– Пожалуйста, забудь о той ночи. – Хорст шагнул ко мне, преградив путь. – Я ошибся, сделал глупость и неверно истолковал наш короткий разговор накануне.

Несомненно, в ту пятницу в студенческом баре разговор у нас с ним состоялся, но… я его позабыл. Хорош же я был, нечего сказать. Не успевало какое-то событие случаться в пятницу, как я тут же благополучно о нем забывал, и уж точно не было у меня желания напрягаться и вспоминать, что я там наговорил Хорсту.

– Ладно, – сказал я. – И все-таки, если не отвяжешься, я тебя порежу.

– Нэд, ну, чего ты, я же… – Хорст сделал шаг назад и поднял руки в перчатках, словно сдаваясь в плен. – Просто выглядишь ты не очень. Я же как друг спросить хотел, все ли у тебя хорошо? Что-то случилось?

– Ну, все. Опять считаю до трех. Раз…

– Нэд, кончай, у тебя ведь и ножа-то никакого нет. Ты не опаснее кролика. – Продолжая улыбаться, он опустил руки. – Пойдем, я угощу тебя чашечкой кофе. Ты поделишься своими проблемами со мной, а я подскажу, как с ними справиться, а потом нагружу тебя своими скучными проблемами, а потом мы выпьем пивка и придем к выводу, что все наши проблемы, в конце концов, не так уж серьезны.

– А потом мы пойдем в твою комнату, разденемся и разрешим твои скучные проблемы.

– Да я не об этом! – воскликнул Хорст. – Честное слово, я просто хочу помочь тебе.

– Тогда просто свали с дороги. – Я пошел прямо на него, и он посторонился.

В тот день, немного позже, я сидел замерзший у подножия огромного дуба и прислушивался к таинственному, едва слышному звуку, напоминавшему гул мощного механизма, с трудом просачивающийся сквозь покрывало плотного снега. Снова и снова обрывки торжественной взволнованной музыки то ли сами собой рождались в воздухе, то ли их приносили дуновения ветерка, струившегося меж стволов и ветвей таинственного леса. Напоенный музыкой воздух насыщался крупицами сумерек, их становилось все больше, они сливались, и вот уже темнота почти стерла свет позднего дня.

В среду утром я увидел футляр моей гитары, прислоненный к стене возле двери, и в тот же миг вскочил с кровати, охваченный вдохновением: я хотел написать музыку о лесе Джонсона.

Позавтракав скисшим молоком и картофельными чипсами, я осторожно вышел на двор, внимательно следя, не появится ли Хорст. Его не было. Как не было и результата моего экзамена по химии, хотя итоги и выводы профессора Медли висели на доске объявлений. В то время как напротив фамилий всех студентов моей группы стояли буквы, соответствовавшие оценкам, перед «Данстэн Нэд» красовалось «незав.», что в сокращении означало «незавершен». В замешательстве я побрел назад в комнату и стал набивать в карманы пальто свой дневной паек, припоминая, что делал то же самое, когда получил вызов на ковер к декану. Так же как тогда, я вошел в мрачное помещение почты и обнаружил казенный конверт, приникший к стеклу моего почтового ящика. Клайв Маканудо. «Продолжение». Правда, на этот раз мою фамилию он написал без ошибки. 

Дорогой мистер Данстэн!

Приношу свои извинения за ошибку секретариата, приведшую к неправильному написанию Вашей фамилии в моем вчерашнем письме.

Сегодня утром профессор факультета химии Арнольд Медли говорил со мной о Ваших успехах по его предмету в течение минувшего курса. Профессор встретил результаты последнего экзамена с немалой долей удивления. Поскольку Вы единственный за долгую преподавательскую практику профессора студент, сдавший на «отлично» не только основной экзамен, но и несколько экстракредитных вопросов, Ваш балл на экзамене по химии получился 127 из 100, или же «А» с двумя плюсами.

