Мышуйские хроники (сборник)

Мышуйцы – это ведь маленький, но гордый народец. Диковин всяких у себя насмотрелись, чем похвастаться есть – хоть перед Москвой, хоть перед заграницей. Однако на достигнутом останавливаться здесь не привыкли, и все новое традиционно воспринимают с энтузиазмом.

Куда тянуть самую первую ветку местного сабвея, решали всем миром, был даже проведен городской референдум, и только после этого начали прокладывать туннель – с двух сторон открытым способом – от района старых дач, мимо городского пруда, через центральную площадь, где церковь, и от Вернисажа в лесопарковой зоне вдоль проспекта Героев Мира. Пожалуй, и впрямь именно в этих местах максимум народу передвигалось в одну сторону утром, а в другую – вечером.

Так же, все вместе придумывали названия станциям. У старых дач для конечного пункта лучше всего годилось название «Большая Мышуйка», там ничего примечательного, кроме реки, и не было. Следующую остановку, где пруд городской, предлагали назвать «Волосатослоновской», потому что именно на пруду чаще, чем в других местах, можно было повстречать этих диковинных обитателей полутайги. То ли волосатые слоны на водопой по ночам приходили, то ли они, как лох-несское чудище, в этом пруду и жили... В самом центре выбирали из трех вариантов: «Филармония», «Храм Божий» и «Университет», к окончательному выводу не пришли. Так же долго ломали голову, что важнее для города: «Стадион Юннатов» или соседствующий с ним «ДК пивзавода». И только в двух названиях не сомневались: «Больница имени Мессинга» и «Вернисаж» – другая конечная станция.

Меж тем в районе пруда, весьма глубокого – с одной стороны, и в районе больницы – с другой, где улица Солдатский Шум довольно круто поднималась в гору, делалось очевидным, что прокладка открытым способом невозможна. Тут и потребовались, как минимум, две бригады проходчиков.

Стоит ли комментировать, что столичных «гастролеров-метростроевцев» приглашать не стали – нашли своих – заслуженных шахтеров, уж который год в забой не ходивших, но все еще помнивших секреты профессии по давним разработкам в Бобрячьих каменоломнях, да по вконец истощившемуся Жилохвостовскому угольному бассейну – Жилбассу. А уж классные путейцы и трамвайщики в городе нашлись без труда.

Короче, строительство развернулось невиданное по масштабам. Каждый житель Мышуйска и окрестностей, вплоть до солдат и офицеров спецчасти генерала Водоплюева, считал своим долгом внести достойную лепту в исторический проект. Дети собирали по речным отмелям красивые камешки, да по помойкам цветные осколки для большой мозаики на центральной станции. Охотники, а их в Мышуйске немало, жертвовали для метро разнообразные звериные шкуры – от мышиных до слоновьих – на обивку сидений. «Пускай, – говорили мужики, – наша подземка будет ни на одну другую в мире не похожа». Потом приняли решение сделать метро абсолютно безопасным, чтоб не запрещалось входить туда (или хотя бы выходить оттуда) в нетрезвом состоянии, ведь на каждой станции планировалось устроить кафе-распивочные. А женщины, как и дети, о красоте заботились: вышивали гобелены для стен в вагонах и готовили туда же уйму зеркал в изящных рамах, чтобы в дороге можно было себя в порядок привести. Не то, что в столицах: смотришь в черное стекло, да еще уляпанное рекламой, и не понимаешь, красавица ты, или полнейшая чучундра.

Город просто заболел метроманией. Кто-то нанимался хоть на выходные чернорабочим; кто-то домашними пирожками да квасом в обеденный перерыв строителей потчевал; некоторые, наиболее одаренные, развлекали метростроевцев концертами художественной самодеятельности; а служивым с водоплюевского объекта досталась почетная обязанность охранять стройку века. Задача далеко не абстрактная, ибо нашлось немало желающих оставить на память себе и будущим потомкам оригинальные сувениры в виде разных приятных мелочей типа крепежных болтов, тросов, костылей, а также покрышек, фар и аккумуляторов, снимаемых с «исторических» грузовиков, тех, что вывозили самые первые порции грунта. Собакин и Зубакин под стройку века новехонькие самосвалы в город пригнали, вот и раздевали их – на сувениры! – нещадно. А однажды, группа будущих историков метро пыталась уволочь целиком еще не до конца смонтированную буровую установку. Но солдаты из боевого охранения оказались на чеку, аргумент, что, мол, установка нужна для музея, не приняли и сумели деяние предотвратить.

В общем, несмотря на все недоразумения, строительство продвигалось так быстро, так активно и ритмично, что казалось, года не пройдет, как жители Мышуйска смогут вдоволь накататься на собственном метро. Кто ж мог подумать, что благородным и грандиозным планам сбыться не суждено!

Обо всем этом и не только Африканыч успел подумать за каких-нибудь десять секунд, болтаясь под потолком во мраке. В подобные моменты время для него уплотнялось, и теперь он уже не удивлялся – не впервой. Вот, например, отдельной строкой вспомнилось совсем недавнее – разговор об ангелах.

Бригадир Филимон Зудов по кличке фон Зюдов или просто Фон любил раскрутить народ на этакие околонаучные диспуты: то о раздельном питании, то о непорочном зачатии, то о свиньях говорящих, то о блюдцах летающих. Ну а что еще делать во время подготовки к спуску под землю, как не поточить лясы на самые серьезные темы?

