Черный трибунал

— Никаких. Просто стремлюсь выяснить, за кого они могли принять отца?

— Такая версия у нас есть. Служит в гарнизоне полковник Родионов. Насколько нам известно, он раньше проходил службу в Карабахе, в Степанакерте. Там шла война между азерами и армянами. Кому-то из них он не угодил. Потому именно бандиты одной из сторон и могли в него целить. А попали в другого... Вы служите на Дальнем Востоке?

— В Забайкалье.

— Для меня это почти одно и то же, — признался Джулухидзе и улыбнулся. — Почти на краю света... А вам, я думаю, лучше всего не брать в голову наши заботы. Спокойно возвращайтесь на службу и оставьте все дела нам.

— Я хотел бы задержаться, — сказал Андрей. — Чтобы присутствовать...

— Это ваше личное дело, — перебил его полковник. — Только учтите: я бы не хотел, чтобы вы как-то влияли на следствие. Найдем концы, возьмем виноватых — вам сообщат без промедления...

Андрей вдруг понял: за внешней доброжелательностью полковника, за его показным участием скрывалось лишь естественное желание чиновника, на котором повисла масса дел, отделаться от любого просителя, сплавить его подальше.

— В любое время, — заливался полковник, — приходите ко мне... Проинформирую лично... Сделаем все возможное... Главное — верить в успех.

Андрей встал:

— Благодарю за внимание, товарищ полковник. Что касается веры — не обещаю. Я — атеист...

Андрей шел по коридору к выходу, опустив голову и покусывая нижнюю губу. Ощущение собственного бессилия привело его в состояние безысходного отчаяния. Он готов был взорваться и крушить подряд все, что подвернется под руку. Навстречу ему двигался высокий мужчина в серых брюках и голубой безрукавке. Проходя мимо Андрея, он вдруг толкнул его плечом.

— Извините, — сказал Андрей машинально, подумав, что столкновение произошло по его собственной неловкости. Но тут же последовал новый, достаточно ощутимый толчок. Андрей резко обернулся, готовый сказать резкость, и встретился с парой серых улыбающихся глаз.

— Владик?! Черт! — сказал он растерянно и распахнул руки. — Ты как здесь очутился?

С Владиком Кольцовым они учились в школе с пятого по десятый класс и потеряли друг друга из виду, когда Андрей уехал в военное училище.

— Капитан милиции Кольцов, — представился Владик с нарочитой серьезностью.

— Обскакал! — воскликнул Андрей. — Извините, товарищ капитан, я с вами так фамильярно...

— Хорошо понимаете службу, товарищ Бураков, — в тон ему ответил Владик. Они порывисто обнялись, стиснув друг друга по-медвежьи сильно и горячо.

— Вот, был у вашего Джулухидзе, — сообщил Андрей.

— Почему у нашего? — удивился Владик. — Начальик УВД — достояние общенародное. — И тут же с другой, скорбной интонацией: — Знаю, что тебя сюда привело. И даже догадываюсь, что тебе сказал Джу-Джу.

— Даже так? — удивился Андрей. — Значит, результат нашего разговора можно было спрогнозировать?

—Сомневаешься?

— Нет, но все же... В чем дело?

— Это не коридорный разговор, — сказал Владик. — Зайдем ко мне, поговорим.

Он подхватил Андрея за талию и повлек за собой. У одной из дверей достал из кармана ключ, отпер замок и пропустил гостя в стандартный кабинет — с двумя столами, двумя шкафами, с массивным сейфом, разделенным на два этажа — верхний и нижний, и с одним окном, забранным мощной решеткой.

— Садись, — предложил Владик, выдвинул стул и смахнул с него рукой невидимую пыль. — Гостем будешь.

Андрей устало опустился на стул.

— Почему же мне Джулухидзе не сказал напрямую, что надеяться не на что?

— Ха! — Владик обозначил взрыв скептического смеха. — Кто же в нашей конторе рискнет расписаться в собственном бессилии? И Джу-Джу на такое тоже не способен.

— Почему?

— Да потому, дорогой, что он сейчас не столько служит, сколько балансирует на тонкой проволочке над пустотой.

— Не понял.

— А что понимать? Союза не стало. Границы открыты. Человеку нерусскому сейчас у нас трудно определиться, кому служить, что делать. С одной стороны, он вроде бы служит России, но что это за страна? Есть ли в ней власть, которая защитит его принципиальность и преданность державе? Может, выгоднее сочувствовать своим землякам, которые помаленьку скупают Россию, присваивают все, что можно, и одновременно стараются с ней окончательно порвать связи...

