Наполеон. Изгнание из Москвы

Пока длилось это отчаянное сражение, все большее количество войск и транспорта переходило на правый берег.

Бургойнь, добравшийся до брода у Студенки 26 ноября, видел саперов за работой, и авангард Удино, переплывший на другой берег (при этом пехотинцы сидели на лошадях сзади кирасиров и егерей), и дивизию Леграна, которая прошла по первому мосту, чтобы соединиться с солдатами Удино.

Капитан Ройдир вместе с личной охраной великого князя Гессенского и остатками его собственности прибыл позднее, в тот же день, но ни тот ни другой не были озабочены успехами армии так, как своими собственными страданиями. Ройдир был в жалком положении, несмотря на то что от Борисова он ехал в легкой повозке своего полковника. Руки и ноги у него сильно распухли, его все еще мучила дизентерия, он страдал от мучительной боли в правой половине груди. Будучи не в состоянии следить за своим личным имуществом, он стал жертвой нескольких ограблений. Кто-то украл его шинель — крайне необходимую вещь в таких условиях, а также банку меда, которую он берег как сокровище. Несмотря на это, у Ройдира оставалась жалкая меховая шуба, пробитая пушечным ядром, однако он жаловался на то, что из-за дырок в ней и состояния своих обмороженных рук ему было очень трудно снимать и надевать ее.

Бургойнь также с трудом сохранял присутствие духа и мечтал о картошке, хлебе с маслом по-фламандски и пиве. Тем не менее друзья хорошо заботились о нем. Один принес ему порцию похлебки, а другой водонепроницаемую ткань от повозки, но казалось, что Бургойнь был очень близок к тому, чтобы смириться со своим положением. Ожидая приказов о переправе, во время относительного затишья 27 ноября он наблюдал за всем, что происходило вокруг, и запомнил все в деталях. Поэтому месяцы спустя, будучи военнопленным в Германии, он смог записать происходившее в хронологическом порядке. Бургойнь видел, как император и тысячи солдат, по-прежнему именуемые Третьим корпусом, переправились на правый берег, но егерям приказа выступать вслед за ними еще не поступало.

Низины вокруг моста на восточном берегу теперь превратились в большой походный лагерь, в котором были регулярные части и отставшие солдаты всех национальностей Европы. С наступлением хорошей погоды поспешность оставила их. Большая часть из них уселись вокруг гигантских костров и принялись жарить конину.

Едва ли можно осуждать их за это. Они прошагали сотни миль на холоде, а здесь, в конце концов, можно было найти много дров и конины. Казалось, что доносившийся с обоих берегов грохот орудий, где Ней и Виктор сдерживали две русские армии, не тревожил их. Может быть, это было эхо отдаленной войны, активно участвовать в которой они перестали.

Инстинкт самосохранения, присущий Бургойню, вскоре избавил его от нервного напряжения и депрессии. Узнав, что император провел предыдущую ночь на мельнице, он немедленно попросил солдат показать ему это место и, не теряя времени, направился туда. Там он кончиком шпаги выковырял из щелей в полу мельницы сокровища — два фунта муки, смешанной с песком и щепками. Затем Бургойнь разыскал полкового музыканта, у которого был котелок, и совместными усилиями они испекли лепешки, которые разделили поровну. Бургойнь поделился с человеком, который помог ему на последней части дороги, когда он присоединился к своему полку.

Некоторые сцены, происходившие в течение дня, очень тронули Бургойня. Оказалось, что женщины, писал он, сносили лишения гораздо лучше, чем мужчины. Он видел маркитантку, поддерживавшую голову умирающего ветерана, отца ее детей, двое из которых умерли в дороге задолго до этого. У этой пары, говорил Бургойнь, ничего не осталось, кроме красивой девочки лет пятнадцати. Дальнейшая судьба женщины и ребенка продолжала интересовать сержанта, и он пытался выяснить, остались ли они в живых, но его попытки успехом не увенчались. Затем тот же самый инстинкт самосохранения спас его от почти неминуемой гибели. Проснувшись в семь часов вечера и заметив, что на мосту нет никого, кроме нескольких саперов, оставшихся, чтобы отремонтировать его, Бургойнь спокойно перешел на правый берег. И очень правильно сделал. По прошествии нескольких минут он встретил одного из своих солдат, который сообщил ему, что их полк переправился через реку, пока он спал, и находится сейчас среди корпусов, сражавшихся с упрямым Чичаговым.

Решив, что лучше умереть в бою, чем погибнуть от холода и голода, Бургойнь немедленно отправился, чтобы присоединиться к своим товарищам, уже окруженным врагами. Больной капрал, которого он догнал и привел туда, где шел бой, погиб, и Бургойнь завидовал ему.

Марбо, бывший со вчерашнего дня на левом берегу, также сообщал о необычной апатии, которая господствовала среди тысяч отставших, все еще стоявших лагерем на правом берегу, и настолько овладела ими, что, можно сказать, будь они чуть проворнее, возможно, удалось бы предотвратить ту ужасную трагедию, которая последовала позднее. Потеряв лошадь, которую запрягали в обоз с полковой казной и конторскими книгами, ночью 27 ноября Марбо поскакал обратно к мосту и был поражен, обнаружив, что оба моста совершенно пустые, левый берег Березины пестрит кострами и биваками, никто не использует прекрасную возможность переправиться на другой берег. Впервые он увидел остатки Московской армии и, как и все солдаты из откомандированных подразделений, пришел в ужас от их внешнего вида и отсутствия дисциплины.

Поняв, что еще чуть-чуть и начнется массовое бегство этой толпы к мостам и она окажется мишенью для артиллерии Витгенштейна, Марбо собрал несколько сотен уцелевших и, действуя частично убеждением, частично силой, сумел успешно переправить на правый берег от 2 до 3 тысяч человек. Он оценивал толпу солдат, отбившихся от своих полков, приблизительно в 50 тысяч, но эта цифра, даже если и была близка к действительности, не включала в себя огромного количества гражданских и, возможно, бывших там русских пленных, о которых никто больше не беспокоился.

Ниже по течению, у Борисова, Виктор прекратил свои продолжительные бои с Витгенштейном и готовился идти к переправе. В это время под его командованием находилось 8 тысяч человек, но он оставил 2 тысячи пехотинцев, 300 кавалеристов и три пушки под командованием генерала Партоно, который должен был прикрывать его отступление.

