Зеркало судьбы

— В свете и ветре, земле и воде — во всем воля твоя и дух твой, Солнцеокий. Не оставь нас во тьме дольней, даруй мне любовь и прощение…

Слова замерли на губах. Нет. Это не то, что нужно.

— Солнцеокий, нет. Даруй мне не благодать, но…силу.

Резкий порыв холодного ветра. Удивленно-испуганный взгляд Леннарта. Да, отходная молитва звучит не так…

— Дай мне силу! — с нажимом повторил Ансельм. — Силу, которую отринул. От которой отрекся.

И Сила пришла. Не россыпью солнечных искр, не дрожью земли — но твердой и спокойной уверенностью.

Ансельм приложил ладони к пропитанному кровью камзолу. В висках забилась боль. Пальцы рук свело судорогой…

* * *

… —Чудо. Чудо, — растерянно лепетал Леннарт.

— Как же ты это, Ансельм? — Райнхольд поднялся с земли. Осторожно дотронулся до раны. — Гляди-ка, и рубца не осталось. Как ты это сделал?

— Это не я. А Солнцеокий, — Ансельм опустил глаза. — Он, Владетель, решил тебя пощадить.

— Конечно, на все воля его, — серьезно кивнул Райнхольд. — Но ты ведь понимаешь, что ты избранный? Тебе удалось сотворить чудо.

— Истинное чудо, — подтвердил Леннарт.

А ведь они оба правы. Чудотворцев не появлялось в дольнем мире уже ой как давно. Хотя Сила — вот же она, рядом. Под рукой, стоит только попросить… Да, Солнцеокий отказался от всемогущества — и обрел вечную благодать. Но ведь Он — первозданный, начало всего… А Ансельм…

Ой, грех даже и сравнивать.

Хотя заглянешь в глаза Леннарта… Услышишь князево «избранный»…

Нет. Грех.

Клаус и его подручные выволокли из чащи трех разбойников. Лица, превратившиеся в кровавое месиво, не узнали бы, наверное, и матери — но у Ансельма сомнений не было.

— Владетель… — Клаус удивленно уставился на князя. — Вас же ранили… Мы и не чаяли…

— Свет-Ансельм, это они? — спросил Райнхольд, не удостаивая начальника стражи ответом.

Ансельм кивнул.

— И что с ними делать? — спросил Владетель.

Вопрос — казалось бы, очевидный, — застал служителя врасплох.

Сокровища вернулись. Князь — милостью Солнцеокого — жив. Хаймэ тоже. И Альму грабители не тронули. Трое извергов — и беззащитная девушка в безлюдной церкви, никого на милю окрест…

Да и его, Ансельма, могли бы добить, а не оглушить. Запросто!

По спине пробежал холодок.

— Думается мне, что решать должно Старшему Служителю Хаймэ, — произнес Ансельм осторожно.

— Скромность украшает, — согласился Райнхольд. — Однако твой Наставник нездоров… Да и Солнцеокий наделил тебя особым даром.

Несколько пар глаз уставились на Служителя.

— Я не держу на них зла, — Ансельм выпрямился.

— Так что ж мы, зря шли за ними? — скривился Клаус, но сконфуженно притих, остановленный взглядом Владетеля.

— Солнцеокий велел нам прощать. И кто я такой, чтобы ослушаться его заветов? Но эти люди совершили преступление не только против веры, но и против закона. — Ансельм перевел дух. — Грешники, я вас прощаю. И предаю в руки мирскому правосудию.

— То есть мне, — Райнхольд рассмеялся. — Чудесно. Чудесно-то как, Свет-Ансельм. Далеко пойдешь…Ну что ж, раз святая церковь завещает — и я вас прощу. После того, как сдохнете. Клаус, так что ты намеревался с ними сделать?

III

— Может, останешься до утра? — предложил Ансельм, наблюдая, как Альма складывает книги в старый заплечный мешок.

— Нет, — обернулась она. — Я бы и рада. Но Хаймэ так просил… кстати, ты прочитал то, что он тебе передавал?

Ансельм пробормотал что-то невнятное. Хорошо Хаймэ — живешь отшельником в горах, времени уйма, так отчего бы книги не почитать? А у Владыки Северных земель дел невпроворот. Только успевай разбираться в церковных делах да принимать страждущих. Сила, которую Свет-Ансельм обрел в том ноябре, действительно оказалась тяжкой ношей: дня не проходило, чтобы в кованые ворота храма не стучался какой-нибудь больной бедолага. Поначалу Ансельм ничего не успевал из-за этих несчастных. Потом Райнхольд надоумил принимать больных лишь в урочные часы — и стало гораздо легче. Но все равно — не до книг ему сейчас. Да только поди объясни это Хаймэ и Альме!