Профессор Медли придерживается мнения, что ни один студент со стабильной успеваемостью на уровне отметок «С» или ниже не мог за период сессии настолько улучшить свое понимание материала, чтобы получить «А++» на выпускном экзамене, не прибегая к незаконной помощи. Я выступал от Вашего лица. Профессор Медли согласился с тем, что, наблюдая за Вами, он ни разу не смог уличить Вас в мошенничестве и не может предоставить доказательства того, что Вы получили высокий балл нечестно. Тем не менее, находя этот результат достаточно аномальным, он хотел бы изыскать способы развеять подозрения.

Мы достигли следующего компромисса. Вам надлежит пересдать выпускной экзамен по химии в обстановке строжайших мер безопасности и как можно в более ранний, удобный для Вас срок. Я предлагаю сделать это в 7:45 утра в эту пятницу, если Вы будете находиться в кампусе, а если нет, то в 6:30 утра 20 января, сразу перед нашей с Вами встречей по поводу претензий мистера Полка. Переэкзаменовка пройдет в моем кабинете, в присутствии мистера Медли и меня. Осмелюсь порекомендовать Вам использовать оставшиеся перед экзаменом дни для подготовки.

Искренне Ваш

Клайв Маканудо,

декан по воспитательной работе.

Уже ставшее привычным чувство возвращения домой успокоило мои нервы, как только я вошел в лес. Звон в ушах уступил место скрипу обремененных снегом ветвей, щебету птиц, шорохам и цоканью деловито снующих белок. В конечном итоге я начал слышать даже тоненький дискант сверкающих сосулек, а вскоре вслед за ним – знакомый гул утробного баса из-под снежного покрова. Раскрыв футляр гитары, я вынул инструмент и благоговейно устроил между своими сгорбленными плечами и бедрами.

На другой день незадолго до полудня я проснулся и не смог припомнить, как и когда вернулся в кампус. Выбравшись из кровати, я громогласно чихнул и натянул ту одежду, что оказалась ближе всего под рукой. В силу привычки по пути из общежития я зашел на почту. Еще один казенный конверт гляделся в прямоугольник стеклянного окошка почтового ящика. «Клайв, милашка», – проговорил я и, крайне заинтригованный, вскрыл конверт. 

Мистер Данстэн!

Вот уже в который раз спокойствие утра было нарушено визитом одного из Ваших профессоров. Ваше присутствие здесь, в Мидлмонтском колледже, под серьезной угрозой.

Профессор Роджер Флэгшип потребовал, чтобы я проверил три синие тетради, которые Вы сдали ему по окончании выпускного экзамена по дифференциальному исчислению. Профессор Флэгшип сообщил мне, что экзамен носил характер письменного теста, и тетради эти предназначались для ведения расчетов и вычислений. Далее он сообщил, что намеревается предпринять шаги, необходимые для исключения Вас из колледжа. Вы не только провалили экзамен, правильно ответив лишь на двенадцать вопросов из ста, но Вы подвергли как его самого, так и его предмет осмеянию. Профессор Флэгшип обратил мое внимание на оказавшиеся в Ваших синих тетрадях непристойные карикатуры на него.

Более того, профессор Флэгшип утверждает, что вечером того дня, когда состоялся экзамен, Вы явились к нему в кабинет и умоляли вернуть Ваши синие тетради и разрешить Вам повторить с самого начала весь курс лекций с последующей переэкзаменовкой по предмету. Вследствие отказа в этих невероятных запросах Вы ответили на попытку профессора не дать Вам синие тетради – которые он не до конца еще проверил – тем, что толкнули его назад в кресло и затем выбежали из кабинета. Он поначалу приписал ваше поведение истерической панике и решил не обращать на него моего внимания. Однако содержание синих тетрадей заставило его изменить первоначальное решение.

После долгих раздумий, а также принимая во внимание некоторые другие факты, я прошу Вас прибыть на нашу встречу 20 января в первоначально назначенное время – 7:30 утра, имея при себе все документы, а также справки о предшествующем психиатрическом лечении, которые помогут мне отстоять Ваше пребывание в Мидлмонт-ском колледже.