Поздно вечером, 28 ноября, Виктор столкнулся с толпой, все еще стоявшей лагерем на его стороне реки, но, имея в тылу Партоно, решил, что для особой спешки причин нет. Он также узнал, что император переправился на другой берег прошлой ночью, а Ней все еще справляется с отчаянным натиском Чичагова у деревни Завинской, расположенной за бродом на правом берегу реки.

Тем не менее именно в этот момент нелепая оплошность лишила французов их арьергарда. Поднимаясь вверх по течению из Борисова, генерал Партоно совершил фатальную ошибку, дойдя до развилки и повернув направо, а не налево вдоль берега. Почему он так сделал, остается загадкой. Партоно — опытный офицер, несущий большую ответственность, — должен был следовать той же дорогой, по которой прошли несколько солдат легкой пехоты, тогда бы река не оказалась по правую сторону от него. Но он вместе с большей частью своих 2 тысяч пошел прямо на авангард армии Витгенштейна, который немедленно заглотил столь лакомый кусок. Партоно доблестно сражался, отчего его дивизия уменьшилась до нескольких сотен человек, пока ей не пришлось сложить оружие. Только последний батальон под командованием более бдительного офицера на развилке повернул налево и присоединился к Виктору, находившемуся напротив Студенки.

Теперь отступление достигло своей наиболее ужасной стадии. Как только ядра орудий Витгенштейна стали падать на головы огромной толпы разрозненных солдат и нестроевых, уже два дня стоявших лагерем на левом берегу, началось дикое бегство к мостам. Виктор прибыл на берег около 9 часов вечера, но паника началась где-то за час до этого, и неразбериха на подступах к мостам, когда туда подошли первые части Девятого корпуса, не поддавалась описанию. Солдаты, женщины с детьми, возницы, все еще на своих повозках, и маркитанты, ухитрившиеся сохранить свои телеги до самой переправы или найти им замену, согласованно пытались добраться до одного из двух насыпных мостов, дававших им шанс уйти от наступавших русских. В половине девятого мосты были переполнены беглецами и начали рушиться под их весом, а подступы к мостам наполнились хаосом из сцепившихся повозок и рвущихся вперед животных, при этом каждый возница, пытаясь пробиться в общей давке, выкрикивал угрозы и изрыгал проклятья на пределе возможностей своего голоса.

Свидетель пишет, что эта сцена напомнила ему описание Дантова «Ада», а когда русские пушки начали бить по мосту и подступам к нему, поток людей и повозок превратился в сплошное месиво. Повозка за повозкой скатывалась или соскальзывала на мелководье, а на самих мостах груды тел образовали барьеры, сквозь которые самые активные из отступавших пробивали себе дорогу в безопасное место. Когда тяжелый мост рухнул от непомерного напряжения, на его остатках началась бешеная борьба за спасение, и даже те, кому удалось переправиться на другой берег, оказались безнадежно вовлеченными в другую стычку, потому что правый берег (крутой и скользкий) не был разрушен так сильно, как левый. Многие возницы, поняв, что переправиться вместе с повозками напрямую невозможно, съехали в воду, но только немногие из них достигли противоположного берега.

Именно здесь Бургойнь стал свидетелем сцен, навсегда оставшихся в его памяти. Самые пронзительные из них были связаны с капралом из его окружения, одним из трех братьев-военных по прозвищу Большой Жан, который, вырвавшись из этого ада, отдал Бургойню свой ранец, а затем вернулся обратно, чтобы спасти своего брата. Потрясенный масштабами трагедии, Бургойнь долго не терял Большого Жана из виду, увидев, как он, снесенный потоком беглецов, падает с моста, разбив лицо. Затем Большой Жан попытался подтянуться и выбраться наверх, ухватившись за ногу кирасира. Тот пытался найти равновесие и, когда Большой Жан уцепился за его ногу, схватился за третьего солдата, после чего все трое соскользнули в воду. Даже после этого капралу удалось спастись: взбираясь к опоре моста, он обнаружил напротив нее лошадь и вскарабкался на нее, умоляя других помочь ему. Несколько саперов бросили ему веревку и вытащили на другой берег. Позднее Бургойнь узнал, что ему посчастливилось найти своего брата на другом берегу, но находившегося при смерти.

Ни Большой Жан, ни его третий брат, служивший уланом, не пережили следующей стадии отступления. Вернувшись во Францию, Бургойнь разыскал их родителей, оставив им искорку надежды, сказав, что братья попали в плен.

Личные трагедии наподобие этой происходили во время всей ужасной ночи с тысячами людей. Паника на единственном уцелевшем мосту еще больше усилилась, когда Девятый корпус Виктора, маршировавший в боевом порядке, прорубил себе дорогу сквозь толпу, чтобы присоединиться к главным силам. Двое из старших офицеров не потеряли голову во время этой ужасной переправы. Один из них — маршал Лефевр, который стоял на берегу и пытался, пока толпа беглецов не смела его и он не попал на другой берег, контролировать ситуацию, чтобы не допустить паники. Другой, не менее почтенный офицер, — генерал Эбли, руководивший строительством мостов. Эти два человека могут претендовать на часть лавров, которые после зимы 1812 года увенчали Нея, принца Евгения и Удино. Эбли оставался на левом берегу, когда с первыми лучами солнца увидел размеры этой чудовищной трагедии. Русские к этому времени были на расстоянии мушкетного выстрела от отступавших, поэтому генерал отдал приказ поджечь мост и все оставшиеся обозы. Несколько тысяч беглецов предпочли плен переправе и были схвачены в тот же день.

Весь масштаб этого ужасного и по большей части совершенно ненужного стихийного бегства стал известен весной следующего года, когда лед Березины растаял и вокруг Студенки обнаружили 32 тысячи трупов, которые сожгли на берегу. Среди погибших, наверное, три пятых были гражданскими, среди них большое количество женщин и детей.

Жизнь Ройдиру спас преданный ему сержант-майор, который увидел, как тот пытается переправиться на другой берег, сидя на жалкой лошади без уздечки и с одним стременем, бывшим на две пяди длиннее другого. Пробив себе дорогу к капитану, он ухватил его лошадь и вывел на другой берег. В дальнейшем (а для Ройдира это была последняя стадия отступления) мужество и верность сержант-майора Фогеля позволили капитану личной охраны великого князя Гессенского добраться до Вильно, где позднее он попал в плен и полностью вылечился от ран.

