее, и я быстрее кончу. Нет, Я никого не насиловал. Я платил им, чтобы они меня удовлетворяли. Все по-честному. Но некоторые не могли даже за хорошую плату. И я их в этом не винил. Я бы и сам с собой вряд ли смог.

Потом я стал завязывать им глаза, чтобы они не видели мой член. Тогда они не орали и не пугались до обморока, а я мог беспрепятственно их трахать.

Над моим членом часто работали все мои пятеро шлюх, но кончал я только с Окси. Остальные стояли с открытыми ртами и ждали мою сперму на своих языках. За это им платили.

Когда-нибудь я найду того Зимина… найду и уничтожу всю его семью. Превращу в ад его гребаную жизнь. Я никогда не забуду, что они со мной сделали. Да и как, б*ядь, забыть? Мое лицо, мое тело, моя спина и мой член разукрашены шрамами от порки и ожогов, от порезов ножом и круглых ран от потушенных сигарет.

«Мой сын красив, как сам пророк Мухаммад. Мой сын великолепный лев, он самый прекрасный из всех мужчин. Мой младший сын Али Ахмад. Посмотрите на его глаза. Сам бархат ночи позавидует этим глазам, а эти ресницы. Любая красавица умрет от зависти. И этот румянец на смуглой коже. Мой сын красавец».

Так говорила моя мать… раньше. Сейчас назвать меня красавцем никто не смог бы, и я знал, что я чудовище. И срать хотел на это. Чем больше меня боялись, тем сильнее я кайфовал. Пусть боятся. Мне нравится, когда люди смотрят на меня и трясутся от ужаса.

Придет день, когда от ужаса задрожит мой враг и вся его семья.

Я приехал к Окси, которая встретила меня с распростертыми объятиями.

Светловолосая, пухлая, с чуть коротковатыми белоснежными ногами и большой грудью. Не совсем мой вкус, но она знает, как унять моего зверя, как утолить мой страшный голод.

Всегда благоухающая разодетая Окси. Даже сейчас под ее парчовым розовым халатиком голое холенное тело, а на маленьких ступнях тапочки с помпонами на высоком каблуке. Для меня не имело значения, во что она одета. Я трахал их голыми.

И, конечно, знал, что она заносчивая стерва и воображает, что представляет из себя нечто большее, чем бритая п*зда на ножках, а другие девушки это терпят, но ничего, за это каждый раз, когда я ее трахаю, она плачет и кусает до крови свои губы. Так что наказание неизбежно, малышка Окси. За все в этой жизни приходится платить. Особенно за золото и бриллианты на твоем теле, дорогую тачку и тряпки от знаменитых кутюрье.

Сегодня я хотел только ее. Остальные могли не выходить ко мне. И если я не звал, они сидели по своим комнатам.

– Стала раком, голову в пол.

– Да, мой господин… может, я вначале…

– Раком! Сейчас!

И дернул змейку на штанах вниз, высвобождая взбухший буграми член. Пульсирующий от боли и похоти. Я был очень зол. Полчаса назад мой сын сообщил мне, что женился на русской и везет ее к нам домой.

Глава 3

Он привез меня в какой-то дом, поблизости больше ни души. Вокруг лес или парк, я не успела рассмотреть. В голову лезут самые страшные мысли. И мне кажется, что живой я оттуда не вернусь. Ведь говорят, что у известных и богатых людей свои способы пощекотать себе нервы, и этот азиат вполне может оказаться маньяком-психопатом.

Не зря говорят, что жилище напоминает своего хозяина. Снаружи небольшое двухэтажное здание казалось прекрасным невероятным загородным домиком, облицованным белоснежным мрамором, с такой же белоснежной крышей. Никогда в жизни не видела белой крыши… Как будто весь дом покрыт морозным узором или снегом. И несмотря на весь ужас происходящего я не могла не восхититься… но это был лишь фасад. Вскоре мне открылась и боковая часть… резко контрастирующая с высоким забором и главным входом. Недостроенное, скорее, полуразрушенное строение, серое, вывернутое нутром наружу, пугало своей холодной сердцевиной. Здесь явно никто не жил, а строительство забросили уже очень давно. Мне были видны горы материала, накрытые контейнеры с кирпичом, пустые глазницы незастекленных проемов для окон.

У. Соболева. «Падение Хана»

Когда я вошел в нее сзади, она была влажной. Моя покорная сучка ждала меня и уже возбудилась. Ворвался в ее тело глубоко по самые яйца, схватил за волосы и начал погружаться сильно и очень глубоко. Я знал, что она привыкла, а также знал, что она владеет своими мышцами и может сдавливать мой член все сильнее. Особенно это ощущается при анальном сексе. Искусная любовница, за годы службы мне научилась доставлять удовольствие и владеть своим роскошным телом.

Застонала и задергала бедрами. Ей нравится, я знал это. Она любила боль и удовольствие, и именно поэтому мне нравилось ее трахать. Она отвечала моим пристрастиям, она приносила мне радость соития без осознания, что я кого-то калечу. Гораздо приятнее трахать не стонущее и плачущее бревно, а горячую сучку, которая подмахивает задницей и регулярно проводит операцию по гименопластике. Она единственная смотрела на мой член и не дергалась от ужаса. Она любовно сосала его и гладила. И я не видел в ее глазах страха и отвращения.

Схватил ее за волосы, приподнял и, не выходя из лона, повел к столу, опрокинул на него лицом, задирая ногу на столешницу, и вошел снова. Мне видно, как моя жуткая плоть входит в ее тело. Я стонал, засаживая ей глубже и сильнее, засаживая так сильно, что стол под нами трясся и дрожал. Нежным я никогда не был. Нежность вызывала во мне тошноту.