Дабы облегчить Вам поиски необходимых документов, я высылаю копию настоящего письма Вашим опекунам, мистеру и миссис Филипп Грант из Напервилля, штат Иллинойс.

Искренне Ваш

Клайв Маканудо,

декан по воспитательной работе.

Я высморкался в письмо Клайва и бросил его в мусорную корзину, более расстроенный тем, что копия отправлена Грантам, чем неминуемым отчислением. Фил и Лаура наверняка поймут, что то, что я делаю, куда важнее, чем банальщина, которой меня пичкают в аудиториях.

На обратном пути к центру вселенной мне показалось, что краешком глаза я заметил оливковое пальто и пятно светлых волос среди темных стволов деревьев в западном конце кампуса. Томящийся от любви преследователь исчез в тот же миг, как только я взглянул на него, и я тут же выбросил его из головы.

После часа тихой медитации, позволившей мне слышать музыку воздуха, после следующих четырех часов слияния моей гитарной партии с той музыкой растущее чувство пребывания во все еще не до конца правильном месте заставило меня вновь подняться на ноги и двинуться глубже в лес. Я шел, пока не добрался до развалин коттеджа. Я открыл взвизгнувшую дверь и, вбирая взглядом подгнившие деревянные стены, единственное разбитое окно, мусор и перья, крохотные скелеты и фекалии животных на грязном полу, понял: вот оно наконец – правильное место. И место это тоже было музыкальным инструментом. Спокойная музыка пронизывала весь коттедж, ее нес ветер, свистя в щелях меж бревен, я слышал ее в трескотне белок под застрехой. Я наслаждался блаженным часом, добавляя к этим звукам свой скромный аккомпанемент. Уже перед самыми сумерками я бегом вернулся в общежитие, там схватил в охапку одеяла, еду и припустил обратно к лесу, пока день не угас окончательно.

Коттедж выплывал из сгущающейся темноты – массивный высокий призрак в священном лесу. Едва слышная музыка, звучавшая в доме, воззвала ко мне, я рванулся по сугробам и распахнул скрипучую дверь. Едва переступив порог, я в то же мгновение отвесно пролетел сквозь гнилой пол. Я упал, я ничего не видел в темноте, но я не испугался. Длинная, убогая, когда-то милая и уютная, передо мной во мраке обрисовалась комната. Где-то за пределами моего видения человек говорил о дыме и золоте, о трупах на поле сражения. Голова моя гудела, и сильно болел живот. На каминной полке стояли увядающая веточка бостонского папоротника, фигурка лиса под стеклянным куполом и медные часы с противовесами, вращающимися влево-вправо, вправо-влево, влево-вправо. Это было прежде, это было прошлым, и я был здесь раньше. Я рухнул на колени на потертый восточный ковер. Прежде чем меня вырвало, мир прошлого растаял и восстановился нынешний, и содержимое моего желудка разбрызгалось на прогнившие доски пола. Дом, подумал я.

11

Пока я еще выглядел достаточно прилично, чтобы появляться в городе, я решил запастись консервами и походным инвентарем. Я купил спальный мешок и лампу с аккумулятором. Поняв, как можно использовать очаг, я приобрел несколько мешков с брикетами угля, топорик, жидкость для разведения огня, жаровню и упаковки замороженного мяса – их я закопал в снег и забросал сверху золой, прогоревшими угольными брикетами и порубленным валежником. Иногда по ночам сквозь разрушенный пол в дом пробирались еноты и, словно собаки, засыпали у тлеющего огня очага. К концу моего сорокадневного проживания в коттедже, когда появление в городе уже было чревато арестом или принудительной госпитализацией, я ночью пробрался в кухню колледжа, где прежде работал, и унес все, что не смог с жадностью съесть тут же на месте. Музыка леса, музыка природы, музыка планеты занимала все мое время. Простуда моя обернулась пневмонией, и я воспринял жар, лихорадку и упадок сил как признаки благодати.