3

«Мой сержант-майор оказывает мне помощь, которую невозможно описать», — написал капитан Ройдир в своем дневнике, рассказав о последней стадии своего сурового испытания — сотне долгих миль от Березины до Вильно. И ему действительно повезло, что рядом оказался такой преданный друг, поскольку теперь армия потеряла не только боевой порядок, исчезнувший после Смоленска, но превратилась в толпу безжалостных, полусумасшедших индивидуалистов, которых интересовала только собственная жизнь и возможность добраться до следующего гарнизонного города, где были перспективы найти отдых, прибежище и прежде всего еду.

Температура начала падать почти сразу же после того, как основные силы отошли от реки. 29 ноября термометр показывал 22 градуса ниже нуля, а перспектив найти хоть какую-нибудь еду, кроме полузамерзшей конины, которую запивали талой водой из снега, не было.

Из Завинской, 29 ноября, Наполеон выслал еще одну депешу Маре, своему министру иностранных дел, все еще ждавшему его в Вильно. В этом письме, относительно откровенном, но все еще полном бравых попыток исказить ситуацию, Наполеон известил министра, что движется в сторону Вилейки, города непосредственно восточнее Немана, и просил Маре сделать все, что в его силах, чтобы проверить состояние существующих мостов и иметь под рукой материалы для строительства новых. Признавшись, что он в «полнейшем неведении» относительно дел за пределами России, он описал последние стычки с Чичаговым и Витгенштейном на берегах Березины, заявив, что последний был бит и позднее остановлен, правда, император упомянул и о потере авангарда генерала Партоно[58]. Он также написал о том, что взял в плен 6 тысяч человек, но не прибавил, что они исчезли в лесах, пока эскорт, сопровождавший их, был озабочен собственными, не терпящими отлагательства проблемами.

«Армия, — писал Наполеон, — велика числом, но ужасно дезорганизована. Понадобятся две недели, чтобы восстановить полки, но откуда возьмутся эти две недели? Мы вскоре будем в Вильно; сможем ли мы закрепиться там? Да, если бы мы могли остаться на неделю; но, если на нас нападут во время первой недели, сомнительно, сможем ли мы там остаться. Еда, еда, еда! Без нее не будет предела ужасам, которые эта недисциплинированная толпа людей может учинить в городе. Возможно, армия не сможет восстановиться, пока мы не окажемся за Неманом. Учитывая все это, я полагаю, что для Франции, империи и даже армии будет необходимо, если я буду в Париже. Дайте мне ваш совет».

Одно не составляло труда прочесть в этой мешанине полуправды — тот факт, что теперь Наполеон смирился с перспективой гибели Великой армии, но не потерял веру в будущее, даже в самое ближайшее будущее, для чего он озаботился тем, чтобы заранее проинструктировать Маре обо всей важности замалчивания вестей о катастрофе от наблюдателей, которые, стань им все известно, поспешили бы распространить эти новости среди колеблющихся нейтральных государств и бывших западных союзников.

В завершение письма Наполеон написал: «Я чрезвычайно озабочен тем, чтобы в Вильно не было иностранных агентов. Армия сейчас не на параде».

Последнее было, пожалуй, самым правдивым высказыванием в этой депеше. Она предостерегала тех, кто ждал главные силы в Вильно, но действительность была еще хуже. Десять дней марша в ужасных погодных условиях отделяли теперь армию от полной гибели или возможной (чего ни в коем случае нельзя было сказать с полной определенностью) военной помощи в Вильно. Для многих, кто сумел пройти так долго, этот марш оказался последним.

Среди тех, кто в Вильно с беспокойством ожидал вестей, была также жена Удино, герцогиня Реджио, до которой дошли слухи о свежей ране ее мужа, полученной вследствие выстрела снизу вверх в конного маршала в бою с Чичаговым 26 ноября. И герцогиня имела все причины для беспокойства. Рана Удино была опасной, и только его поразительное здоровье и выносливость уберегли маршала от смерти.

После ранения маршала хирург, осмотревший его, установил, что пуля проникла на глубину шести-семи дюймов, но найти ее не сумел. Маршалу дали салфетку, чтобы он мог вцепиться в нее зубами, пока хирург доведет до конца это мучительное обследование, но, когда выяснилось, что надежды извлечь пулю нет, рану старого вояки наскоро зашили, а его самого в карете отправили в Вильно. Услышав, что Удино ранен, Наполеон немедленно послал его сына, Виктора Удино, сопровождать отца. Убедившись, что у маршала хорошие шансы на выздоровление, молодой человек поскакал вперед, чтобы уменьшить тревогу своей мачехи. Герцогиня записала, что Виктор, войдя в комнату и увидев на столе остатки завтрака, «набросился на них как волк!». Один лишь вид горячей пищи в это трудное время мог оказать тот же эффект на любого человека в Великой армии.

На пути к безопасному месту Удино вновь поджидал сюрприз в виде банды казаков, нападение которых он отражал с пистолетом в руке, пока не прибыла подмога. В конце концов он добрался до Вильно, так и не придав серьезного значения своим ранам. Комната, где маршал выздоравливал, всегда была полна друзей, справлявшихся о его здоровье и бедствиях армии. Фрагменты рубахи, жилета и мундира время от времени выходили из его раны, но эту русскую пулю Удино носил до конца жизни как доказательство одного из своих 34 ранений. Жена маршала, узнав, какое участие ее супруг принимал в спасении императора, и описав то, что произошло между возвратом Борисова французам и моментом, когда Удино был выбит из седла, гордо записала: «Это был ваш отец, дети мои, кто спас вернувшихся из России». Безотносительно величественного вклада Нея в спасение армии это было чистой правдой. Удино так никогда и не получил полного признания своих заслуг в этой кампании.

* * *

Отступление продолжалось. 30 ноября Наполеон добрался до Плещениц, 1 декабря он был в Слайках, а 3-го — в Молодечно, но ряды французов таяли быстрее, чем во время любой другой стадии отступления.

