О дьяволе и бродячих псах

Вежливый стук в комнату прервал процесс самолюбования:

— Я извиняюсь, но нам пора выдвигаться.

Нина вышла на голос Люциуса, немного усовестившись в том, что заставила его ждать. Он нервно поглядывал на часы и определенно не походил на человека, которому предстояло блистать на сцене. И без того уже бледное лицо казалось совсем призрачным, под глазами залегли черные круги, усугубляя болезненный вид, а потухший взгляд добавлял годы. Но даже страдальчески осунувшиеся черты сохраняли в Люциусе привлекательного брюнета. Пусть теперь привлекательность эту и можно было описать, скорее, как «своеобразную».

Во дворе у машины собралась компания попутчиков. Джеймс курил, придерживая переднюю пассажирскую дверь. Рядом дымил Грейсон, вступив в негромкую дискуссию с Ричардом, — судя по неприязненным лицам, разговор не шел. Агнес осталась дома со словами: «Я эту клоунаду уже пятьсот раз видела, и вообще у меня сейчас «Рокки» начнется, катитесь». Эстель деликатно сослалась на нехватку мест в машине, а затем нашла какие-то дела. Нельзя было сказать, что Нина прониклась к тетушкам огромным доверием, но малознакомое мужское общество не внушало его от слова совсем.

— Посадить меня за руль — прямо-таки оскорбление. — Проворчал Люциус, усаживаясь в машину. — Я творец, а не водитель.

— Брюзжишь, как старая бабка. — Джеймс отправил остаток сигареты в ближайший кустарник и устроился на заготовленном месте.

Нине предстояло разделить поездку с Грейсоном и Ричи. Восторгов необходимость не вызывала. Повозившись с магнитофоном, Джеймс запустил кассету из ассортимента бардачка. Салон наполнил ревущий рок. Удивительно, как человек накануне прикипевший к фортепиано мог испытывать наслаждение от сумасшедших басов, что нещадно долбили по ушам, словно железным молотом. Уже на середине пути Нина почувствовала, как несуразные гитарные запилы прессом сдавливают голову.

— Ричи, подвинься, — скрипя кожаной курткой, заерзал Грей, — видишь, места мало.

— Просто кто-то занял слишком много справа, — отмахнулся тот, не отрывая тоскливого взгляда от лесных пейзажей за окном.

Его важный вид, осанка, снисходительный тон — все в Ричарде возмущало Нину. От одежды из гладких тканей в лучших традициях классики до золотистых глаз с недобрым блеском.

— Кто-то слева две недели не высовывался так, может, и сейчас соизволит помолчать? — Как можно сдержаннее ответила она. Осадить Ричарда стало делом чести.

— Sei divertente3. — С уничижающим ехидством произнес он. — Но раз уж сама Нина попросила…

— Тебе в утренний кофе нагадили, что ты ведешь себя как придурок? — Нина не на шутку вспылила, начав терять над собой контроль. Наигранные интонации Ричарда резали по ушам похлеще музыки Джеймса.

— Точнее и не скажешь, — поддержал Грей.

— Встал на сторону девки, чего от тебя еще можно было ожидать? — ощетинился Ричи.

Оба как будто только и ждали момента сцепиться языками. В посыпавшихся ругательствах зазвучали слова, значение которых Нина предпочла бы даже не знать. Она беспомощно отвратила взор на зеркало и встретилась с гневными глазами Люциуса. Его пальцы стиснули руль, да так крепко, что руки вздулись голубыми узорами вен. Одновременно на иллюзиониста навалились собственные волнения, потоки ругани и музыка, которая, пожалуй, могла ублажить слух самого сатаны. Убери хотя бы одно из составляющих уравнения, и справиться с остальными стало бы проще, — Люциус то ли прочитав мысли Нины, то ли основательно утомившись от шума, опустил окно, вынул из магнитолы кассету и со всей ненавистью вышвырнул за борт.

— Твою мать! — Джеймс закричал благим матом. — Черт, Люк, совсем с башкой не дружишь? — он постоянно оглядывался назад, будто эту дьявольскую песнь еще можно было спасти.

Но тишина стала бы роскошью.

— Я считаю, что кое-кому здесь делать нечего! — негодовал Ричард. — Или, раз уж на то пошло, давайте всех подряд посвящать в нашу жизнь. Оно ведь ничего не стоит. Вот я, вот моя изнанка! Добродушие Эстель меня убивает…

— Это добродушие называется «семья», — Грей начинал терять самообладание. — Слышал про такое?