Между тем все решили, что отчисление из колледжа толкнуло меня на самоубийство. Фил и Лаура прилетели в Мидлмонт и участвовали в поисках моих гипотетических останков. Мертвенно-бледный Кларк Даркмунд заявил, что он не только не приглашал меня на семейный отдых на Барбадос, но все зимние каникулы он провел в Хиббинге, штат Миннесота. Полиция прочесала территорию колледжа – безрезультатно. В городе Мидлмонте был проведен опрос жителей – результат почти тот же. Фотография выпускного класса из моего школьного дневника напомнила одному владельцу магазина с Мейн-стрит недавнего покупателя, но он понятия не имел, куда этот покупатель мог направиться после того, как покинул его магазин. Развесив повсюду в городе и кампусе объявления о моем розыске, Гранты вернулись в Напервилль.

Хорст, как обычно, ни на никакие объявления не глядел. Он полагал, что я просто скрываюсь от него. Когда же он наконец удосужился заметить сходство фотографии на объявлении о розыске со мной, он побежал к декану Маканудо. Не прошло и часу, как Хорст возглавил делегацию из представителей местной полиции и медиков скорой помощи, направляющуюся в лес Джонсона. Они нашли меня скорчившимся над покоробленной гитарой, щиплющим две ее оставшиеся струны, и бесцеремонно уложили на носилки.

Увидев наваждение – надо мной склоняется лицо Хорста, обрамленное поднятым воротником своего приталенного пальто, – я спросил:

– Слушай, Хорст, почему мне кажется, что ты меня преследуешь?

– Ты же велел мне остерегаться себя, – ответило наваждение.

Мгновенно ко мне без спросу возвратился рассудок. Вынырнув из забытья, я окинул взглядом растрескавшиеся гниющие стены и груду одеял на полу. Все было одной огромной ошибкой. Хорст казался реальным, а сам я – нет. И место это никогда не было правильным местом, за которое я ошибочно принял его.

Первым, кто навестил меня в мидлмонтской «Больнице трех землячеств», был декан Клайв Маканудо, лощеный дипломат, чьи усы в ниточку и речь с придыханием не смогли полностью утайть его ужас перед любыми действиями, которые я либо мои опекуны могли предпринять в отношении администрации колледжа. Мне и в голову не приходило засудить Мидлмонт, как не приходило в голову и Лауре, которая на второй день госпитализации вошла в мою палату. Фила не отпустили с работы, сообщила Лаура, и хотя его отсутствие подразумевало, что мы можем говорить более свободно, тяжесть моей вины делала ее горестное самообладание настоящей мукой. Два дня спустя, когда Лаура поехала в гостиницу Мидлмонта вздремнуть, я выписался из больницы, отправился в центр города, прошел мимо гостиницы, свернул к автобусной остановке – и удрал.

С того самого момента я находился в постоянном движении. Я устраивался в бакалейные лавки, в бары и обувные магазины – туда, где на работе я натягивал на голову наушники и пытался уговорить незнакомцев купить вещи, им совершенно не нужные. Я жил в Чепэл-Хилле, Гейнсвилле, Боулдере, Мэдисоне, Бивертоне, Секиме, Эванстоне и прочих маленьких городках, о существовании которых вы никогда не узнаете, если только вы родом не из Висконсина или Огайо. (Есть кто-нибудь из Райс-Лейк? Или из Эйзара?) Почти год я провел в Чикаго, но ни разу не ездил ни в Эджертон, ни в Напервилль. Прожив по одному адресу достаточно долго, я умудрился попасть в телефонную книгу, и пару раз меня удивила Стар, которая звонила мне или присылала открытку. Три-четыре раза в год я сам звонил Грантам и пытался уверить их в том, что жизнь моя не кончена. В тысяча девятьсот восемьдесят четвертом году Фил, в жизни не куривший, умер от рака легкого. Я приехал на его похороны и провел пару дней в своей старой комнатке – подолгу спал и просыпался поздно, вел долгие разговоры с Лаурой. Она казалась еще красивей, чем прежде. Порой мы, обнявшись, горько рыдали о том, чего уже не вернешь. Два года спустя Лаура сообщила мне, что выходит замуж и переезжает на Гавайи. Ее новый муж – адвокат на пенсии и владелец обширных участков земли на Мауи.