Сегодняшнюю тему подбросила местная пресса, опубликовавшая днями подборку материалов об известных всем и якобы крылатых созданиях. Вот с крыльев и начали. Атеист Кирюхин, бывший когда-то комсоргом, а теперь ставший активистом экологического общества «Зеленый мир», для краткости именуемого «Зелмиром», категорически заявил, что крылья могут быть только у птиц, ангелы же – это суть астральные тела людей и летают они сами по себе за счет низкой плотности астрального вещества. Митька Дрынов, слывший завзятым сердцеедом, отстаивал крылатость ангелов, точнее ангелиц, так как его интересовали исключительно создания женского пола. А передовик производства Терентий Задвигайло подверг сомнению саму правомочность вопроса о крыльях. Ангел – существо невидимое, уверял он, его, дескать, рисует наше сознание, а потому здоровых людей посещают симпатичные ангелы-хранители, больных же – напротив – безобразные ангелы смерти. При этом Терентий не преминул напомнить всем, что любые болезни проистекают исключительно от расстройства пищеварения, а идеальный желудок может обеспечить человеку исключительно раздельное питание. Именно такой системы придерживался сам Задвигайло, неустанно пропагандировал ее и свое лошадиное здоровье ставил всем в пример. Атеист Кирюхин еще раз выступил с позиций несокрушимого материализма, заявив, что астральному организму раздельное питание противопоказано. Терентий обиделся, а Дрынов мечтательно порассуждал о проблеме размножения ангелов и ангелиц, раз уж они такие материальные. Наконец, бригадир Фон Зюдов глубокомысленно предположил, что ангелы зримо являются лишь тем, кто в них верит.

– Ну, это ты махнул, Фон! – подал свою первую реплику Африканыч. – Тут ты совсем не прав…

И все невольно отметили, что разговорчивый всегда Африканыч на удивление молчалив сегодня. Да, старый шахтер не принимал участия в споре: он тоже мог бы кое-что рассказать, да не хотелось почему-то…

Никита Африканович появился на свет аккурат в день и час полного солнечного затмения. Роды у его матушки проходили тяжело, не обошлось и без щипчиков, коими в те годы считалось не зазорным ухватить младенца за голову. Может быть, с этого все и началось?

А первый звоночек прозвенел в пять лет, когда Никитушка ходил в детсад имени товарища Песталоцци. Ветреный осенний день, уютный дворик, посредине веранда с жестяной крышей. Никита копался в песочнице и вдруг почувствовал, как сильнейший порыв ветра поднял его над землей. Было очень здорово, он смотрел вниз и видел себя в песочнице, а себя, болтающегося в воздухе, не видел, только чувствовал. Потом глянул наверх – там было еще интереснее: ветер срывал с веранды железо, и один здоровенный лист уже летел ну в точности туда, где Никитушка лепил свои куличи… И как это он сообразил самому себе крикнуть: «Беги!» И тот, внизу, услыхал и за долю секунды до падения смертоносной жести выскочил из-под удара. Все потом говорили: «Везунчик!», а он-то хорошо помнил, что это душа, вылетевшая наружу, уберегла от смерти собственное тело. Однако его рассказам не поверили даже родители. Да и с какого перепуга верить? Никто же, кроме самого мальчика, ничего особенного не видел.

Вторая история приключилась лет на десять позже. Жили они тогда в коммуналке, длинный коридор был общим, и вместо сломавшегося ничейного выключателя болтались не стене два провода, соединив которые на ощупь в темноте, можно было зажечь лампочку. Никита давно приноровился делать это и даже любил смотреть как искрит в первую секунду тонкая медная проволока. Но в тот день то ли не выспался он, то ли задумался о чем-то – в общем, взялся обеими руками аккурат за оголенные концы. Ладони его тут же отбросило, но от сильнейшего шока вновь произошло то самое – отделение души от тела. Душа воспарила к потолку и начала летать по квартире.

Во мраке таинственно мерцали зыбкие очертания его собственных рук, напомнивших крылья. Ну а потом он обнаружил, что темно-то лишь в коридоре – в остальных помещениях мышуйская ночная жизнь била ключом. Никита мигом понял, что стен для него теперь не существует, и решил побывать во всех комнатах: интересно же! А и впрямь интересно оказалось. За достаточно короткий период времени Никита фантастически пополнил свои знания о мире и людях, его населяющих.

Сосед справа Игнатий Лаялов строчил доносы на всех обитателей квартиры; сосед слева, Агафон Сявкин, известный в городе попрошайка, вывалив на стол огромный ворох мелких грязных купюр, увлеченно перекладывал и пересчитывал их; в комнате возле кухни бабка Степанида маленьким ковшиком подливала брагу в булькающую над примусом колбу видавшего виды самогонного аппарата; ее ближайший сосед – семинарист Николаша, стоя в углу перед образами, замаливал грехи, излагая их господу в мельчайших и увлекательных подробностях; но интереснее всего было в клетушке молодоженов Титькиных: ночь-то выдалась жаркая, одеялом супруги не накрывались, и у них Никита погостил до упора, запоминая на будущее небывалые позы и прочие выкрутасы. Что значит «до упора»? А то и значит, что Люба Титькина внезапно взвизгнула, заметив колыхавшееся над постелью облачко, и Никита наш со страху вернулся в тот же миг в собственное тело в коридоре, уже вполне пришедшее в себя.

С той поры много воды утекло, и Никиту уже не первый год величали по имени отчеству, а чаще просто Африканычем, и уж казалось теперь, что давние те истории лишь сон или выдумка, да вот заговорили мужики об ангелах, и вспомнилось все – ярко, убедительно, жизненно. К чему бы это?

Африканыч услышал пока еще далекое, тихое журчание воды, и понял, что смертельная опасность в третий раз дышит ему в затылок. Неужели третий станет последним? А душа и впрямь не стремилась спасать свое бренное тело, похоже, просто не знала, каким образом. Зато видел Африканыч в темноте совсем не плохо, и себя, и все вокруг, ну и полетел проведать, как там остальные.

По-разному вели себя сослуживцы.