Ричард замер. Потемневшие в ярости глаза выдавали множество роящихся в голове мыслей, но он словно утратил дар речи. Грейсон явно ступил на больную мозоль, разбудив в Ричарде что-то черное, наполненное отчаяньем и бессильной злобой.

— Дерьмо, дерьмо, дерьмо. — Со стуком пластиковых футляров ворошил бардачок Джеймс.

— Ой, да что тебе скрывать, пару грязных носков под кроватью? — продолжила наседать Нина. — Не очень-то интересно, знаешь ли!

— О, это что кассетка Эстель? — Джеймс насмешливо крутил в руке коробочку с подписанной вручную этикеткой.

— Дай сюда! — Люциус выхватил ее и кое-как трясущейся рукой вставил кассету в проигрыватель. Минорные ноты «Лунной сонаты» несколько снизили накал страстей, но не могли подавить враждебные настроения.

— Dio, vorrei essere riuscito a ucciderti4, — по-змеиному прошипел Ричард. В речи недвусмысленно сквозила угроза.

— Да-да, чертовски страшно, — не поняв ни слова, отмахнулась Нина. — Строишь из себя таинственного, заносчивого недотрогу, но знаешь, кого я вижу на самом деле? Глубоко одинокого, несчастного человека, — ей больше всего хотелось надавить на уязвимые места Ричарда в надежде, что он прекратит упиваться желчью и ощутит что-то, кроме яда.

— Вы там еще не закончили? — Джеймс открыл окно и закурил.

— К тебе, кстати, тоже относится!

— Жаль, я не слышал, что ты до этого сказала.

Ричард отвернулся, дав понять, что тема исчерпана. Остаток дороги провели в безмолвии.

Преодолев лабиринты городских улочек, Люциус выехал к морю и заглушил мотор. Нина с нетерпением встретила соленый воздух и монотонный шум набегающих волн. Перед глазами предстала гранитная набережная, в конце которой угадывался парк аттракционов. Он вполне мог сойти за заброшенный, если бы не медленно ползущее чертово колесо и пара действующих палаток с едой. Людей здесь виделось немного, лишь несколько любителей вечерних прогулок.

— Так, детки, займите себя чем-нибудь на часик, папочке нужно готовиться, — Люциус поспешил исчезнуть в опустившейся полутьме.

Джеймс отвел в сторону Ричарда, по всей видимости, самого приятного ему человека. Что неудивительно, — парочка сочеталась друг с другом столь же превосходно, как рыба с фенхелем (вот только и то и другое одинаково претило Нине). Но на паскудном характере сходство заканчивалось. Разнотипная внешность, пропасть в десятилетие, — именно на столько Ричард казался моложе товарища. Если бы Нине пришлось разместить гостей «Барнадетт» на возрастной лестнице, она поставила бы Джеймса и Грейсона на одну ступень, а после — всех остальных.

Не желая больше оставаться в поле зрения Ричи, Нина отправилась на прогулку в гордом одиночестве. Чтобы хоть сколько-нибудь подсластить горький привкус минувшей поездки, она взяла в палатке сахарную вату, но подавленное настроение напрочь отбило аппетит.

Нина встала к монолитному ограждению набережной. Лениво ощипывая вату по кусочкам, она разглядывала морской горизонт. Там, где недавно полоса уходящего солнца ласкала волны нежным, розовым светом, теперь не было границ, — вода сомкнулась с темным небосводом. В отражении замерцали первые звезды. Размеренные всплески успокаивали слух, располагая к размышлениям. Чего только поначалу Нине не приходило в голову, мыслей было так много, что она не успевала складывать их во что-то вразумительное. Но когда рассудок остыл, Нина начала вдруг искать в ненависти Ричарда здравое зерно: стоили ли проблемы того, чтобы приезжать туда, где ее никто не ждал? А если пораскинуть мозгами еще раз?

— Грустишь?

Грейсон прислонился спиной к ограждению. От него исходил ненавязчивый запах сигарет.

— Кто-то вызвал психологическую помощь? — усмехнулась Нина. — Я в порядке, док, — вранье она отыгрывала плохо.

Грей укоризненно зацокал языком.

— Не хочешь поговорить? — в его черных глазах мелькнуло беспокойство.

Последовал вздох. Отзывчивость Грейсона импонировала.