Время от времени ко мне подходили незнакомые люди и, взволнованные или расстроенные тем, что обознались, отходили: подобное случается почти с каждым. На автовокзале в Омахе женщина лет тридцати, завидев меня, отпрянула, схватила за руку стоявшего рядом мужчину и потянула его к выходу с терминала. Через два года в аэропорту Денвера женщина постарше в меховом пальто шагнула ко мне и влепила пощечину такую смачную, что на багровой отметине от удара проступили стежки швов ее перчатки. На перекрестке у «Петли»[12] в Чикаго кто-то ухватил меня за воротник и выдернул буквально из-под колес такси, а когда я оглянулся, то увидел незнакомого парня в вязаной шапочке. Он сказал: «Мужик, это самое, твой братишка – он смылся». Потрясающе. Еще как-то раз парень, сидевший рядом в баре (даже не припомню, где было дело), сообщил мне, что зовут меня Джордж Питерс и что в Университете Тулейна на его курсе я был временным ассистентом преподавателя.

Порой мне кажется, что всех, кого я в жизни знал, не оставляло ощущение утраты какого-то загадочного, но жизненно важного качества, и что все они хотели найти несуществующее место, которое было бы тем самым правильным местом, и что со времен Адама в райском саду жизнь человеческая состоит из мучительных поисков и получения в процессе этих поисков синяков. Накануне моего двадцатишестилетия меня приняли на работу в отдел продаж телефонов только что народившейся компании по производству программного обеспечения в Дерхэме, Северная Калифорния, и я преуспел в делах настолько, что был отправлен на курсы повышения квалификации и вскоре получил должность программиста на полную ставку.

Во всех своих скитаниях я старался держаться подальше от Нью-Йорка – боялся, что «Эппл»[13] размажет меня по стенке. Через три года после того, как я стал программистом, компания переехала в Нью-Брунсвик, Нью-Джерси. Впервые в жизни у меня появилось немного денег на банковском счете, и как только я приехал в Нью-Брунсвик, на горизонте заиграл огнями Нью-Йорк, маня и зазывая меня на праздник. Каждые два-три вечера в месяц я садился в электричку, приезжал в город и ходил в рестораны или джаз-клубы. Я побывал на посвященном Бетховену творческом вечере пианиста Альфреда Брендела в Эвери-Фишер-холле и на «Missa Solemnis» Роберта Шоу в Карнеги-холле. Я слушал Би-Би Кинга и Фила Вудза и попал на один из последних концертов Эллы Фицджеральд. Со временем я стал возглавлять несколько подразделений фирмы по производству программного обеспечения в Нью-Йорке, а два года спустя после переезда в Нью-Джерси получил более престижную работу, собрал вещи и поехал на праздник.

Я поселился в квартире через дорогу от церкви Святого Марка на Ист-Тенз-стрит, у меня была достойная должность в приличной фирме, и я был счастливее, чем когда-либо прежде в своей жизни. Правильное место оказалось тем самым, которого я всегда наиболее опасался, так что все складывалось не так уж плохо. В мои дни рождения я звонил на работу, сообщал, что не приду в связи с плохим самочувствием, и оставался лежать в постели.

Именно тогда, в разгар моей спокойной и упорядоченной жизни, меня стала мучить тревога о матери.

12

Тревога эта поначалу дала о себе знать как своего рода предчувствие. Через несколько месяцев после переезда в Нью-Йорк я позвонил тетушке Нетти и спросил, нет ли каких вестей от Стар. Никаких, сказала Нетти, а у тебя? Я ответил ей, что беспокоюсь, и сообщил номер своего телефона.