Ройдир все еще тащился по дороге, поддерживаемый сержант-майором Фогелем, а после того, как 29 ноября его несчастную лошадь украли, ему невероятно повезло, когда на обочине он нашел другую. Погода все время ухудшалась. Количество отставших росло, когда солдаты, выходя из шеренг, отправлялись на поиски еды и становились жертвами рыскавших вокруг казаков, отряды которых угрожали армии с флангов. Сотни пленных были оставлены, и вновь появились зловещие слухи о людоедстве, в этот раз их якобы распространил сэр Роберт Уилсон, британский атташе, служивший в русской армии[59]. Уилсон писал, что на самом деле видел отставших солдат, которые, сидя вокруг бивачного костра, поедали человеческое мясо, но Марбо с негодованием отверг это, заявив, что здесь вокруг было так много павших лошадей и потому высказывание англичанина является нонсенсом.

И даже теперь, в таком трудном положении, люди, находившиеся в личном контакте с императором, сохранили свою верность и привязанность к нему. Гвардейцы вроде Пикара могли ворчать: «Новобранцев!», обозревая остатки армии, но Пикар был бы в числе первых, кто пожертвовал бы вязанку дров для императора. Единственными признаками начинавшегося недовольства среди нескольких тысяч голодных оборванцев, шедших в непосредственной близости от штаба императора, были крики некоторых итальянцев принца Евгения: «Ваше величество, нам нечего есть!» Лабом, который все еще сопровождал вице-короля Италии, слышал эти полные отчаяния крики в тот момент, когда император шел среди оставшихся в живых солдат Четвертого корпуса, но никаких упоминаний очевидцев о случаях измены среди солдат, имевших полное право чувствовать, что они стали жертвой неправильного командования, не было. На поверку, и история подтвердила это, оказалось, что честь мундира в Великой армии была фактически непоколебима.

* * *

Сержант Бургойнь, близкий к пределу своих возможностей, бросил принадлежавшую ему драгоценную медвежью шкуру вскоре после того, как армия направилась в Вильно. Следующие одна за другой оттепели, а затем резкое похолодание сделали ее твердой, как доска. Свою последнюю службу медвежья шкура сослужила, укрыв умиравшего в снегу солдата, и эта потеря почти убедила сержанта в том, что ему не удастся пережить последнюю стадию отступления. В тот момент, когда Бургойнь в действительности оставил всякую надежду и, сидя в снегу, ожидал, когда смертельная дремота овладеет им, его вывел из оцепенения добросовестный офицер, который бил его и дергал за волосы. Бургойнь встал и пошел вместе с еще одной группой гвардейцев. Они, к его удивлению, были относительно довольны тем, что Березина осталась позади. «Они обнимали и поздравляли друг друга, — писал Бургойнь, — будто они форсировали Рейн! Они даже испытывали жалость к тем, кто остался!» Жалость они испытывали и к сержанту, которого вытолкнули вперед и заставили идти перед ними, чтобы он вновь не заснул в снегу. Человек в высшей степени здравомыслящий, Бургойнь последовал их совету.

Холод теперь еще больше усилился — 3 декабря было 29 градусов ниже нуля, — но еды, казалось, стало немного больше, чем до этого. Авангард встретил конвой, шедший из Вильно, и некоторые из спешившихся кавалеристов нашли себе коней. Марбо, раненный в колено на берегах Березины, ехал в дамском седле посреди своего полка. «И где, — спрашивал он, — может быть лучше?» В конце концов, когда вокруг него было так много верных товарищей, ему не нужно было в поисках продовольствия уходить так далеко, как это делал Бургойнь и десятка два или больше уцелевших егерей.

Температура упала теперь до 30 градусов ниже нуля, и ветер, как говорил один из оставшихся в живых, «был как режущий нож, который проникает сквозь плоть, мускулы и кости». Марбо ужасно страдал от холода, но казалось, совершенно не сомневался, что он и его полк уцелеет как боевая единица. Он видел остатки Старой гвардии, которые шли компактным строем вокруг своих орлов, и подсчитал, сколько их осталось. Не беря в расчет отставших, их было приблизительно 300 человек. Лабедуайер, штабной офицер, позднее расстрелянный за участие в Ста днях, вычислил, что между Березиной и Сморгонью, куда армия прибыла 4 декабря, было потеряно 6 тысяч убитыми и 15 тысяч взято в плен.

Самые последние из трофеев, которые всю дорогу из Москвы тащили, чтобы показать в Париже, были брошены на этом участке дороги. В Молодечно, куда французы добрались 3 декабря, предпринимались некоторые попытки реорганизации, но солдат для этого не хватало. Где возможно, больных и раненых отправляли вперед, а Ней, как и было до этого, остался единственной преградой между уходящими колоннами и казаками.

Здесь, в Молодечно, вспыхнула страшная ссора между Неем и Виктором, командиром Девятого корпуса, прикрывавшего переправу Великой армии через Березину. Эта ссора, где Виктор показал себя самолюбивым мерзавцем, запечатлела героизм Нея, который он сохранял до тех пор, пока не прекратил командовать арьергардом в последние моменты отступления.

Ней и около 900 солдат, оставшихся от знаменитого Третьего корпуса, теперь выступали в роли арьергарда всю дорогу от Смоленска. На самом деле маршал принял командование арьергардом еще до Смоленска, когда повернул свои войска и помог Даву выйти из сражений западнее Вязьмы. Поэтому Ней имел полное право на то, чтобы кто-нибудь встал на его место. От его первоначальной команды осталась только пара дюжин солдат, но в Смоленске он получил подкрепление, а затем еще одно после того, как воссоединился с армией у Орши. Во время боев против Чичагова, на правом берегу Березины, пока основные силы переправлялись на другой берег, Ней сменил Удино на посту командира Второго корпуса, и теперь его сильно поредевший отряд состоял из французов, баварцев и швейцарцев, из солдат, которые попали на орбиту притяжения его магнетической личности и остались вместе с ним, чтобы умереть, бросив вызов казакам, с которыми они сражались до самого Немана. В одном «полку» насчитывалось четыре солдата, которые продолжали нести свое знамя с орлом.

Понимая, что нет надежды на отражение атак противника с таким небольшим количеством солдат в таком жалком состоянии, Ней попросил Виктора с его достаточно сильным отрядом остаться и занять его место. Несмотря на это, Виктор, чье личное мужество, как и мужество всех маршалов Наполеона, не вызывало сомнения, придерживался иного мнения: он решил вывести из этого ледяного ада всех солдат своего корпуса, кого мог спасти. Изменив правилам военной чести, он и его солдаты ускользнули, когда наступила ночь.