— Ты против грузинской самостоятельности? — Вопрос Андрея прозвучал испытующе.

— Нет, почему, пусть катятся куда хотят. Только чтобы была строгая определенность. Мне не нравится, когда словами о самостоятельности прикрывают повышение цен на самые кислые мандарины в мире и самое кислое вино.

— Понял. И что же полковник?

— Джу-Джу? Главное — он боится высказывать свое мнение столь же определенно, сколь я. И потому в сложных делах крутится как уж на лопате. С одной стороны, вроде служит закону. Обязан служить, во всяком случае. Потому как получает деньги. С другой стороны, закон сейчас настолько ослаб, что не защищает ни граждан, ни тех, кто ему служит. Это заставляет Джу-Джу опасаться копать глубоко. Чтобы не накликать на себя беду.

— Что ты имеешь в виду?

— Эх, Андрюша! Вспомни ростовскую историю...

— Убийство полковника Блахотина?

— Именно. Следствие тогда сработало четко. Выявили участников и пособников. Убийц даже удалось арестовать в Ереване. Но вывести их в Россию для следствия и суда армянские боевики не дали...

— Ты говоришь, будто и здесь та же компания.

— Не исключено.

— Предполагаешь? — спросил Андрей с подозрением. — Или есть основания?

— Или есть...

— Значит, надо гнать прочь таких деятелей, как ваш Джу-Джу! Сраной метлой! На кой черт занимает место?

— Как на кой? — шумно высказал удивление Владик. — Что ты понимаешь, скептик несчастный! Таких, как наш Джу-Джу, один-два на всю страну! Он лучший тамада в мире...

Владик встал, вознес вверх правую руку, словно держал в ней рог с вином:

— Благородный рыцарь Дон Алонзо собирался в крестовый поход. Он надел на свою верную супругу Донну Алисию пояс целомудрия, чтобы уберечь от соблазна измены, запер замок на поясе, а ключ отдал Дону Альварецу, своему другу. И сказал, садясь на коня: «Если не вернусь из похода, откроешь замок и освободишь плоть Алисии». Дав коню шпоры, Дон Алонзо поскакал к войску. Вдруг у ближних холмов его остановил громкий крик. За рыцарем вдогонку скакал Дон Альварец. «Мой друг! — возглашал он и махал рукой. — Ты оставил нам не тот ключ!» Так выпьем, друзья, за крепкий мужской союз, за мужскую верную дружбу!

Андрей скупо усмехнулся.

— Когда потребуется тамада, я буду иметь полковника в виду. Сейчас нужен хороший сыщик.

— Ха! — сказал Владик. — Ты хочешь, чтобы у каждого было по нескольку талантов? Это, друг мой, чересчур!

— А ты тут чем занимаешься, Влад?

— Всем понемногу, только не сыском. — Кольцов явно не собирался говорить о своей работе, и Андрей это понял. — Так что помочь не могу...

— Спасибо. Ты мне помог...

Андрей вышел из управления, прислонился к чугунной ограде бульварчика, тянувшегося к вокзалу. Полез в карман, достал сигареты, заглянул в пачку, ничего не обнаружил, с ожесточением смял и резко швырнул в урну. Ударившись о ствол липы, комок точно попал туда, куда и положено.

Дождь перестал. Промытое небо отливало густой синевой. Светили оранжевые уличные фонари. Ночь обещала быть прохладной и тихой.

Поправив фуражку, Андрей собирался идти, как кто-то взял его за руку выше локтя. Андрей резко обернулся.

— Извини, старлей...

Рядом стоял кряжистый, крепкий мужчина, метр в плечах, два — ростом. Из-под копны темных волос на Андрея смотрели блестящие глаза, холодную остроту которых нисколько не смягчала радушная улыбка, растягивавшая полные губы.

— Слушаю, — сказал Андрей и резко стряхнул чужую ладонь со своей руки.

— Это ты сейчас был у Кольцова?

— А ты кто такой? — ответил Андрей вопросом, намеренно нажимая на «ты», чтобы показать нежелание вести какие бы то ни было разговоры.

— Я?! — В голосе незнакомца прозвучало искреннее удивление, словно бы артиста Папанова, выходившего с сеанса «Бриллиантовой руки», не узнал восторженный кинозритель. — Я капитан милиции Катрич. Артем Катрич, если угодно.

— Слушаю вас, товарищ капитан, — не принимая предложенного обращения, сказал Андрей.

— Ты к остановке? — поинтересовался Катрич. — Я провожу. Есть разговор.

— Я уже заметил, что у вас тут полно мастеров разговорного жанра, — недовольно буркнул Андрей.