– Эта девчонка сделана из железа, – сказала Нетти. – Вместо того чтобы волноваться за свою мать, тебе для разнообразия следовало бы поволноваться за себя самого.

Я уверил себя: Нетти обязательно позвонит мне, если случится что серьезное. Нетти обожала всякие бедствия, так что сигнал тревоги выдаст своевременно. А что, если Стар сама не поднимет тревогу и не предупредит тетку? Я снова позвонил Нетти. Она сказала, что мама в Ист-Сисеро.

– Дает концерты, – доложила она, – с двумя старыми жуликами.

Я попросил у нее номер телефона Стар, но Нетти, оказывается, потеряла его, а имена двух старых жуликов припомнить не смогла. Они владели ночным клубом, но и название клуба она тоже благополучно запамятовала.

– Да это и неважно, – сказала она. – Стар даст знать, если ей понадобится помощь, а если что-нибудь стрясется с нами, просить ее не придется – сразу примчится сюда. Она узнает. Данстэны всегда обладали даром ясновидения, и Стар тоже досталось немного. И тебе, кстати, тоже. Я так думаю.

– Ясновидение? – переспросил я. – Это для меня новость.

– Ты просто не слышал байки о своей семье, потому и новость. Говорят, с моим отцом никто не садился играть в карты, потому что он видел, что у других на руках.

– А вы сами-то в эти байки верите? – спросил я.

– Ты бы удивился, узнав о некоторых вещах, в которые я верю, – мягко рассмеялась Нетти.

Однажды ночью мне приснилось, что в доме на Вишневой улице я тихонько забрался в кровать к маме и услышал, как она пробормотала имя или слово, прозвучавшее как «Райнхарт». Частью сна было понимание того, что я сплю, а частью понимания было переживание заново момента из далекого детства. Мои тревоги снова улеглись, хотя нырнувшая в подсознание тревога тотчас всплывала, лишь только я оставался в квартире один, особенно в те минуты, когда я занимался чем-то, что напоминало мне о матери, – например, мыл посуду или слушал записи Билли Холидей. В начале третьей недели мая я попросил разрешения отгулять по семейным обстоятельствам все накопленные больничные[14]. Мой босс предложил взять столько, сколько мне требуется, и быть на связи. Я начал набивать спортивную сумку вещами в ту же минуту, как переступил порог квартиры.

Не думаю, что в голове моей тогда имелся конкретный пункт поездки. Мне никогда не приходило в голову, что под давлением беспокойства я возвращался в знакомое с детства состояние самозащиты. И одновременно с этим, как я уже упоминал, я четко сознавал, куда еду и зачем. В тот самый момент, когда Стар садилась в автобус «Грей-хаунд», а я сидел в кабине шестнадцатиколесного автопоезда «Нэйшнуайд пейпер», державшего курс на Флэгстафф, и с удовольствием обсуждал положение афроамериканцев в США с водителем, мистером Бобом Мимсом, мои защитные барьеры рухнули и в жизнь ворвалась действительность. Стар призвала остатки сил, чтобы самостоятельно вернуться домой, и я ехал туда же, чтобы быть с ней рядом в момент ее смерти. Как только Боб Мимс узнал, зачем я еду в Эджертон, он изменил свой обычный маршрут, чтобы довезти меня до мотеля «Комфорт» к югу от Чикаго.

Я битый час безуспешно голосовал на обочине шоссе, потом пошел в отель и взял номер. Был вечер, и все агентства по прокату автомобилей закрылись. В баре отеля я разговорился с молодой ассистенткой окружного прокурора из Луисвилля по имени Эшли Эштон, которая, похоже, приканчивала уже второй стаканчик. Когда она произнесла свое имя по буквам и поинтересовалась, не думаю ли я, что: а) оно вычурно и б) чересчур пикантно для судебного обвинителя, – я решил, что стаканчик перед ней, скорее всего, третий. Если вам, посоветовал я, не по душе ухмылки обвиняемых, услышавших на суде ваше имя, можете ответить той же ухмылкой, зачитывая им приговор. Отличное предложение, сказала она, не хочу ли я услышать еще одно?