От нарастающего возбуждения болит каждая вена, болят нервные окончания, и мне хочется выть и причинять боль той, кого я трахаю. Она знает об этом, и она будет терпеть.

Стиснул ее грудь, сдавил соски и, удерживая их, вдирался все быстрее. Насаживая ее на себя именно притягиванием за грудь, покручивая кончики, сдавливая их так, чтоб она вскрикивала от каждого щипка. Повизгивает от боли, дёргается, сжимается. Заводит меня сильнее. Мне нравится, что ей больно, и нравится, что ее влагалище мокреет. Там узко даже когда влажно. Не так, как мне хотелось бы, но узко. Уже, чем у кого-либо еще.

– Сильнее, мой господин… я так хочу тебя, Али. Хочу тебя… хочуууу. Причини мне боль, разорви меня.

Она хотела, это правда. Она действительно меня хотела. И называла первым именем. Которое можно было произносить только таким грязным шлюшкам, как Окси. Ахмадом меня называла мать, сестры, братья, жены и все те, кого я уважал. Для шлюх и низости я Али или Эмир.

Ударами по ягодицам так, чтоб они тряслись и смыкались вокруг члена. Увесистыми шлепками так, чтоб оставались следы от ладони. Мне мало. Разрядки нет. Боль усиливается, возбуждение растет. Оргазм не маячит. А я должен кончить. Срочно и немедленно.

Теперь в другую дырку. Раздвинул полушария и резко вошел между ягодицами, силой растягивая анус. Расслабилась, впустила. Подготовленная сучка. Предвидела, что возьмет и туда.

Но орет. Знает, что мне это нравится. Знает, что я схожу с ума, когда она вот так кричит и дергается, когда извивается и кусает губы. Жестко, яростно, быстро.

Просунул руку между ее ног и ввел пальцы во влагалище, а потом ударил по промежности, цепляя клитор. Легкими шлепками по нему. Девка орет сильнее, громче, сдавил бугорок, покрутил между большим и указательным за самый кончик. И когда она кончает, ее задница сжимает мой член так сильно, что я стону уже в голос вместе с ней. Схватил за горло обеими руками слегка сжимая, врываясь все сильнее. Бьюсь пахом о ее зад. Пальцы ей в рот, по самую глотку, чтоб давилась. А она давится и кончает снова, кусает фаланги и воет. Ее ягодицы красные от ударов, спина покрыта каплями пота.

Выдернул из ее ануса налитый болью член и тут же затолкал в глотку, спуская с диким воплем, закатив глаза, кончая ей в горло.

Отшвырнул в сторону, бросил коробку с украшениями на голую грудь.

– Алмазы из Африки. Продай или носи сама.

– Мой господин… – она хрипит и все еще глотает мою сперму, тянется за моими ногами, целует штанины. – Мой господин отужинает со мной?

Навязчивость злит. Обычно она молчит и не бесит.

– Нет. Я не в ресторан пришел.

* * *

На встречу с сыном ехал уже более спокойный. Приедет, встретит его вместе с этой… Даст ей денег, и на этом проклятый брак будет окончен. Нашел, на ком жениться. Вопреки моей воле.

Глава 4

Смотрел на ее страдания и сам подыхал от боли, сжимал руки в кулаки и не представлял себе, как сможет потом вынести ее тело… как сможет дать ей умереть.

Много раз думал о том, как сделает это, представлял себе, как уничтожает это исчадие ада, и потом так же представлял, как она открывает глаза, как тянет к нему руки. И там, в этой комнате он смотрел в ее наполненные слезами голубые глаза и тонул в них, погружался целиком в эту бездну и не мог сопротивляться.

Эти струящиеся хрустальные капли, эти дрожащие розовые губы, эти мокрые белые щеки. Как она молит, как изгибает свою тонкую шею, как тянется к нему.

У. Соболева. «Падение Хана»

Ахмад Мухаммад ибн Бей испытывал ко мне какую-то противоестественную бешеную ненависть, вперемешку с этим невыносимым выражением похоти на дне его черных огромных глаз. И я понятия не имела, за что… чем я заслужила такую жуткую участь, и почему именно он отобрал у меня счастье. За что? Зачем я ему?

Когда где-то за дверью объявили:

«Эмир пожаловал»

Я вся снова заледенела от ужаса, а надежда, что Рамиль возразит своему монстру-отцу, исчезла, едва я взглянула в испуганные и жалкие глаза своего жениха еще там, когда Ахмад объявил, что никакой свадьбы не будет.

– Пошел вон, не путайся под ногами! – рявкнул он тогда сыну, и тот трусливо ретировался, уступая более сильному противнику.

Голос Ахмада прозвучал настолько отчужденно, настолько холодно, что мне показалось, я сейчас упаду в обморок от одного его звука. Никто и никогда не пугал меня настолько сильно, как этот человек, которого и человеком язык назвать не поворачивался.

Эмир вошел в спальню и занял собой все пространство комнаты. Огромный, высокий, худощавый и в тот же момент настолько сильный, что каждая его мышца прорисовывается под черным лонгсливом с воротником под горло. Сколько ему лет? Он выглядел достаточно молодо… Лет тридцать пять или тридцать шесть. Красивый до боли в глазах и в тот же момент совершенно изуродованный с левой части лица грубым шрамом от ожога. Я вздрогнула, увидев этот шрам, но не от жалости, а от суеверного ужаса, потому что он пугал меня, как самое страшное и ненасытное чудовище из адских кошмаров, и это чудовище пришло ко мне в спальню, чтобы уничтожить и разодрать на части.

Эмир двигался, как большая пантера. Играючи мышцами, пружинисто и хищно. Когда он приблизился ко мне, я шумно выдохнула, и мне показалось, что из моего рта пошел пар – настолько рядом с ним стало холодно и опасно.