Ней поскакал вслед за Виктором и попытался заставить его изменить свое мнение, но ему это не удалось. Бросив проклятия в лицо Виктору, маршал Ней развернул коня и поскакал обратно, чтобы занять со своими верными спутниками место в конце той жалкой процессии, которая именовалась отступающей армией. Ветераны, наблюдавшие или слышавшие о перебранке у Молодечно, не были удивлены поведением Виктора и позднее. Когда империя рухнула, Бурбоны наняли его охотиться за старыми товарищами, бывшими с Наполеоном во время Ста дней[60].

4 декабря, когда колонны достигли Сморгони, погода только ухудшилась. Бургойнь описывал этот день как самый ужасный день отступления: был сильный снегопад, стало еще холоднее, а ветер довел даже самых стойких солдат, шедших по дороге, усеянной трупами, почти до безумия. Только гвардия не теряла боевого порядка и, по словам русского наблюдателя, двигалась вперед, «как 100-пушечный корабль посреди рыбачьих лодок»[61]. Бургойнь потерял не только свое место в колонне, но и направление движения. Вместе с небольшой группой друзей он обнаружил, что находится в нескольких милях от дороги на Вильно.

Когда наступила ночь, эта группа устроила себе жалкое подобие укрытия и попыталась немного отдохнуть, но ветер вновь задул, и все их укрытие было унесено. Сержант провел ночь, сидя на ранце Большого Жана, который, переправившись через Березину, пошел обратно, чтобы найти своего брата. Бургойнь вывернул ранец, чтобы выяснить, есть ли в его содержимом что-нибудь ценное, и обнаружил завязанное в шейный платок небольшое количество овсяной муки, смешанной с рожью. Наверное, эта находка вместе с жалкой провизией, которую ему удалось купить днем раньше, помогли сержанту пережить трудности наступившей ночи. Позднее неподалеку от того места, где Удино приподнялся на своих носилках, чтобы разрядить пистолет в атаковавших казаков, Бургойнь заключил сделку с еврейкой, согласившейся поменять некоторое количество кружева на бутылку отвратительного джина и маленькую овальную головку сыра.

Он разделил джин вместе с сержант-майором и другим гвардейцем, и все трое захмелели, после чего принялись важно расхаживать по покрытой льдом дороге и свалились лицом в глубокую канаву, откуда их вытащила проходившая мимо группа вестфальцев.

За щепетильным капитаном Ройдиром продолжал наблюдать сержант-майор, но после удачной переправы через реку моральные устои капитана дали трещину, и он с легким стыдом вспоминает, что стал вором. «Фогель и я украли немного хлеба и медную кастрюлю», — писал он, добавляя в качестве оправдания: «Непреодолимая нужда! Мы поступили как все остальные!»

В Сморгони, приблизительно в 40 милях от Вильно, командование армией сменилось. Рано утром 5 декабря Наполеон, в сопровождении нескольких товарищей на трех санях, наконец-то отправился в Париж. То небольшое чувство сплоченности, которое он распространял вокруг себя, исчезло вместе с ним. С этого момента в душе каждого солдата не было иной цели, чем спасение самого себя. Для всех, кроме Мишеля Нея, Великая армия перестала существовать.

Глава 9

«Я ухожу, чтобы вернуться с 300 тысячами солдат!»[62]

1

Наполеон воспротивился уговорам Мюрата и других маршалов, которые были убеждены, что император должен оставить армию до переправы через Березину. Тем не менее здравый смысл этих уговоров засел в его уме, вылившись в твердое решение 30 ноября, после того как император вместе с гвардией за три дня продвинулся далеко по направлению к Вильно.

На самом деле это решение было принято в Молодечно, где Наполеон начал диктовать знаменитый 29-й бюллетень, из которого Париж должен был узнать о размерах катастрофы. Ночью 4 декабря в Сморгони он послал за губернатором Литвы, которому приказал приготовить трое саней и людей, способных выдержать две недели почти непрерывной скачки — побивающее все предыдущие рекорды его армии зимнее путешествие от границ России до дворца Тюильри. В течение этих двух недель император был разговорчив, как никогда, поэтому воспоминания генерала Коленкура об их беседах, наверное, более всего помогли потомкам понять эту экстраординарную личность.

Бюллетень, предшествовавший появлению Наполеона в Париже, был предельно откровенным. В нем не скрывалась правда о почти полном распаде армии, но вся вина за это возлагалась на погоду, будто бы снег был самым необычным явлением в России в ноябре и начале декабря.

* * *

Командиры армий, воюющих в самом начале XIX столетия, склонялись к отражению реального положения вещей не более, чем их наследники во время Первой и Второй мировых войн. Людендорф и Хейг занижали свои потери и преувеличивали потери противника во время каждой атаки, начиная с первого сражения при Ипре в 1914 году и заканчивая штурмом Линии Гинденбурга в 1918-м. Во время Второй мировой войны Геббельс в своих радиопередачах превзошел во лжи барона Мюнхгаузена, то же самое до некоторой степени сделали и британские власти, сообщая о битве за Британию в 1940 году.

Поэтому можно сказать, что Наполеон имел свои специфические намерения, когда диктовал знаменитый бюллетень, и об этих намерениях мы можем только догадываться, потому что он ни словом не обмолвился о них не только во время своих бесконечных монологов в санях, но даже в полных самооправдания максимах и мыслях[63], которые он диктовал в течение своего шестилетнего заточения на острове Святой Елены. Наполеон не питал иллюзий относительно того, что сейчас большая игра проиграна, потому что теперь у него не было запасных фишек, чтобы возместить свои потери. Зима, этот беспощадный крупье, сорвала банк, а его противник, царь Александр, имел доступ к свежим людским резервам, которых более чем достаточно, чтобы покрыть ужасные потери.

Первой необходимостью Наполеона было укрепить свой трон, чтобы убедить самого себя, что он не только жив и здоров, но и является правящим монархом, власть которого не нарушена. И его бросок из России был единственным способом сделать это, и сделать с максимальной быстротой, что давало императору надежду на то, чтобы вновь вернуть себе доверие Европы. Его второй необходимостью, не менее срочной, было собрать еще одну армию, и его успехи на этом поприще ранней весной 1813 года были, наверное, самым большим из его административных достижений.