Они медленно двинулись навстречу освежающему ветерку, который благодатной свежей струёй тянул с реки.

— У меня жанр не разговорный, — сказал Катрич, отвечая на реплику. — Я сыскарь. Вот увидел тебя в коридоре и понял — ты Бураков. Так?

— Что дальше? — сухо спросил Андрей.

— Тебе нужна помощь, верно? Ты же за этим приходил в управление?

— Вы что, всем помогаете?

— Просто мне показалось, что мы можем стать союзниками.

— В чем?

— У вас убили отца. У меня — друга. Я подозреваю, что все это работа одних рук. За такое следует отомстить.

— Я ищу не мести, а правосудия.

— Блажен, кто верует, — сказал Катрич и хмыкнул, усмехаясь. — Разве оно есть сегодня? На суд обывателю надеяться не приходится...

— Слово-то какое вы выбрали, — недовольно сказал Андрей. — О-бы-ва-тель...

— Что в этом зазорного? Обыватель — обычный житель, облеченный заботами о доме, семье, заработке. Так вот, таких суд не защищает. Ты сходи в наш районный, старлей. Облупленные стены, слепые окна, протертый линолеум. Среднее между рыгаловкой и вокзалом. А судьи? Сидят и дрожат. Боятся всех. Преступников, которые угрожают расправой, представителей власти. И радуются тем, кто оплачивает нужные приговоры наличными...

— Насколько я знаю, телефонное право отменено.

— Конечно, но телефоны остались. И если звонит судье руководитель демократической администрации и говорит: «Валентин Павлович, ты там повнимательней разберись с этим делом. Пусть тебя не сбивает давление, которое создает пресса. Сам понимаешь, сегодня на демократов готовы свалить все грехи...» — и поверь мне, старлей, что Валентин Павлович уловит в рокоте демократического совета нужные нотки.

— Какой же выход? — спросил Андрей резко.

— Самый простой. Когда рыжих бьют, рыжие должны объединяться. Когда государство перестает защищать своих граждан или защищает их ненадежно, граждане получают право на самозащиту. Именно это я и предлагаю.

— С точки зрения закона звучит сомнительно.

— О каких законах вы говорите, Бураков?

— Вы явно недовольны властью...

— О власти судят не по тому, сколько и каких законов она написала, а по тому, как выполняется в государстве самый малый закон. Было время, Сталин говорил: «Нашим противникам пущено крови на десять процентов меньше, чем предусмотрено планом». И в тот же миг носители власти — члены политбюро, наркомы, секретари обкомов, горкомов, союзов писателей, художников, архитекторов, композиторов — разъезжались по стране проливать недопролитую до нужного процента кровь. И добивались перевыполнения плана. А теперь? Важно план принять, потом хоть трава не расти…

— Выходит, предлагаешь проливать кровь ради выполнения обещаний?

— Тебя смущает наше право давать этой швали отпор? Наказать тех, кто виновен в убийстве твоего отца?

— Найти и передать милиции — это одно, а затевать войну — другое.

— Все, старлей. Вот тебе моя рука — и давай разошлись по-хорошему. Снаружи ты парень ничего, а изнутри, оказалось, так, ни с чем пирог. Прощай!

— Что так сразу? — спросил Андрей удивленно. Неожиданное решение Катрича задело его. Несмотря на остроту, с которой капитан предлагал дело, в его позиции было нечто привлекательное. В самом деле, почему не попытаться сделать то, на что у милиции нет ни сил, ни желания? Во всяком случае стоило поторговаться...

— А то, что твоя неуверенность мне не по душе. Учти, даже если мы с тобой соберем в милиции всю сволочь до единого и передадим правосудию в мешке, долго в нем сидеть никто не будет. То ли побег, то ли зачет примерного поведения, амнистия, наконец, и они снова возьмутся за ножи и автоматы. Меня лично такое не устраивает. Эту сволочь надо просто давить.

— Давить людей мне не по душе, капитан. Пусть в исполнение приговоры приводят те, кому по штату положено.

— Значит, черкес Билю Дударов. Он у нас в кустовой тюрьме исполнитель. Такой мужичок — метр с кепкой и с пистолетом.

— Вот он и пусть исполняет, — согласился Андрей.

— Того, кого к нему приведут, он шлепнет. Но приводят к нему немногих. Теперь приговоры гуманные. Не такие, какой они твоему отцу вынесли. Поверь моему опыту. А мы с тобой свой трибунал образуем. Справедливый и честный.

— И черный, — усмехнулся Андрей.

— Цвет меня не пугает. Все дело в неотразимости возмездия. Кольцов тебе его никогда не обеспечит, будь уверен.

— Вы в контрах?