Покоритель женских сердец Митька Дрынов решил не терять времени даром. Он тихонько включил фонарь на каске, выудил из глубокого кармана куртки глянцевый порножурнал и, увлеченно листая его, уже расстегивал другой рукою ширинку. Вот кем оказался великий мышуйский бабник! Уж не придумал ли он всех своих однодневных подружек? Африканыч в задумчивости подлетел совсем близко, попал в луч света от фонаря и только в этот момент осознал, что видит предельно отчетливо: и руки свои, и ноги в ботинках, и туловище в шахтерской робе. А в следующую секунду Митька, словно почуяв что-то, задрал голову кверху и прошептал вслух:

– О, Господи! Это знак. Видно, пора мне жениться…

Африканыч поспешил ретироваться. И тут же наткнулся на другого персонажа. Атеист Кирюхин перепуганный до смерти кромешной тьмой, достал невесть откуда маленькую иконку, запалил перед нею свечку и молился истово, как послушник. Увидав Африканыча, и он совсем не испугался, а наоборот расплылся в блаженной улыбке да и продолжил молитву, обращаясь теперь непосредственно к душе старого шахтера.

Африканычу сделалось неловко, и он полетел дальше.

И кто ж это такой скрюченный сверкает голыми ягодицами? Ну, конечно, самый здоровый на свете передовик производства Терентий Задвигайло. Африканыч вспомнил, как тот частенько отлучался куда-то, стараясь исчезать незамеченным, а теперь вот воспользовался темнотой, да и присел почти там, где стоял, видать, невтерпеж стало – о как схватило живот от раздельного питания! Терентий тоже увидал ангела, но посмотрел жалобно и равнодушно, не до того ему было…

И тогда Африканычу сделалось как-то совсем грустно. И полетел он обратно, к собственному телу. А тут и свет дали. Опасность миновала.

«Не расслабляться! – Раздался зычный голос фон Зюдова. – Час до конца смены. Навалимся, мужики!»

Все разбрелись по рабочим местам.

Африканыч задумался: «В первый раз от смерти я спасся, во второй – жизни учился. А сегодня что?» Не было у него ответа. Потом оглушительный стук отбойника и напряжение в руках отвлекли от дурацких мыслей. Чего не привидится с перепугу. Какие полеты? Какие ангелы?..

Но после смены, когда уже на выход пошли, Митька в простоте своей возьми да и скажи:

– Послушайте, ребята. Во время аварии, пока темно было, мне ангел явился. И вот, гадом буду, с крылышками, как прокладка «Олвейз»!

– Жениться тебе пора, – беззлобно проворчал Фон.

– Не знаю, не знаю, – усомнился Терентий. – По туннелю и впрямь летал кто-то. Ты скажи, Митя, это была женщина?

Дрынов очень хотел соврать, но пересилил себя и сказал правду:

– Да нет, этот ангел был на Африканыча нашего похож.

Вся бригада так и грохнула со смеху, кроме Терентия. Да еще неожиданную реплику подал атеист Кирюхин.

– А ведь это не смешно, мужики. Я тоже видел астральное тело Африканыча. Только очень злобная нечисть умеет так точно копировать чей-то облик. Ох, нехорошие существа завелись у нас в туннеле!

– Да пошел ты! – огрызнулся на него бригадир.

А сам Африканыч почел за лучшее промолчать, и тут же резко сменил тему разговора:

– Как думаете, мужики, отчего сегодня свет вырубился?

– А чего тут думать? – проворчал передовик Задвигайло. – Деньги у них кончились, экономят на любой ерунде, вот все и пошло наперекосяк.

– А знаешь, почему деньги кончились? – вставил свою реплику Митька. – Потому что Зубакин, что ни день, пьянки в ресторане закатывает и с девками за реку ездит, и они там купаются голыми при луне.

– Неужели на это так много денег нужно? – простодушно поинтересовался Африканыч.

– А то! – со знанием дела откликнулся Митька.

– Насчет девок не знаю, – заметил Фон Зюдов, – а вот что наворовали много – это точно. И между прочим люди как-то поостыли к самой идее метро. А без народной поддержки ничего толкового не построишь.

– Верно, – кивнул Африканыч.

И только атеист Кирюхин пробормотал тихо, словно и не для всех:

– А мне кажется, что тут все дело именно в ангелах.

Африканыч тогда не придал значения его нелепым словам, а зря…

Активист «Зелмира» Кирюхин в ближайшие же выходные развил бурную деятельность. Подключил видного общественника и заслуженного учителя Твердомясова, которому всегда и до всего есть дело, и дошли они вдвоем до городского головы. Так была организована специальная экспедиция, прошедшая по туннелю в темноте с приборами ночного видения. Понятно, что все эти народные умельцы, для храбрости граммов по двести пятьдесят на грудь приняли, так что ангелов видели все, много и самых разных. О чем и доложили.

Ажиотаж поднялся страшнейший. И в результате. Кузьма Собакин на городском совете заявил:

– Ну, вот что, господа-товарищи, мы тут с мужиками пальцами раскинули туда-сюда, и я решил чисто конкретно: ну его в баню, это метро! Сегодня ангелы, а завтра черти полезут. От греха подальше я финансирование закрываю.

Зубакин поддержал, дескать, лучше не играть с огнем. А Поросеночкин и Худохрунов постановили: стройку временно заморозить. Но, как известно, нет ничего более постоянного, чем временные решения.

Вот так и не стал Мышуйск городом первого в мире получастного метро, зато о нестандартных подземных ангелах все информационные агентства сообщали – тоже почетно!

И еще: в процессе «ангельских» поисков в недостроенном туннеле обнаружили нечто дюже секретное, поэтому в итоге объект под кодовым названием «Метро-0013» передали в качестве запасного полигона в хозяйство Водоплюева, однако без права допуска внутрь даже высшего комсостава, включая самого генерала.

Поговаривают, что после этого в туннеле побывал лишь один человек – главный энтузиаст Мышуйска Михаил Шарыгин, одержимый идеей покинуть город. Уж чего он только не пробовал! И подземный путь в большой мир считал теперь своим последним шансом. Ведь та самая бабка-колдунья, что метростроевцам беду напророчила, уверяла, что есть под Мышуйском некие тайные ходы, куда соваться ни в коем разе нельзя, не то весь город погубишь.