5 декабря, когда сани императора выехали из Сморгони, там оставалось немногим более 9 тысяч готовых к боевым действиям солдат. 1 мая, когда он перешел к наступлению в Саксонии, Великая армия насчитывала 320 тысяч человек.

Это было чудом импровизации, и своим появлением это чудо, наверное, обязано тому шоку, который наделал 29-й бюллетень.

Много ханжеской глупости написано в осуждение его стремительного броска в Париж. Наполеона обвиняли в предательстве солдат, акте малодушия, за который человека менее высокого звания должны были расстрелять. Эта до некоторой степени формальная точка зрения, принимаемая многими историками вплоть до сегодняшнего дня, так же неоправданна, как и распространенное заявление о том, что Наполеон Бонапарт был кровожадным разрушителем, который по мотивам личных амбиций и жадности вверг Европу в беспорядочную череду кровавых войн.

В свете тех страданий, которые более поздние поколения претерпели, пожиная плоды усилий дипломатов периода до Первой мировой войны, урон, причиненный Наполеоном своим современникам, выглядит не менее тяжелым, хотя и более оправданным, если судить по меркам человека его времени. Это высказывание не является попыткой обелить его репутацию солдата и правителя, потому что и на том и на другом поприще он, по сравнению с посредственностями, которые сначала победили его, а потом пришли ему на смену, проявил себя блестяще. Беглый взгляд на его фактические достижения в различных областях убедит в этом любого студента. Наполеон был человеком, от начала и до конца одержимым идеями, и эти идеи находились в прямом конфликте с людьми, занимавшими правящие посты на всей территории от Пекина до Лиссабона. Как и любой глава государства своего времени, Наполеон готовился всякий раз, когда в этом будет потребность, использовать армию в качестве средства для укрепления собственной политики, но, если только прочесть его письмо к австрийскому императору Францу, написанное с поля боя у Маренго в 1800 году, становится понятным, что он относился к военной дубине как к грубому и зачастую неэффективному инструменту[64]. Он был не более тираном и эгоцентриком, чем русский царь, австрийский император или британские автократы, которые влили в Европу столько денег для раздувания новых войн. И уж он совсем не был таким, как испанские Бурбоны или прусские тираны, которых он сверг в 1806 году.

В конце концов, Наполеон не отдавал приказа о наказании рядовых 800 плетьми за кражу провианта, после того как во время марша протяженностью 200 миль в горной местности не было выдано никакого пайка. А такие вещи были обычной практикой в британской армии. Кроме того, британский солдат Нейпир обращал наше внимание на то, что французский новобранец, сражавшийся под наполеоновскими орлами, не был лишен своей доли военной славы, чего совсем нельзя было сказать о загнанных на войну палками крестьянах, маршировавших под знаменами Блюхера, Кутузова и австрийских великих герцогов. Если Наполеон и жертвовал щедро жизнями своих солдат, то эта щедрость проявлялась только на поле боя, когда грохотали орудия, и он был уверен, что эти жертвы оправданны. Но все это ни в коей мере не относится к Дугласу Хейгу, пославшему 300 тысяч человек умирать при Пасшенделе, даже не задумавшись о том, что и самый крепкий пехотинец не прошагает десяти шагов, не увязнув по плечи в тине.

Обвинение Наполеона в дезертирстве из Сморгони абсурдно. Если императору надлежало уцелеть, если надлежало уцелеть империи, то Наполеону было необходимо возвращаться в Париж, не медля ни минуты. Штаб понимал это, и вопрос о возвращении императора не подвергался сомнению. На военном совете, состоявшемся ночью 4 декабря, Ней, Даву, Лефевр, Мюрат и принц Евгений единогласно поддержали решение императора. Как и солдаты, сумевшие дотянуть почти до Вильно, оказавшись в 40 километрах от города, они тоже знать не знали и заботиться не хотели, кто теперь будет командовать армией. Для пикаров, марбо, бургойней и ройдиров корка хлеба и глоток бренди имели сейчас намного большее значение, чем местонахождение бледного человека, спешившего в санях по Европе.

2

Вместе с Наполеоном ехали: польский переводчик Вонсович, Коленкур, бывший раньше послом в России, гофмаршал Дюрок, старый товарищ императора по военным кампаниям, его личный друг, Лефевр-Денуетт, кавалерист и старый адъютант Наполеона и генерал Мутон, чье драматическое отвоевание деревни Эсслинг во время Дунайской кампании 1809 года принесло ему титул графа Лобау[65].

Еще вместе с императором были его любимый мамелюк Рустам и трое слуг. Отряд разместился в трех санях, одни из которых были предоставлены Наполеону и Коленкуру. Во время начальной стадии поездки их сопровождал небольшой кавалерийский эскорт, состоявший из французов, поляков и неаполитанцев.

Один раз они чудом спаслись от столкновения с казаками. В деревне Юпраная конный отряд казаков закончил грабить дома непосредственно перед прибытием французов. Казаки вскочили на коней и умчались ровно за час до того, как через деревню проехали трое саней, упустив таким образом самый большой военный трофей кампании. В Вильно был сделана короткая остановка для совещания с Маре, после чего маленькая кавалькада помчалась прямо к Неману, в сравнительно безопасное Великое герцогство Варшавское.

Несмотря на это, их поездка была сопряжена с опасностями. Вести о том, что произошло восточнее Березины, уже просочились в грозные центры сопротивления в Восточной Пруссии, отчего стали возникать различные, в большинстве своем безрассудные, планы захвата императора. Согласно одним из них, его предлагалось убить по дороге в Париж, согласно другим — захватить и держать в плену до того момента, пока главные силы Кутузова не появятся в Пруссии и у пруссаков не будет достаточно моральных оснований, чтобы присоединиться к новой коалиции. Бывший маршал Франции, а теперь кронпринц Швеции Бернадот, уже достигший соглашений с Россией и Англией, вскоре направит своих шведов против недавних товарищей. Сомнений в том, что Австрия перешла на сторону противников Наполеона, оставалось мало, однако Шварценберг продолжал оставаться командиром Тринадцатого корпуса. Маршал Макдональд со своим прусским Десятым корпусом не мог встать на защиту французов. Сомневаясь в преданности многих из своих солдат, он уже отступил к Кенигсбергу[66]. Седьмой корпус Ренье был разбросан по всей Польше. Поэтому самым важным для беглецов были сейчас скорость и скрытность. Сани летели в безопасное место, и, как только они покинули пустынные русские равнины, их продолжали встречать неясности и слухи.