— Ричард прав, мне здесь делать нечего. С самого начала идея дурно пахла. — Произнеся это вслух, она окончательно приняла сторону оппонента. — Приехала в дом, который мне совсем чужой. Эстель, Агнес вроде родственницы, а на деле… — Нина ненадолго задумалась, подбирая слова, — ничего нас не связывает.

Последовала пауза.

— Порт-Рей неплохо разжижает мозги. — Наконец заключила она, беспокоясь, скорее, о том, что позволила себе излить душу, нежели о галлюцинациях.

Грейсон задумчиво почесал бороду.

— Глупости. — Твердо произнес он. — Ричи и Джеймс — два параноика и ко всему настроены скептически. Эстель и Несс любят тебя, в этом я точно уверен, просто нужно дать им немного времени узнать новую, повзрослевшую Нину. А остальное — это трудности переезда. Уж с таким-то домом немудрено сойти с ума. Не поверишь, но даже у меня порой крыша едет, — он развернулся к Нине. Его облагороженные шрамом грубые черты смягчились, а добродушное выражение лица стало каким-то трогательным.

Рядом внезапно припал Джеймс. Устремив глаза на черный горизонт, он с безучастным видом зажег сигарету.

— Все мы разные, у некоторых характер не сахар, — продолжил Грей, покосившись на Джеймса, — но нужно научиться принимать странности друг друга, как это принято в семье. В целом, мы хорошие ребята, верно, Митч?

— Ага, — отрешенно протянул тот, похоже, даже не слушая.

Семья, — мысленно повторила Нина. Семья — это лотерея, в которой она проиграла по всем ячейкам. Мать она почти не помнила, — та уехала с молодым любовником, прицепив бывшему мужу пятилетнюю Нину, как памятный значок с надписью: «Неудачный брак 1964–1969 гг». С четырнадцати память едва цеплялась за отца, который, предаваясь разгульной жизни, ночевал где угодно, но не дома. Нине рано пришлось познать ценность труда и всю печаль отсутствия образования. Тут уж хочешь не хочешь, станешь сам себе поддержкой и семьей.

Правда, был еще Сэм…

Грейсон взглянул на наручные часы и оповестил:

— Пора.

Десятки лампочек театра «Ле Онде» обнажали очертания спящих в сумраке аттракционов. Сам «театр чудес» выглядел, может, и не самым чудесным образом, но происходили там вещи, которые зритель и впрямь не был в состоянии понять: левитация под пение духов, передвижение предметов с помощью телекинеза, сгибание ложек взглядом. И весь этот нереальный мир скрывали неприметные дощатые стены, — не будь домик сплошь унизан гирляндами, оставить его незамеченным не составило бы труда.

Зал выглядел так же бесхитростно: тусклый потолочный свет окутывал длинные деревянные скамейки и драпированную дешевым бархатом сцену. Нина успела занять место в первом ряду, прежде чем «Ле Онде» заполнила публика. Желающих взглянуть на Люциуса Страйдера оказалось так много, что настало самое время сотворить первое чудо и расширить зал. Зрители садились в проходе, друг у друга на закорках, теснились среди скамеек. Интересно, можно ли полагать, что люди, которые верили в магию Люциуса и которые поддерживали слухи о проклятье «Барнадетт», — это одни и те же люди?

Люциус вышел на сцену, как подобает появиться артисту — из-за кулис под оглушительные аплодисменты. Выглядел он, точно демон-обольститель, прибывший украсть пару наивных девичьих сердец: элегантный смокинг по фигуре, зачесанные набок кудри, лучезарная, гипнотическая улыбка с заостренными клыками. И ни следа усталости.

— Сегодня я бы хотел начать с чего-то простого. — Объявил Люциус, распахивая пиджак.

Из-за пазухи показалась белая голубка. Птица непокорно затрепетала в изящных руках иллюзиониста. Он успокаивающе погладил подопечную по голове и подбросил в воздух. Голубка вмиг расправила крылья и собралась было устремиться на волю сквозь распахнутые двери «Ле Онде», как резким щелчком пальцев Люциус заставил ее замереть в воздухе. Неподвижная, прекрасная и абсолютно безжизненная, она висела над зрителями, словно чучело в зоологическом музее. Время для голубки остановилось. По залу прокатилось вопросительное перешептывание.

Озадаченная происходящим, Нина не понимала, что заслуживало большего внимания: птица или фокусник? Ее глаза метались между распахнутыми белоснежными крыльями и довольным лицом Люциуса. Похоже, он пребывал в восторге не меньше публики. Перехватив взгляд Нины, иллюзионист украдкой подмигнул ей, вновь щелкнул пальцами и выпустил пернатую узницу из временной ловушки. Голубка воскресила полет, будто ничто до этого ее не останавливало и исчезла в уличной тьме.