И что же? Значит, отлетевшая (ненадолго) душа Африканыча послужила таки истинным ангелом-хранителем для всех мышуйцев? Нет ответа.

Сам же виновник случившегося после замораживания стройки вышел на пенсию, перебрался за город, почти в полутайгу и зажил бобылем в скромной избушке. Он больше не хочет подвергаться стрессам. О даре своем никому не рассказывает и вообще мечтает забыть.

А продолжающимися и по сей день поисками ангелов Африканыч не интересуется абсолютно.

ПИЯВКИ ОТ ДУРОСТИ

Когда именно в Мышуйске появился врач с подобающей фамилией Знахарев, теперь вряд ли кто вспомнит. Да и так ли уж это важно в наше сумасшедшее время, тем более в таком городе, где далеко не каждый способен внятно объяснить, каким образом, по какой причине и с какой целью в здешние края приехал, да и приезжал ли вообще, может, просто родился тут. Никому как-то не приходит в голову разделять жителей на местных и пришлых, и нет такого понятия – коренной мышуец. У нас главное совсем другое: прижился ли человек, освоился ли, стал ли полезен людям.

Зосипатор Евграфович Знахарев оказался очень полезен. То, что он действительно врач, ни у кого сомнений не вызывало, хотя ни дипломов, ни верительных грамот, ни других подтверждающих образование документов горожане у него отродясь не видели. Однако вот сказал человек, что он врач – и все, нет вопросов. А он так и сказал: «Я – врач-пиявкотерапевт». Собственно, кому он это сказал, тоже неизвестно, давно было дело, очень давно. И рассказывают о Знахареве всякое. Могут вам и полную нелепицу поведать, например, что Зосипатор Евграфович и не человек вовсе, а пиявка, точнее пияв, а потому питается исключительно кровью детей в возрасте от четырех месяцев до двух с половиной лет. Но это все чьи-то смешные выдумки, истинную же правду о Знахареве знает, наверно, только один человек – Клементий Виссарионович, главврач психиатрической больницы имени Вольфа Мессинга, поскольку в его личном сейфе хранится собственноручно сочиненная З.Е.Знахаревым «Ода пиявкам» со скромным подзаголовком «История одного врача». Написана ода отнюдь не стихами, так ведь и Гоголь свою знаменитую поэму прозой изложил. А уж чье творение поэтичнее, судить читателям. У знахаревской рукописи читателей до сих пор совсем не много было, но теперь, когда Клементий Виссарионович любезно предоставил фрагменты уникального текста для публикации в «Мышуйской правде», широкая публика, наконец-то, получит возможность узнать истину об одном из самых выдающихся жителей города.

«Ода пиявкам»

У любого, даже очень умного человека, обязательно есть какая-нибудь своя дурь. Савелий Кузькин, например, всю жизнь собирает спичечные коробки, не этикетки, а именно коробки, и не редкие, да экзотические, а все подряд, выпускаемые Жилохвостовским деревообрабатывающим комбинатом. Зиночка Разуваева, страдающая от рождения косоглазием, влюбляется в каждого встречного мужика не моложе тридцати и не старше шестидесяти. Дед Серафимыч в тихих заводях Мышуи ловит рыбу большим общепитовским половником. А я, если уж говорить обо мне, страшно люблю читать книги, но никому и никогда об этом не рассказываю.

Мамка с папкой долго считали, что я вообще безграмотный, и лет до десяти читали мне вслух мою любимую книгу «Золотой ключик». У меня там и персонаж любимый был – Дуремар. Скажете, несимпатичный, вредный? Ну и что? Главное, он был настоящим врачом. Я это сразу понял, А иначе, зачем бы ему таскать из пруда этих маленьких скользких лекарей – пиявок? Не для еды же. Я многим тогда про Дуремара рассказывал, про его талант, про его благородную миссию, но ребята только смеялись, и в итоге меня самого прозвали Дуремаром. А я и не обижался. Я просто пиявок очень любил и все мечтал наловить их целую трехлитровую банку. В наших краях эти загадочные твари – не редкость. Ведь поселок городского типа Нетопочи, расположен в болотистой низине, так что в ближайшей округе, помимо Мышуйки, еще целая прорва речушек и маленьких озер.

Короче, лет шести, а то и раньше, я увидал свою первую в жизни пиявку. Помню, соседский парнишка года на три меня старше вылез из воды, да как завизжит – на ноге у него сидела блестящая жирная змея. Мы же не знали, как ее правильно назвать, а было в той пиявке, думаю, сантиметров двадцать. Родители заплаканного мальчишку домой увели вместе с пиявкой, так что конкретно ее судьба мне неизвестна. Но через несколько дней еще одному шалопаю впиявилась в коленку длинная черная тварь. Он ее сдуру оторвать решил – кровищи было! – ну, и пиявка сдохла, конечно. А мне почему-то не паренька, мне пиявку стало жаль. Но после того случая родители запретили малышам заходить в воду, запугивали страшными рассказами о смертельной опасности и прочей чепухой. Однако некоторые из нас, самые упрямые, все пытались изловить пиявок сачком. Тщетно.

Таковы первые воспоминания.

Потом прошло несколько лет. В школе я учился с трудом, мне было абсолютно неинтересно все, что там рассказывали. Я продолжал тайком читать книги, но почему-то свято верил: мне безразличны знания учителей, а им – мои. В общем, педагоги считали меня полным тупарем, тянули из класса в класс так, чтобы не портить показатели. А я все готовился огорошить их своей эрудицией, но вопрос – когда? Годы шли, а внутреннего сигнала «Пора!» все не было слышно.