— Тяжело ему там одному, — вздохнула девушка. — Ты бы хоть сходил его проведать. Он же тебя столько лет растил.

Ансельм поморщился. Опять она за свое!

— Ты что, не помнишь, как он ушел? Что он тогда нес про канделябры, искушения и сакральный смысл?

— Он сказал, что святость не в канделябрах. И знаешь, я с ним соглашусь.

— Ах, ну и ты туда же! — всплеснул руками Ансельм. — Ну скажи: чем вам князь Райнхольд не угодил? Кто столько сделал для церкви, сколько он? Молчишь? А тебя кто в замок взял работать к госпоже Литании? О такой чести, небось, любая дворянка мечтает.

— Ох уж честь, — глаза Альмы недобро сощурились. — Караулить у дверей опочивальни, чтобы два ночных гостя успели разминуться?

Кровь прилила к щекам Ансельма.

— А тебе бы только мерзости говорить! — обиженно выкрикнул он.

Это все Хаймэ. Это от его безумных речей милая и покладистая Альма превращается в сущее чудовище. И объясняешь ей все, как ребенку малому, и вроде понимает и соглашается — а только все без толку. Сходит старика проведать — и снова как с цепи срывается. Ну вот и как жениться на такой?..

Со двора донесся цокот копыт.

— Это к тебе, — Альма выглянула в окно. — Из замка.

Леннарт торопливо спешился и широкими шагами направился к храму. Ансельм встретил его на пороге.

— Добрый вечер, — поздоровался он приветливо. — Как твои дела, друг мой? Как там Владетель и госпожа Литания?

— Свет-Ансельм, князь вас к себе тре… то есть просит, конечно, но очень-очень основательно просит! — Леннарт вытер пот со лба. — Вы уж, пожалуйста, уважьте нас.

— У тебя служба через полчаса, — с невинным видом напомнила Альма. — Но раз твой князь «тре…» — тогда, конечно…

* * *

Князь ожидал его в кабинете. Таким Райнхольда Ансельм еще не видел.

— Ты когда-нибудь бывал в Штейнхольме, свет-Ансельм? — начал он, не здороваясь.

— Не доводилось, Владетель.

— Перестань, — князь досадливо махнул рукой. — Давай уже без «владетелей». Этот город — легенда, Ансельм. Высеченная в камне легенда о неиссякаемых приисках и несокрушимых стенах. Это мечта, золотая во всех смыслах. Знал бы ты, сколько там, в этих горах, добра…

Райнхольд плеснул себе в бокал вина.

— Нам бы столько денег — нас бы все боялись, друг мой. Моркаарцы не смели бы голову поднять. Да что там Моркаар… Я бы собрал армию — такую, что свет не видывал — и объединил бы весь северо-запад. Каково, а? И ты бы мне помог. Единая страна — единая вера — каково, а? — князь раскатисто засмеялся.

Он неуверенно улыбнулся в ответ. Похоже, Владетель многовато выпил сегодня…

— Ладно, — Райнхольд рубанул ладонью воздух. — Стало мне интересно — а на каких таких правах нынешний штейнхольмский владетель в замке поселился? Прежнего-то прогнали сами жители за ересь. А этот Отто вроде как дальний чей-то там потомок, а чей — никто и вспомнить не может. Ладно ж, думаю. Все мы чьи-то потомки. Послал в архив человечка, чтобы тот составил мою родословную — так, на всякий случай. И забыл.

В комнату неслышно вошла Литания — такая грустная и усталая, что при взгляде на нее сердце Ансельма сжалось от желания помочь.

— Что ж ты думаешь? Двух недель не прошло — он ко мне прибегает с какими-то дарственными, которые, почитай, в труху превратились. Оказывается, еще до того, как месторождения открылись, какой-то моей семь раз прабабке кто-то завещал…а, неважно, Ансельм, неважно! — князь резко поднялся. — В общем, по всему выходит, что я — Владетель Штейнхольма.

— Поздравляю! — просиял Ансельм. Вот уж точно, Солнцеокий все видит! И вознаграждает за служение, что б там Хаймэ ни говорил про радость самоотдачи…

Литания горько усмехнулась.

— Да было б с чем, — Райнхольд тяжело рухнул в кресло. — Отправил я этому Отто послание, значит. Чтоб пожитки собирал да выметался. Я же не зверь какой, прабабке только город завещали — я на большее и не посягну. Все земли вокруг Штейнхольма этому стервецу посулил. И отдал бы. Ты же знаешь, я слово держу. Ему-то выгода прямая, золото из приисков по воздуху ко мне не перелетит, везти будут по его, оттовой, земле — а там уж назначай пошлины, на какие наглости хватит… А сегодня вернулся посол. Будет война, Ансельм.

Литания опустила голову.