А Люциус продолжил удивлять: заставлял предметы то вздыматься в воздух, то исчезать в руках изумленных зрителей, сходу вытягивал из колоды загаданные в зале карты; превращал вино в воду под восторженные возгласы. Нина совсем забылась. Весь вечер с ее губ не сходила улыбка, а с лица — искреннее удивление. Поставив удовольствие выше скепсиса, она погрузилась в волшебство, как наивный ребенок; глаза ее блестели от возбуждения, а душа переполнилась ликованием.

— Для следующего номера мне понадобится доброволец.

Желающих оказалась уйма, — одновременно в воздух взметнулся десяток рук. Люциус непринужденно спрыгнул со сцены и встал рядом с Ниной. Он прикинулся задумчивым и с притворным усердием изучал кандидатов. Все в нем намекало, что «жертва» давно известна.

Он протянул руку Нине. Неловкое смущение вмиг сковало девушку в оцепенении. Она робко подняла глаза, ограниченная выбором: согласиться на предложение или остаться в зрительном зале, не испытывая сюрпризов. Люциус ободряюще улыбнулся: его открытый взгляд и внешнее спокойствие рассеивали опасения. Дернувшись рукой, Нина коснулась пальцев иллюзиониста. Люциус просиял радостью. Он сжал ее ладонь так бережно, словно Нина вся состояла из хрусталя, и повел за собой на сцену.

Оказавшись под прицелом множества изучающих взглядов, Нина ощутимо напряглась. Все глаза, что любили Люциуса с трепетом и восторгом, сошлись на ней. Среди неясно подсвеченных зрителей в последнем ряду встретился Грейсон. Даже издали можно было заметить настороженный прищур, с которым он следил за сценой. Справа сидел Джеймс и всем видом выражал незаинтересованность. Ричард спал. «Чего ради они ехали?» — стоило Нине ненадолго отвлечься на знакомые лица, как в следующее мгновение она оказалась между двух огромных зеркал в бронзовых рамах. Реквизит возник без возни, без малейшего звука, хотя старинные, по всей видимости, зеркала выглядели очень увесистыми.

— Уверяю, такого вы еще не видели, — обратился к публике Люциус. — Впервые я хочу продемонстрировать магию порталов. Пройти через зеркала будет не сложнее, чем в открытые двери. Попробуй, — жестом он пригласил Нину столкнуться с отражением.

Сказанное привело ее в недоумение: борьба с твердой поверхностью стекла казалась перспективой глупой и крайне незаманчивой. Нина в страхе оглядела зрителей, — в глазах толпы застыло ожидание чуда. Призванная то ли разочаровать, то ли впечатлить их, она недоверчиво дотронулась гладкой поверхности. Отражение колыхнулось под пальцами и разошлось кругами, как вода. По ту сторону стекла Нину влек мистический зов, заставив тело двинуться вперед. Зеркало приятно обволокло ее, затягивая в неизвестность.

Мир перевернулся с ног на голову, сделал полный оборот и замер в непроглядном мраке. Новый мир казался пустым — ни света, ни звука. Откуда-то сквозило холодом, как из одинокой ледяной бездны.

Не успела Нина привести в ясность мысли, как вспыхнули мутные прожекторы, осветив зрительный зал. Она заглянула в толпу и обомлела. Из убитых временем кресел на Нину уставились изъеденные язвами лица, — кто вперился одним глазом, у кого глазницы и вовсе были пусты и незрячи. Изорванная кожа висела на публике подобно лохмотьям, обнажая кости и червивую плоть; сквозь истлевшие ткани виднелись зубы, покрытые черной гнилью. В иных обстоятельствах Нина пошутила бы, что в прошлом так выглядели завсегдатаи «Континента» после полуночи, но было совсем не до смеху.

Страхолюдины молча смотрели на нее, будто надеясь на что-то.

Другой прожектор обнажил сцену — ветхую, гнилую, покрытую густым слоем пыли и паутины. В брошенном кругу света, свесив ноги, сидел мертвец, по виду ничем не отличавшийся от толпы в зрительном зале, — за разлохмаченными краями кожи проглядывало трупное мясо и кости, половина лица съедена насекомыми, голубые глаза под жеванными веками удивительно напоминали дядюшку Сэма. О сходстве говорили и светлые, путанные волосы, и узнаваемые в грязном отрепье предметы одежды. Только Сэм носил разом копию куртки шерифа, джинсы «пирамиды» и остроносые ботинки на ногах.