На другом конце Европы положение было также близко к развязке.

Король Жозеф, едва удерживавший власть над частью Испании, имел теперь в качестве главного советника престарелого маршала Журдана и трех маршалов, которые номинально подчинялись ему: Мармона (тяжело раненного при Саламанке в июле этого года), Сульта и Сюше. Несмотря на свое положение советников, маршалы игнорировали любую королевскую директиву, поступавшую из Мадрида, фактически оставаясь диктаторами в тех районах, где им удавалось сдерживать партизан. В Испании в различных подразделениях продолжало оставаться около 200 тысяч французов, но они были разбросаны по разным, далеко удаленным друг от друга провинциям и зачастую были не в состоянии поддерживать связь между собой. Веллингтон, получивший преимущество благодаря значительному выводу войск, который Наполеон предпринял, собирая в начале лета силы для вторжения в Россию, продолжал осторожно наступать, и французы мало что могли сделать, чтобы остановить его продвижение. Казалось возможным, что через полгода британская армия с черного хода постучится во Францию, в то время как огромные силы русских, пруссаков, шведов и австрийцев двинутся в сторону Рейна с востока[67]. Трое саней мчались по покрытой снегами Польше, двигаясь день и ночь безо всякого сопровождения. 10 декабря, через пять дней после отъезда из Сморгони, сани влетели в Варшаву.

* * *

Пост французского посла в Варшаве занимал любопытный тип, известный как аббат де Прадт. Свое место в истории он получил благодаря единственной случайной встрече. Аббат де Прадт — первый государственный муж, увидевший Наполеона и имевший с ним беседу во время возвращения последнего в находившуюся под французским владычеством Европу. Аббат де Прадт был талантливым писателем, и подробный отчет о его разговоре с императором ночью 10 декабря дошел до нас почти дословно. Он представлял собой безупречно точное описание того, о чем думал Наполеон на начальной стадии своего головокружительного путешествия по Европе.

Аббат только что получил депешу от Маре, в которой министр предупреждал его о грядущем появлении дипломатического корпуса из Вильно, когда перед ним возникла фигура в плаще с капюшоном и сапогах, подбитых мехом.

Фигура оказалась его старым другом Коленкуром, но аббат был так потрясен его появлением, что не узнал его и на мгновение принял Коленкура за привидение. Коленкур, задубевший от холода после пяти дней сидения в санях, сказал аббату, что его присутствие требуется в отеле «Д’Англетер», где его ждет император.

«А почему он не остановился во дворце?» — спросил пораженный посол.

«Он хочет оставаться инкогнито!» — кратко ответил Коленкур.

Аббат обдумал его слова. Постепенно он начал понимать, что в мире что-то перевернулось, если человек, к которому все привыкли относиться как к королю королей, ждет его сейчас, сидя в голоде, холоде и почти полном одиночестве в жалком номере отеля, и это, несомненно, означает, что Великая армия растаяла как дым. Когда он осторожно спросил об этом у Коленкура, тот любезно подтвердил его опасения. «Все погибли!» — ответил он, потупив взгляд.

Аббат поспешил отправиться в отель, где он увидел карету, укрепленную на санях, в которой император и Коленкур приехали из Сморгони. Двое других саней, служивших транспортом генералам Лефевру-Денуетту и Мутону, мамелюку Рустаму и слугам, стояли тут же. «Это все, что осталось от столь большой роскоши и великолепия!» — сказал Коленкур. Эта мысль немного отрезвила аббата.

Встреча, произошедшая далее, отличалась той же кошмарной нереальностью. Наполеон сидел в маленьком промерзшем кабинете, греясь у огня, в котором дымились сырые дрова. Над ними склонилась неопрятная польская служанка, помешивая их и дуя, пытаясь превратить дым в огонь. Последний раз аббат видел Наполеона в Дрездене, непосредственно перед великим вторжением в Россию, но там императора окружала группа подобострастных королей и герцогов. Контраст между прошлым и настоящим был слишком велик, чтобы согласиться с ним. Расхаживая по комнате, все еще в капюшоне и отделанных мехом кожаных сапогах, император осведомился относительно положения дел в Польше.

Аббат не сообщил ему ничего утешительного. Только этим утром два батальона новобранцев бросили оружие во время короткого столкновения у Бурга, а 400 лошадей пропали из-за халатности этих же самых солдат. Русские шли маршем на Замоск. Финансовая система герцогства Варшавского была разрушена. Вести о сражениях у Березины достигли Варшавы благодаря Маре, и де Прадт спросил Коленкура, что случилось с 6 тысячами пленников, которые упоминались в бюллетене. «У нас были дела поважнее, чем следить за ними!» — последовал ответ. Наполеон спросил, чего поляки хотят, и ему ответили, что если бы они могли получить независимость, то предпочли бы стать пруссаками. Ответ императора показался аббату совершенно неуместным. «Собери 10 тысяч польских казаков, — сказал он. — Все, что им нужно, — пика и лошадь. Это остановит русских!» Де Прадт ничего не сказал. Он думал о том, что декларация независимости Польши в июне могла бы закрепить западные границы империи на поколения вперед.

Неуместность императорских высказываний подобного рода то и дело возникала в течение этого необычного разговора. К разговаривавшим присоединились граф Станислав Потоцкий и министр финансов, аббат упоминал их как двух наиболее влиятельных членов военного совета. То и дело Наполеон смеялся, его невероятное нервное напряжение требовало выхода. «От великого до смешного только один шаг!» — повторял он снова и снова, и, когда присутствовавшие чиновники, в надежде вернуть разговор в более формальное русло, поздравили его с избавлением от столь многих опасностей, император воскликнул: «Опасности! Ни в малейшей степени! Опасности — это моя жизнь! Чем больше напастей, тем лучше для меня! Только короли-бездельники жиреют в своих дворцах! Я жирею, сидя в седле или в военном лагере!»

И затем он еще раз повторил фразу, которая занимала его воображение: «От великого до смешного только один шаг!»