— Тот Владетель не внял голосу закона? — нахмурился Ансельм. — Но ведь можно воззвать к королю…

— Уже пробовали. Его Величество не волнует, что творится в нашем диком краю. Хотя он и снизошел до ответа.

— Снизошел. — Глаза Литании сверкнули зеленым огнем. — Посол привез из столицы мятый клочок пергамента, а на нем королевской рукой написано — «сами разбирайтесь». Представляете, Ансельм?

— Тише, Лита, — Райнхольд положил руку на плечо дочери. — Так что, друг мой, мы в беде. Даже и не знаю, к кому обращаться.

— Но…Владетель, чем я-то могу помочь? — беспомощно пролепетал Ансельм. — Ведь Найнский эдикт…

— …предусматривает отделение церкви от государства, — спокойно закончил князь. — Священнослужитель не может ходатайствовать перед королевским советом за светское лицо. Знаю, друг мой. И не прошу о том, что противно закону и совести. Просто…вспоминай нас почаще в своих молитвах. Видит Солнцеокий, война будет долгой и кровавой.

Серые глаза Райнхольда испытующе смотрели на Ансельма, будто ожидая от Служителя…помощи? Но чем тут поможешь? Чем? Уж не молитвами, это точно.

— Владетель Райнхольд. Я подумаю. Я постараюсь придумать… — он смущенно замолчал.

Вот, значит, как. Когда он, обливаясь соплями, мчался к князю Райно за подмогой — тот бросал все свои дела и спасал Церковь. А теперь судьба Владетеля на волоске — и он, Ансельм, «подумает»? «Будет молиться»?

Служитель приложил руку к сердцу, ощущая сквозь тонкий шелк холод ладони. И направился к выходу.

* * *

— Ансельм, милый, у вас не найдется времени на разговор? — спросила дочь Владетеля, часто дыша — видимо, ей пришлось бежать, чтобы догнать Владыку до выхода из замка.

— Да…как госпоже будет угодно…

— Так что же, будет война? — девушка присела на широкий подоконник, жестом приглашая Служителя устроиться рядом.

— Если владетели не договорятся.

— Значит, будет. — Она склонила голову. — И отец снова уедет… Ансельм, ну зачем мужчины воюют? Почему Солнцеокий не остановит их?

— Люди должны сами изгнать скверну из своих душ. Постоять на краю бездны, заглянуть в нее — и понять…

Литания закусила губу.

— Не понимают они, Ансельм. А пока мужчины любуются бездной, женщины ждут. И не дожидаются. Вот если бы этой войны можно было избежать… Если бы вы помогли мне… — скороговоркой прошептала она, покраснев.

— Что же я могу сделать?

Ветви старых лип тоскливо скреблись по стеклу. Где-то в пустынных переходах левого крыла замка завывал ветер.

Литания повернулась к окну — и стекло витража затянуло тонкой пленкой ее дыхания.

— Когда меня еще не было на свете, отец, как знаменосец герцога Равельского, должен был отправиться в поход против князя Дитриха. И навряд ли он вернулся бы живым — Штейнхольм взять штурмом не могли со дня его основания, вы же знаете. Но в последний день сборов прискакал гонец. Оказалось, что князь — еретик. Владыка Штейнхольма изгнал его вместе с семьей. И не было войны, крови и слез. Отец той зимой остался дома. Женился на моей матушке.

Чудесно… — отстраненно думал Ансельм, украдкой любуясь на точеный профиль. Чудесно, что Дитрих оказался еретиком…

— Я боюсь, Ансельм, — она повернулась к нему. — Отец уже так немолод. И войско наше — сами знаете, чего стоят ополченцы. Нас только чудо и смогло бы спасти. А по части чудес вы мастер.

— Какое чудо? — грустно улыбнулся Владыка.

— Вот если бы вдруг так получилось, что Владетель Отто, подобно Дитриху… — Литания смущенно притихла.

— Но ведь князь Отто чтит Солнцеокого? — растерянно спросил Ансельм.

— А кто может знать наверняка?

* * *

Ансельм со смешанным чувством восхищения и тревоги смотрел на залитые рассветным солнцем каменные стены. Права Литания — эту крепость не взять. Лестницы и тараны здесь бессильны. Храбрость и мастерство воинов — тоже. Сам Солнцеокий, похоже, охраняет покой этого горного края.

Но как же он, всевидящий, допустил, чтобы наместник Дитрих оказался еретиком?

Ансельм неторопливо двинулся вперед. Стертые подошвы скользили по гладким, отполированным тысячами шагов, каменным плитам мостовой. Штейнхольм, матово поблескивая гранитными стенами домов, словно бы спрашивал с добродушной старческой усмешкой: а не повернуть ли тебе назад, свет-Ансельм? Твои чудеса годятся для долины, где все решает сталь. Но против вечного покоя камня ярость стали — ничто…