Ого, подумал я, три как минимум, и сказал:

– Мне завтра уезжать ни свет ни заря.

– Мне, кстати, тоже. Пойдем отсюда. Если я посижу здесь еще немного, кто-нибудь из этих парней начнет приставать.

Кроме нас в баре сидели: два тяжеловеса с седеющими бородами, одетые в кожаные байкерские жилетки; паренек в футболке с надписью «По паре пива…»; двое парней с массивными цепочками на шеях и наколками, выглядывающими из-под коротких рукавов спортивных рубашек; бледнющий доходяга в дешевом сером костюме, напоминающий серийного убийцу, пришедшего сюда передохнуть от трудов неправедных. Все они таращились на Эшли, как свора голодных псов.

Я проводил ее по коридорам длиной, как показалось, не менее полумили. Она бросила на меня лукавый вопросительный взгляд, открывая дверь своего номера, и я вошел за ней следом.

– И все же – кто ты, Нэд Данстэн? Извини за нескромность, но одежда твоя выглядит так, будто ты путешествуешь автостопом.

Я рассказал ей вкратце, что узнал о болезни матери в то время, как развлекался путешествием автостопом.

– Автостоп я еще в детстве полюбил, – сказал я. – Черт меня дернул поехать сейчас. Будь у меня машина, уже вечером был бы в Эджертоне.

– Эджертон? Так и мне туда же! – В глазах ее блеснуло подозрение, затем она поняла, что я никак не мог знать о ее поездке до того, как она сама сообщила мне. – Если мы с тобой утром еще будем разговаривать, я могу тебя подвезти.

– А почему мы вдруг перестанем разговаривать?

– Я не знаю. – Она подняла руки и тревожно посмотрела по сторонам, лишь наполовину притворяясь, что испугана. – Парни терпеть не могут просыпаться утром с незнакомками, разве не так? Или они испытывают отвращение к самим себе, потому что кажется, что женщина досталась им слишком легко? Лично для меня это загадка. Я целый год не занималась сексом Точнее, тринадцать месяцев.

Эшли Эштон была миниатюрной, атлетического сложения женщиной с короткими блестящими светлыми волосами и лицом модели с рекламы курток «Виндфойл» из каталога Эдди Бауэра. Годами она силится доказать мужчинам, принимающим ее за смазливую куколку, что на самом деле она талантлива, проницательна и крута.

– Что ж так? – поинтересовался я.

– Полагаю, последствия чудесного бракоразводного процесса с драгоценным супругом. Я выяснила, что он перепробовал половину своих клиентов женского пола. – Иронический огонь полыхнул в ее глазах. – Угадай, чем он занимается.

– Бракоразводными процессами.

Она прижала ладонь ко лбу:

– «Эшли, ты – клише»! Как бы там ни было, я задавала тебе эти вопросы, потому что собираюсь взять свою девичью фамилию. Тернер. Эшли Тернер.

– Отличная идея, – кивнул я. Скорее всего, ее бракоразводный процесс начался не раньше, чем неделю назад. – Плохие парни сразу перестанут ухмыляться. Но если ты не планировала, что тебя кто-нибудь подцепит, зачем пошла в бар?

– Наверное, я ждала там тебя. – Эшли отвела взгляд, и уголок ее рта чуть искривился. – Сэл и Джимми пригласили меня на экскурсию по любимым барам Синатры. Паренек в футболке с надписью, Рэй, пригласил к себе в номер побаловаться кокаином. У него куча кокаина, он везет его во Флориду. Это ж такой крюк, правда? Разве люди не едут во Флориду, чтобы купить наркотик и привезти сюда? А байкеры, Эрни и Чоук, хотели… Ладно, забудем, чего они хотели, но, во всяком случае, звучало это жутко заманчиво.