Думаете, я книги исключительно о пиявках читал? Ничего подобного. Я рано понял, что эти совершенно особенные кольчатые черви – своего рода вершина творения, так что для понимания их сути необходимо прочесть многие тысячи разных книг. А, слава Богу, библиотека у нас дома была отличная – лучшая, наверно, библиотека в Нетопочах, а то и во всем Мышуйском районе. И конечно, главной моей мечтой оставалась встреча с живыми пиявками. Но вот беда: перестали они в наших краях водиться. Взрослые поговаривали, что всё это из-за каких-то экспериментов на Большом Полигоне неподалеку от Мышуйска. Полигон называли еще объектом 0013 и частенько поминали командира тамошней части генерала Водоплюева. Ох, как люто я его ненавидел! А потом некий чудак рассказал мне, что в озере Бездонном развелись гигантские рогатые пиявки. Ну что за чушь! Никогда я в это не верил и не поверю. Не могут пиявки быть рогатыми. Я решил это всем доказать и стал ходить купаться именно на Бездонное. От дома подальше, да и берег – так себе, вход в воду не самый удачный, но все же и там собиралась своя компания.

Короче, полез я как-то в озеро в самом таком месте, где лазить не советовали. Глубоко зашел, но вдруг стало еще глубже. Неужели и впрямь бездна? Я оступился да и ушел под воду на добрых полтора метра. Над головой – муть, солнца не видно, вокруг будто туман клубится, где верх, где низ – не понять. Пока я барахтался, пока выныривал, чуть не захлебнулся. Потом выбрался все же на берег, отдышался и, рискуя выглядеть законченным идиотом, тщательно осмотрел себя в надежде найти хоть одну пиявку. Нет, нигде ни следа, заглянул даже в трусы – но и там не было! Расстроился ужасно: опять не везет дураку. Однако тут ребятня соседская вкруг меня собралась, и гляжу, показывают на что-то пальцами, хохочут. Я ничего понять не могу, таращусь на них в ответ и улыбаюсь, как полный урод.

А должен заметить, летом я всегда носил прическу «полубокс», так что голова была практически лысой. И мне вдруг очень захотелось ее почесать. Тронул я затылок, а под рукой шевелится что-то. Честно скажу, даже не испугался, ощупал спокойно и понял: свершилось. Вот видите, и тут у меня не как у людей. Ведь нормальным гражданам пиявки в руки-ноги, в животы-ягодицы впиваются. А у меня кровососики мои голову облюбовали.

Ну, я бегом домой, к зеркалу. Успел вовремя: ни одна пиявка еще не отвалилась. Долго я любовался картиной, достойной кисти лучших мастеров, Впрочем, сюжет традиционный – этакий Медуз-Горгон получился. Потом лапочки мои черненькие накушались, отпадать начали. А я баночку трехлитровую уже подготовил, колодезной чистейшей водицы набрал. Собралось их там аж тринадцать штук. Число-то какое знаковое! И это мне тоже понравилось.

Ну, а мама испугалась, конечно, поначалу, когда я ей все рассказал, но потом пригляделась повнимательнее и успокоилась: главное жив, а в остальном – что с дебила возьмешь? Глупее вряд ли станет. Засунула меня на всякий случай в ванну, промыла голову, затем какими-то снадобьями намазала и велела ложиться спать. И вот что интересно, перед сном показалось мне, будто в голове пусто-пусто, но не как у дурака, а как у человека, пережившего страшную болезнь, измученного ею, но теперь уже не боящегося ничего, потому что всё позади, и мир вдруг делается прозрачным и ярким, как весной, когда смотришь на улицу через только что вымытое стекло… И что все это значило? Я не успел понять – усталость навалилась, уснул. А наутро...

Едва пробудившись, я ни с того ни с сего прочитал вслух огромный кусок из поэмы «Кому на Руси жить хорошо», и не просто так, а в образе. Пока умывался, вспомнил всю таблицу Менделеева и тут же маминой губной помадой ее на зеркале воспроизвел. Хотел даже атомные веса у каждого элемента написать, но помада уж больно жирно пишет – цифры в клеточку не помещались. В общем, уравнение Шрёдингера я уже над ванной по кафелю рисовал. А проиллюстрировать его мне почему-то захотелось эскизами раннего Микеланджело. Потом я вышел к завтраку и на хорошем старофранцузском продекламировал фрагмент из заключительной речи Жанны д’Арк на суде. Черт, подумал я, а уж не на латыни ли произносила она все эти слова в реальной истории? На французский их кто-то позже перевел. Так знала Жанна латынь или не знала? И так меня это озадачило, что я, наконец, замолчал, впадая в некий ступор.

Родители перепугались жутко. Сын-дурачок – это простая и всем понятная беда. А тут… Виданное ли дело: за одну ночь превратился не то что в вундеркинда – в ходячую энциклопедию. На время еды я сделал паузу, и родители, было, успокоились. Но потом вышел во двор и с легкостью выиграл восемь партий у собравшихся там местных шахматистов, за полминуты расщелкал сложнейший кроссворд в «Мышуйской правде» и, наконец, на спор перечислил все клубы албанского чемпионата по футболу по просьбе нашей дворовой команды во главе с конопатым Витюхой Пяткиным (он, конечно, по газете проверял), за что, собственно, чуть не был избит, но вовремя изобразив несколько кат классического карате, охладил неумеренный пыл оскорбленных в лучших чувствах футбольных знатоков.

К вечеру мой запал немного иссяк. Помню, что апофеозом стал сравнительный анализ философских воззрений Герберта Маркузе и Сёрена Кьеркегора, который я безжалостно учинил за ужином. После чего на меня вновь стала наваливаться усталость, сознание помутнело. Хорошо, что мозг перед полным забытьем дал команду организму взять пиявок и высадить их на голову. Выполнив такую процедуру (тайком от родителей), я обессиленный упал на постель, а изголодавшиеся кровососы всю ночь пиршествовали.