Отбросив сомнения, Нина села к нему на край сцены. От Сэма пахло табаком и влажной почвой. Мертвец прервал гнетущую тишину щелчком зажигалки и закурил. Сигаретный дым попер из всех щелей изодранного тела.

— Memento mori, — устало заговорил голос Сэма. — Знаешь, что это значит?

— Помни о смерти, — Нине померещилось, что она видела пульс в груди мертвеца, и на собеседника старалась больше не глазеть. Все внимание уперлось в носы ботинок.

— Один мой приятель сказал, что ты снова забыла.

Происходящее казалось сном, а слова ненастоящего Сэма — сонным бредом, но на всякий случай Нина спросила:

— И что это значит?

— А то и значит, — с этими словами Сэм спрыгнул со сцены и, еле перетаскивая гнилые ноги, побрел через зрительный зал. — Либо ты, либо тебя. Я всегда учил цепляться за жизнь, даже самую дерьмовую, и что теперь?..

— Подожди, — обронила ему в спину Нина, — куда ты?

— А чего тебе еще от меня надо? Все, что я мог, я дал тебе при жизни. Не разочаровывай, — Сэм не сбавил шагу, даже не обернулся. — Выход знаешь где. Еще раз появишься здесь — мало не покажется.

Зрители медленно поднялись с мест и двинулись в проход, выстраивая между Ниной и Сэмом стену. Он удалялся все дальше и дальше, пока не исчез в слепяще-белом выходе.

Что там, за пределами этого жуткого театра? Мертвецы не пускали узнать. Еще не пришло время.

Темнота. Неизвестно, сколько она длилась, прежде чем Нина начала каждой клеточкой сознания продираться сквозь нее. Сперва появились звуки, затем проснулись ощущения. Прозябая в тумане, она едва чувствовала чьи-то руки, которые не давали упасть. В бледно-желтом свете прокрадывались мужские черты, складываясь в узнаваемое лицо Люциуса. Нина никогда не видела его таким напуганным.

— Порядок? — спросил он и голос исчез в невообразимом гвалте оживившегося зала:

— Браво!

Публика взорвалась аплодисментами.

Проступившая под ногами твердь быстро отрезвила. От зеркала, куда Нина отважилась войти, осталась узорная рама и поблескивающие на сцене осколки. Зеркало-выход высилось над ней невредимым, — отражение дразнило собственной недоуменной физиономией.

Где-то за стеклом был Сэм…

Нина с трудом держалась в приступе головокружения. В шумном месиве толпы она вдруг зацепилась взглядом за бледного человека в черных одеждах; он направлялся к выходу за спинами последнего ряда. Его имя мгновенно всплыло в памяти. Винсент.

Борясь с маревом, Нина устремилась за ним. Она неуклюже расталкивала засевших в проходе людей, преодолевала коридор, как полосу препятствий, до тех пор, пока в лицо не ударил желанный порыв ветра. Нина жадно тянула прохладу, цепляясь за остатки ясного сознания, и внимательно обшаривала глазами округу. На улице не было ни души. Винсент пропал, как очередная немыслимая чушь, которая из раза в раз уже утомляла. К горлу подступила тошнота.

— Ты как? — Грей обхватил Нину за плечи, встревоженно осматривая ее побледневшее лицо.

От переизбытка чувств она потеряла все слова. Из «Ле Онде» доносился шквал аплодисментов. Ничего, кроме хвалебного «браво», в гоготе зрителей не улавливалось.

— За такие фокусы можно и по физиономии получить, — со знанием дела отметил Джеймс, доставая из кармана кожаной косухи сигареты. — Порталы, ага, как же.

Грей неприязненно глянул на него и сильнее сжал плечи Нины. Тело вдруг накрыла теплая волна упоения: суетливые мысли угомонились, сердце выровняло ритм. Как будто кто-то укутал меховым пледом, в котором было тепло и безопасно. Лишь после того, как взгляд Нины вновь стал здравым и осознанным, Грей отпустил ее.

— Люку явно следовало выбрать кого-то менее впечатлительного, — злорадно сообщил Ричард. Нина сделала вид, что не заметила его появление.

Из театра потянулись довольная публика, и выглядела она вполне себе обычно. В пролетающих разговорах то и дело мелькали льстивые фразы красоте и талантам артиста.

— Все закончилось, идем к машине, — предложил Грейсон.