– Если Рэй хочет добраться до Флориды, ему не стоит тусоваться с Эрни и Чоуком, – заметил я.

Она хихикнула, а затем вдруг как будто расстроилась:

– Господи, ну что за дурацкое настроение…

– Ты развелась совсем недавно, да?

На этот раз она прижала обе ладони к глазам.

– Проницательный какой… – Она опустила руки и крутнулась на месте. – Я так и знала, так и знала…

Эшли присела на краешек кровати и сняла изящные туфельки.

– Вторая причина моего дурацкого настроения – я чувствую, что процесс мой разваливается. Раз уж я по глупости проболталась… Ты, наверное, слышал о парне, дело которого мы ведем. Он один из эджертонских знаменитостей.

– Скорее всего, нет, – сказал я. – Я уехал из города совсем мальчишкой.

– Стюарт Хэтч. Денег куры не клюют. Насколько я понимаю, его семья вроде как рулит Эджертоном.

– Это люди не моего круга.

– И слава богу. Не понимаю, как человек, у которого есть все, становится жуликом. – Она деловито расстегнула пуговицы и освободилась от своего костюма в тонкую полоску.

Примерно без четверти шесть утра я вскочил с кровати за мгновение до того, как проснулся. Шестое чувство Нетти работало на полную мощь. Единственной мыслью в моей голове было: то, что угрожает моей матери, уже стремительно приближается к ней, и мне надо торопиться в Эджертон. До конца не проснувшись, я пошарил вокруг себя руками в поисках одежды и вдруг увидел обнаженную женщину на смятых простынях. Одна нога ее была согнута, словно в полушаге. Я припомнил имя женщины и положил руку ей на плечо.

– Эшли, проснись, пора ехать.

– М-м? – Она открыла один глаз.

– Уже почти шесть. Что-то случилось… Я должен как можно быстрее попасть в Эджертон.

– Ах да, Эджертон… – Она открыла второй глаз. – С добрым утром.

– Сейчас буду бить мировые рекорды скорости приема душа, одевания и выписывания из гостиницы. Мне вернуться и взять тебя?

– Взять меня? – улыбнулась она.

– Ты еще не передумала меня подвезти?

Эшли перекатилась на спину и потянулась:

– Подожди меня на улице. Жаль, что у тебя плохие новости.

Стремительно принять душ и побриться, натянуть свежие брюки цвета хаки и голубую рубашку, легкий голубой блейзер, кожаные мокасины. Мне предстояло явить себя родственникам, и ради Стар – впрочем, и ради себя самого – я хотел выглядеть прилично.

В надежде, что сборы Эшли займут не более двадцати минут, я протащил спортивную сумку и рюкзак через вращающуюся дверь, вышел на прохладный утренний свет и услышал окликнувший меня женский голос. В дальнем конце стоянки рядом с ярко-красной маленькой машиной стояла Эшли. На ней был нарядный темно-синий костюм, открывавший стройные ноги, и выглядела она так, будто потратила в два раза больше времени, чем ушло бы у любой другой на то, чтобы привести себя в порядок.

– Копуша, – обозвала меня Эшли.

Она вела машину по почти пустой автостраде на скорости шестьдесят пять миль, колдуя над настройкой радио и позволяя обгонять себя редким дальнобойщикам. Мы не знали, что сказать друг другу. Эшли отыскала университетскую станцию, транслирующую смесь тяжелого би-бопа и чикагского блюза, и оторвала палец от кнопки настройки.

– Ты звонил в больницу перед тем, как разбудить меня?

Я сказал, что не звонил.

– Но ты говоришь, что что-то случилось с твоей матерью. В мой номер тебе не звонили, так? Мне, в общем-то, все равно, но…

… но если ты не сообщил, что ночуешь у меня в номере, как же они тебя нашли?

– Наверное, предчувствие. – (Услышав это, Эшли скосила глаза и обожгла меня взглядом.) – А может, просто тревога. Не знаю. Прости, но яснее сформулировать не могу.