Родители на следующий же день предприняли экстренные меры по моему «излечению», то есть приведению в прежнее тихушное состояние. Ну, спокойнее им было со мной тупым, нежели чем с эрудитом. Меж тем участковый врач, которого они вызвали, констатировал железное здоровье ребенка и свою полную несостоятельность как медика, поскольку моя мини-лекция об основных открытиях Ильи Мечникова в свете «Канона врачебной науки» Авиценны открыла ему глаза на лечебный процесс, и несчастному доктору ничего не оставалось, кроме как переквалифицироваться в ветеринары. Мне же он предрек будущее настоящего целителя, потенциально способного излечить весь мир.

Собственно я уже и сам догадался, что, имея на руках чертову дюжину своих медсестричек-пиявок, смогу избавить человечество от величайшего зла, имя которому дурость. Ведь кто же, если не они, вытянули из моей башки все дурацкие мысли, так долго мешавшие раскрываться всем талантам. Между прочим, это еще Будда утверждал, что каждый человек на Земле обладает его мудростью, мудростью пророка Гаутамы, и только груз суетных мыслей мешает людям понять истину. «Груз суетных мыслей» – во какой изящный эвфемизм придумал наследный принц царства Шакьев! Любил он красивые фразы. А я, ребята, говорю вам по-простому: дурость, только дурость мешает. Но я, Зосипатор Знахарев, нашел средство от этой дурости, и теперь никому не надо семь недель куковать под деревом бо в позе лотоса – достаточно высадить на голову моих замечательных пиявок.

Признаюсь честно, в последующие годы еще не раз и не два пытался я ловить волшебных кровососов в Бездонном озере, но все было втуне, видно, популяция прекратила свое существование. И размножаться в неволе красавицы мои отказывались. Но я уже понял почему. Эти животные следовали совету Артура Шопенгауэра: они решили не производить на свет потомство за потомством, а предпочли сами жить вечно. Пиявки оказались бессмертными. Подпитываясь человеческой дурью, эти животные полностью восстанавливали утраченные жизненные силы. Вот какой получался симбиоз. Но, конечно, одной моей крови им было недостаточно. Тогда я и начал приобщать к экспериментам друзей и знакомых, с любовью отбирая таких, которые шевелили собственными мозгами исключительно во время их сотрясения. Однако об этом чуть позже.

Все вокруг на удивление быстро привыкли, что Зосик Знахарев теперь не полудурок, а наоборот, очень умный парень. Школу я закончил с золотой медалью и рекомендациями в любой университет мира. Но до того ли мне было? Я уже выбрал свой путь. Что может быть благороднее целительства? И на этом пути мне требовались не знания, которых и так уже было выше крыши, а исключительно практика, клиническая практика. Поэтому я сразу и отправился в народ. А тем более, скажу по секрету, первые опыты провел еще в школе. Об этом мало кто знал, ведь конфиденциальность лечения – мой золотой принцип. Дурость – вещь очень интимная. Не всякий о ней распространяться захочет. Поведаю вам о двух случаях.

Гошка Долбанов из соседнего подъезда был заядлым курильщиком, начал еще в пятом классе, чтобы взрослым казаться. А к девятому вредная привычка стала его тяготить, спортом мешала заниматься, однако бросить парень уже не мог. Я сразу понял, что это типичная дурь, и предложил пиявок. Гошка в успех не верил, да и боялся, конечно, но потом рискнул – и все как рукой сняло, до сих пор не то что дыма не переносит, ему на сигареты смотреть противно.

Вторая история была еще интереснее. Уже в десятом классе Маруся Уточкина страдала от неразделенной любви к хулигану и двоечнику Фалолею Козлоухину, в то время как за ней изо всех сил ухлестывал отличник, умник, спортсмен и сын партсекретаря Онисим Ряшкин. Разум Марусин, конечно, отдавал предпочтение Ряшкину, она и дружбу водила с ним, но сердце девушки оставалось с отвратительным Фалолеем, от которого, кроме гадостей, ничего нельзя было дождаться. Оторвыш Фал просто издевался над Марусей, как только мог. Она уж и к бабкам ходила за отворотным зельем, и даже снотворные таблетки вознамерилась глотать в товарных количествах. Тут-то и появился я. Слепая любовь к человеку типа Козлоухина – это, вне всяких сомнений, дурость, так что пиявки мои высосали ее с радостью за один сеанс. Угадайте с трех раз, чем это кончилось. Уже угадали? Правильно. Избранником Маруси Уточкиной стал вовсе не Онисим Ряшкин, а я. Но… ненадолго. Долго меня ни одна женщина не выдерживала. Так и живу до сих пор холостой, но это уже совсем другая история. А я вам о пиявках рассказываю и о своей благородной миссии.

В Нетопочах, понятное дело, могучему таланту целительскому очень скоро сделалось тесно, и направил я стопы свои в райцентр, то есть в Мышуйск. К тому времени, когда я в городе частный кабинет открыл, зарегистрировавшись официально как врач-пиявкотерапевт, уже вся округа шумела о потрясающем чудодее Евграфыче, и от клиентов у меня отбоя не было. Разумеется, и денежки потекли. Однако брал я скромно, не корысти ради работал, а во имя высокой цели, малоимущим и вовсе бесплатно помогал. И так продолжалось много лет, пока амбиции мои не вышли за пределы разумного, по мнению местной администрации. Но это я опять вперед забегаю. А ведь следует рассказать еще вот о чем.

С первого раза пиявочки мои далеко не всех вылечивают. В зависимости от глубины и обширности конкретной человеческой дури определяю я норму прикладываний. Да и эффект в итоге у всех разный получается.