Очевидно, Наполеон неправильно понял сильное замешательство чиновников перед террором, потому что, когда он обвинил их в трусости, они ответили, что ничего не знают, кроме слухов о том, что случилось в России. Далее император разразился тирадой, направленной больше против превратностей судьбы, чем его собственных ошибок или ошибок его военных. «Я всегда бил русских! — категорически заявил он. — Да они не посмеют приблизиться к нам! Это не те люди, что были при Эйлау и Фридлянде. Их остановят у Вильно. Я иду, чтобы вернуться с 300 тысячами человек. Я побью их на Одере, а через шесть месяцев я опять буду на Немане![68] Я больше вешу, сидя на моем троне, чем во главе моей армии. Все, что произошло, — ничто. Это случайность. Все произошло из-за погоды. В этом нет и малой толики участия противника. Я бил их везде…»

Этот резкий монолог все продолжался и продолжался, ярость в голосе императора то нарастала, то затихала, порой его слова теряли всякий смысл. «Бывало и намного хуже. При Маренго до шести часов вечера меня били. На следующий день я был господином всей Италии. При Эсслинге я стал господином Австрии…. Я не мог остановить Дунай, который за ночь поднялся на 16 футов… но на этом австрийская монархия закончилась. В России то же самое. Я не могу остановить холод!»

После этого он шесть раз прощался, но никто не уходил, поэтому он продолжал свой сбивчивый монолог: «Наши норманнские лошади не выдерживают больше девяти градусов мороза. То же самое с людьми… можно сказать, что я слишком долго оставался в Москве. Возможно. Но это было прекрасно. Зима наступила раньше, чем обычно…»

Из этих путаных речей, состоявших из хвастовства и полуправды, было просто заключить, что рассудок Наполеона помутился от ужасов и усталости во время отступления. Аббат и другие слышавшие отрывистый рассказа императора в кабинете грязного варшавского отеля, скорее всего, тогда так и решили. Но последующие события доказали обратное. Все, что было нужно Наполеону в тот момент, он получил — полную уважения, покорную публику, отчаянная потребность в которой преследовала его всю дорогу до Парижа. На самом деле его задачей было успокоить самого себя.

На это особенно указывают его воспоминания о прошлых опасностях, таких, как сражение при Маренго, чуть было не ставшее последней из всех его битв, или сражение при Эсслинге, когда Дунай смыл мосты, состоявшие из лодок, и часть армии оказалась отрезанной от остальных сил. Наполеон успешно справился с этими опасностями и вновь сделает так же. Именно это он и пытался внушить самому себе. Для того чтобы эта попытка увенчалась успехом, требовался ум гения.

«Мое здоровье, — сказал Наполеон, уезжая, — еще никогда не было лучше, чем сейчас. И сам черт мне не брат!» Бросив этот прощальный выпад, Наполеон отпустил де Прадта и остальных, забрался в сани и тронулся с места. Когда он выезжал из внутреннего двора отеля, сани, наехав на что-то, чуть было не опрокинулись от резкого толчка.

3

Наполеон миновал Силезию, рискнув проехать через страну, где уже давно назревал бунт, где в каждой роще могла таиться прусская засада. Коленкур, попутчик императора, сильно боялся опасности, но Наполеон, казалось, не относился к ней слишком серьезно. Он напомнил своему другу слова Карла XII, короля Швеции, который по тем же причинам предупреждал о похожих опасностях, сказав, что берлинцы сегодня рассуждают, что бы они сделали с ним, если бы поймали его вчера. В то же самое время Наполеон готовился начать бой, если сани остановят, пошутив, что пруссаки, поймай они его, передадут англичанам. «Вы можете представить, Коленкур, — сказал император, — как вы будете выглядеть, сидя в железной клетке в лондонском Тауэре?» После того как Коленкур сказал, что не будет жаловаться, если ему придется разделить свою судьбу с императором, Наполеон добавил: «Вопрос не в том, что вы будете жаловаться, а в том, что это может произойти в любой момент — и что за фигуру вы будете представлять собой, сидя в клетке, запертый, как жалкий негр, которого, намазав медом, бросили на съедение мухам!»

Жуткая картина, которую он вызвал в своем воображении, развеселила Наполеона. Он не переставал смеяться четверть часа.

Несмотря на это, не все его замечания были легкомысленными. Он рассказывал о своем детстве на Корсике, ученичестве в Бриенне, о своих любовных интригах с женщинами вроде польской графини Валевской, мимо дома которой они проехали и где император собирался сделать остановку, но передумал и поехал дальше.

Он признался, что жаждет мира, и рассказывал, что будет делать, если мир когда-нибудь будет заключен. «Каждый год мы будем проводить несколько месяцев, проезжая по стране, — сказал Наполеон, оживившись, — я поеду в простой почтовой карете на собственных лошадях. Я увижу, как живут простые французы. Я хочу проверить департаменты, до которых трудно добраться, чтобы построить там каналы и дороги, способствовать торговле, поддержать промышленность. Во Франции многим можно заняться, во многих департаментах полно непаханой земли».

Бесконечное путешествие продолжалось, беглецы миновали Познань, затем Дрезден, проехали через Саксонию, а затем Тюрингию и добрались до Эрфурта. До Дрездена они добрались 14 декабря, и здесь Наполеон встретил своего самого преданного союзника, старого короля Саксонского, искренне любившего его больше как человека, чем как императора. Здесь Наполеон остановился, чтобы написать письмо королю Пруссии и Францу Австрийскому, своему тестю-императору, а затем, поменяв сани на кареты короля Саксонии, отряд императора — крохотная часть Великой армии — помчался во Франкфурт и далее в Майнц. Наполеон продолжал рассказывать о своем детстве, друзьях, политике и победах на любовном фронте. Особенно о последних рассказывал он, ничего не скрывая. Как будто бы Коленкур был его психоаналитиком, готовым стать добровольным вместилищем проблем умнейшего человека Европы.

Узнав, что он недалеко, Жером Бонапарт, король Вестфалии, написал Наполеону, предложив присоединиться к нему в Париже. Только оказавшись в Париже 29 декабря, Наполеон написал короткую записку, в которой говорил молодому человеку, провалившему первую стадию русской кампании, что от него будет больше пользы в его мишурном королевстве Вестфалии, если Жером приведет крепость Магдебург в состояние боевой готовности, чтобы защититься от вторжения, которое весной последует с востока.