Был, например, почти анекдотический случай. Наведался ко мне пожарный прапорщик – адъютант начальника горпожнадзора и передал просьбу своего шефа – главного мышуйского «огнетушителя» полковника Заливайки – избавить того от мучившей постоянно мигрени. До сих пор ни один эскулап с задачей этой не справился. Ну, взял я своих милашек, да и прибыл к Заливайке. Оценил поле деятельности для пиявок, то бишь площадь плешины пожарного, и высадил семь штук, опыт подсказывал, что должно хватить. Обычно сеанс завершался часа за полтора-два, а тут что-то не так пошло. Во-первых, пиявушки мои почти сразу словно окаменели, во-вторых, даже через четыре часа ни одна из них еще не отвалилась, в-третьих, сам Заливайко никак на их присутствие не реагировал.

Короче, пришлось мне еще в течение двух часов разными ухищрениями – уговорами да приманками – снимать своих помощниц с полковничьей лысины. Уж как я переволновался, одному Парацельсу известно, но – ничего, в итоге всех семерых уберег. Вот только сильно отравились они на голове Заливайки, долго потом в себя приходили, некоторое время я даже боялся к другим головам их прикладывать. А полковник… ну, что полковник, продолжает руководить пожаротушением, правда, с меньшим энтузиазмом, даже, говорят, с некоторой ленцой. Однако мне грамоту выписал – за оказание экстренной медицинской помощи доблестной пожарной службе. На мигрень-то Заливайко больше не жалуется. Правда, подчиненные на него жалуются, потому что полковник исключительно стихами стал разговаривать, а простых солдат и офицеров это несколько утомляет. Что ж, ничего не поделаешь, моя методика вызывает некоторые побочные эффекты. А с другой стороны, все объяснимо: видать, заразная для многих мальчишек мечта стать героем-пожарным подавила в свое время в юном Заливайке поэтический дар, и была это форменная дурь.

В общем, помимо благодарных сограждан, накапливались у меня потихонечку и враги, например те, которые о своей утраченной дурости с огромной тоскою вспоминают. Или другие, бестолковые, к кому дурь обратно возвращалась, а они больше лечиться не хотели, вместо этого распространяли слухи, мол, Евграфыч-то наш – шарлатан. А ведь у любого человека мозг имеет обыкновение периодически зашлаковываться, в том числе и у меня самого. Да, да, время от времени я выпускал пиявушек и на свою теперь уже естественную лысину. Без этого работать не мог.

И еще проблемка возникла. Тринадцать особей – команда неплохая, но, конечно, на весь Мышуйск маловато будет. После больших нагрузок им иногда и отдыхать требовалось по несколько дней. Отсюда тоже обиды всякие у народа пошли. А как увеличить поголовье бесценных тварей, придумать не удавалось. Надо было, конечно, изучить феномен всерьез, объединить усилия с ведущими биологами, психологами, нейрохирургами. Но где ж их было взять в нашем маленьком городке?

Вот и надумал я отправиться в Москву. Городские власти этого шага не одобрили, в мэрии, в департаменте здравоохранения, командировку выписать отказались и даже мягко так, но настойчиво не советовали никуда ехать. Но я уже закусил удила. Обойдусь без всякой поддержки! Зря я, что ли, деньги зарабатывал?

А поезда из нашей глуши ходили на запад нерегулярно, с самолетами в тот момент и вовсе сложности были: то ли размыло полосу в Бусыгино-1, то ли опять керосину не завезли. Короче, отправился я пешком – не привыкать. Мне бы хоть до какого города дойти, а оттуда на перекладных, на попутках – доберусь до столицы. Но получилось странно: по какой бы дороге я не выходил из Мышуйска, даже если и вовсе без дороги шагал лесом или лугами, попадал в итоге на широкое новое шоссе, построенное солдатами спецчасти Водоплюева и ведущее аккурат в тот район, где расположена у нас хорошо известная всем психбольница имени Вольфа Мессинга. Очень странно. Восемь попыток я совершил, прежде чем догадался: это – знак.

А тут еще добрый человек в белом халате, куривший на ступенях центрального входа и мигом узнавший во мне знаменитого лекаря, высказал любопытную мысль. Мол, именно здесь, у Вольфика – небывалый простор откроется и для моих кровососущих друзей, и для научных исследований, ведь самые светлые головы Мышуйска как раз под этой крышей и собрались. В тот момент я как-то не задумался, о каких конкретно головах судачил встреченный мною врач и был ли он вообще врачом. Я загорелся новой идеей и двинулся прямиком к главному на прием, ну, то есть на переговоры.

А Клементий Виссарионович, естественно, не мог не знать о моих успехах. И он, мерзавец, вмиг сообразил, чем обернется вторжение моих пиявок в его серьезный научно-лечебный процесс. Элементарно: через год-другой некого будет наблюдать и таблетками пичкать, потому как содержать за высоким забором толпу потенциальных нобелевских лауреатов – это просто безнравственно. И вот, поднаторевший в общении с самыми разными персонажами, от эксцентричных до полностью неадекватных, главврач обставил дело так, что за каких-нибудь полчаса я из благополучно практикующего пиявкотерапевта превратился в пациента психиатрической лечебницы, а мои скользкие подружки перекочевали в собственность дальновидного эскулапа. Справедливости ради скажу, что для всех окружающих операция эта прошла незаметно. Больница подписала со мной договор о сотрудничестве, зачислив Знахарева З.Е. в штат, с предоставлением жилья и содержания. Да, собственно, меня и запирать не стали – по двум причинам сразу.

Во-первых, без своих пиявочек и их профилактического воздействия я через пару месяцев превратился бы в растение, отличающееся от лопуха и крапивы разве что неспособностью к фотосинтезу. Комплексное обследование показало, что я уже доигрался до полного привыкания по типу наркотической зависимости. И куда ж мне теперь было деться?

А во-вторых, они собрали солидный консилиум и поставили мне диагноз: «Маниакально-депрессивный психоз на почве развившейся вялотекущей шизофрении. Особое примечание: склонен к несанкционированному лечению людей без гарантированного результата с использованием клинически неопробированного материала». В общем, вздумай я заартачиться, только начни права качать, и уже на вполне законных основаниях загремел бы в «палату №6». А так эта грозная бумажка лежит в сейфе у Виссарионыча без движения вместе с рукописью, которую вы читаете, и которую я имел возможность написать в свободное от работы (или лечения?) время.

Вот так, и не осуждайте меня за то, что я столь быстро и легко примирился с нынешней участью. Мне здесь и впрямь хорошо: кормят, поят, дают работать, пиявочек-подружек строго по мере надобности к голове допускают. Грех жаловаться. Да и куда? Если сам городской голова Никодим Поросеночкин раз в неделю у главврача процедуры проходит всякие, в том числе и пиявочные.

Так что, будете в Мышуйске, заходите.

Интересно, для кого я последнюю фразу написал? Давно же и всем известно, что из Мышуйска ни одна собака не выйдет, ни один голубь почтовый не улетит. Ох, не иначе мозги опять отказывают. Пора мне у Клементия Виссарионыча очередной сеансик пиявкотерапии выклянчить.

На том разрешите откланяться. Здоровья всем и ума побольше.

Искренне ваш

Зосипатор Знахарев.

На некоторое время в кабинете главврача повисла гнетущая тишина, и сделалось слышно, как злая осенняя муха с безнадежным жужжанием бьется головой о стекло. Форточка была распахнута настежь, но муха-дура ее не видела. Корреспонденту «Мышуйской правды» отчего-то стало жаль несчастное насекомое, и он чуть было не вскочил мухе на помощь. Но Клементий Виссарионович поднялся первым и нарушил молчание.

– Вот вы и познакомились с этим удивительным документом, дорогой товарищ, – проговорил он, аккуратно собирая в стопочку пожелтевшие листы рукописи Знахарева и направляясь к сейфу. – С собою дать не могу.

– Понятно, понятно, – кивнул корреспондент. – Да и к чему они мне? Вы же все от начала до конца вслух прочли, а у меня диктофончик включен.

– Очень хорошо, – главврач уселся обратно в кресло и сдвинул очки на лоб. – Вы, конечно, публикуйте у себя в газете этот материал, но только с одним необходимым дополненьицем.

– Это с каким же? – заинтересовался сотрудник «Мышуйской правды».

– Следует обязательно поместить рядом мой научный комментарий или если угодно, votum separatum главврача.

– То есть ваше особое мнение, – проявил эрудицию газетчик.

Главврач кивнул.

– Так вот. Если вы давно в Мышуйске, то понимаете, что в моей клинике нет безнадежно больных людей. И в то же время во всем городе нет абсолютно здоровых. Все мышуйцы – мои потенциальные пациенты.

– Да, да, – согласился журналист. – Я тоже в свое время провел здесь несколько недель.

– Так вот. А что касается Знахарева, мы здесь имеем довольно тяжелый случай. Его пиявки от дурости – мощнейшее психотронное оружие. Знаете, когда я это понял? Когда, еще будучи на свободе, Зосипатор решил подлечить Прокофия Кулипина – нашего самого знаменитого изобретателя. Чем дело кончилось, знаете? Прокофий избавился от дурных снов, от пагубной привычки к алкоголю и тремора. Но вместе с тем и от своего таланта. Вот уже больше трех лет его не посещала ни одна идея. То, что Знахарев называет дуростью – на самом деле есть творческое начало.

– А как же он сам? – удивился корреспондент. – Ведь только на пиявках вся его деятельность и держится.

– Правильно, он сам – исключение. Возможно, Знахарев элементарно вытягивает творческую энергию из других людей и впрыскивает ее себе. Представляете, как он опасен! Изолируя его в своей клинике, я просто стремлюсь уберечь город от полного отупения и озверения. А возможно, и не только город. Возможно, весь мир от гибели спасаю.

– В каком смысле?

– А вспомните, как Зосипатор хотел уйти из Мышуйска и не смог. Это был первый случай подобного рода. До этого от нас уезжали и улетали все, кто хотел. Между прочим, в кругах, близких к генералу Водоплюеву утверждают, что именно тогда и опустился на город некий энергетический колпак, проницаемый лишь в одном направлении. Само мироздание сопротивлялось знахаревской «борьбе с дуростью»!

– Жуть какая! – выдохнул журналист. – Неужели это правда?

Клементий Виссарионович не успел ответить, потому что дверь кабинета внезапно распахнулась, и на пороге объявился взлохмаченный и сильно перепуганный человек в больничной пижаме.

– Что такое, Филипп Индустриевич? – заботливо поинтересовался главврач.

И тут же отрекомендовал вошедшего представителю прессы:

– Доктор физиологических наук Филипп Индустриевич Мозжечков.

– Клементий Виссарионович! – взмолился Мозжечков, чуть не плача. – Этот бандит Знахарев опять бегает за мною со своими пиявками.

– Вот безобразник! Я ж ему выдал четыре особи исключительно для личного пользования в профилактических целях.

– Знаю, – тяжело дыша, отвечал Мозжечков, – так он по ускоренной методе сам отстрелялся, потом пиявок в охапку и за мной бегом, а мне же каких-нибудь два дня осталось – и все! Я завершаю величайший труд эпохи. Я, наконец, понял принцип формирования скорлупы в человеческом организме. Ради всего святого, избавьте меня от этого вредителя! И тогда уже в нынешнем году женщины смогут откладывать яйца!..

– Успокойтесь, Филипп Индустриевич, санитаров вызывали?

– Да, они держат его, но…

– Хорошо, – главврач поднялся, – я сейчас лично во всем разберусь. Вот видите, – повернулся он к корреспонденту уже в дверях. – Надеюсь, теперь ваша газета напишет правду о больнице имени Вольфа Мессинга? Я очень, очень рассчитываю на ваш профессионализм и объективность.