Фабий Байл: Живодер

— Твой питомец.

Гексахир проследил за ее взглядом. Диомона всматривалась в наблюдательную сферу — одно из десятка расставленных по отсеку многогранных устройств. Каждое было настроено на определенную часть корабля, что позволяло наблюдателю, вероятнее всего капитану, следить за экипажем, когда тот занимался своими делами.

Гемункул задумался над вопросом, отложив в сторону образцы. Признаться, он часто размышлял над этим в последнее время. За годы Олеандр совершил сто тридцать семь различных попыток побега, причем некоторые были весьма разрушительными. Но в последнее время мон-кей казался почти… покорным.

— Думаю, он тянет время. Или, возможно, его воля и в самом деле надломилась.

— Я в это не верю.

— Во что именно? — Гексахир поднял руку, отмахиваясь от ответа. — Ладно, постой, не говори. Признаться, мне нет особого дела. — Он пристально поглядел на нее. — А вот почему ты так подозрительна?

Диомона была мудрее многих членов ковена. Гемункул даже возлагал на нее большие надежды — если, конечно, та не погибнет прежде, затеяв что-нибудь глупое.

— А почему совсем не подозрителен ты? — Она повернулась, зло поглядев на наставника. — Знаешь, возможно, он обманывает нас. Все это может быть частью запутанных козней врагов.

— Каких именно врагов? У нас их так много. — Он снова отмахнулся от ответа. — Он тянет время, но не лжет.

Но, еще не договорив, Гексахир задумался, правда это или лишь предположение. Он решил испытать теорию.

— Если хочешь, сходи и спроси у него сама.

Диомона замялась. Маска Гексахира скривилась в хитром оскале, когда он схватил ее за затылок и не слишком мягко подтолкнул к двери.

— На самом деле я настаиваю.

Олеандр слушал звуки празднества. Очередной успешный налет. Он в одиночестве сидел на платформе, возвышавшейся над орудийной палубой правого борта. Сквозь вакуумоустойчивое смотровое окно сверху сочился свет звезд. По открытым коридорам внизу слонялись компании друкари, упивавшихся победами. Как знать, для этих кабалов это мог быть самый успешный рейд в жизни.

Олеандр поглядел на покрытый перьями аметистовый шлем в руках. Тот принадлежал Херику Стимфалу. Брату из Третьего. Херик всегда был странным, и после Терры все стало только хуже. Он провел всю осаду, пытаясь превратить смертных пленников в птицевидных созданий — по причинам, которые не счел нужным объяснить. Наверное, он просто любил птиц.

А теперь он был мертв, как и Чорт. Олеандр хотел бы попросить прощения, но не находил слов. Он не слишком хорошо знал Херика, хотя и разделял с ним генетическое наследие. Когда Кох покинул Консорциум, Херик отправился наблюдать за одним из меньших укрытий Фабия в обмен на возможность сколько угодно играть со своими питомцами.

Внизу началась дуэль. Олеандр наблюдал, как два воина обходят друг друга с ножами в руках, а вокруг собираются еще друкари, выкрикивая насмешки. Это происходило не в первый раз. Когда бандиты бросились в схватку, Кох отвернулся. Рано или поздно приедается даже зрелище выпускающих друг другу кишки альдари.

В другой части нижней палубы вдоль перевозных платформ образовались стихийные рынки, и надзиратели уводили ряды рабов на верхние посадочные палубы. Не все торговцы плотью являлись друкари. Сейчас на корабле Пешига присутствовали рабовладельцы из сразу нескольких видов: зиго, сслит и тареллиан.

Низшие ксеносы часто собирались вокруг альдари после их небольших налетов, желая заполучить хоть часть добычи перед возвращением хищников в Темный город. Олеандр наблюдал, как неуклюжий тареллианский псоглавец торгуется, шипя, с длинноруким вассалианским охотником. Рядом донаратский блиц-боец осыпал гортанными проклятиями двух друкари и угомонился, лишь когда ему щедро плеснули вина.

— Ты собираешься сбежать, не так ли?

Он обернулся. Гемункул по имени Диомона стояла от него на безопасном расстоянии, склонив голову так, будто наблюдала за причудливым экзотическим зверем. С ее точки зрения все явно так и было.

— И куда же я подамся?

Диомона поглядела вниз.

— Возможно, курс тареллианского грузовоза оказался бы тебе по пути. Или ты бы пробрался на вассалианскую «невольницу».

— Если бы и собирался, тебе бы точно не сказал.

— А ты весьма груб для раба.

— Я не раб.

— Тогда почему носишь рабские клейма? — укорила его гемункул. — Я удивлена, что ты позволил Гексахиру их нанести. В Комморре об упорстве твоего конкретного подвида ходят легенды. Слышала, что поэтому вы так прекрасно подходите для арен. — Она шагнула вперед. Искусственные глаза щелкнули, фокусируясь.

Олеандр проследил за ее взглядом. Диомона оказалась достаточно близко, чтобы он ощутил запах протезов и горьких духов. Достаточно близко, чтобы прочесть микровыражения лица и понять, что гемункул врет.

— Ты такой занимательный субъект, — прошептала она. — Я бы многое отдала, чтобы вскрыть эти сросшиеся ребра и осмотреть сердца. — Диомона помолчала. — Другие говорят, что ты был своего рода врачевателем, это правда?

— Я предпочитаю думать о себе как о художнике.

— Ах, так ты из этих, — рассмеялась Диомона.

— Значит, ты не творишь искусство?

— Мы, Тринадцать Шрамов, оставляем искусство низшим ковенам вроде Сглаза, — фыркнула гемункул. — Нас же интересует создание новых форм жизни или изменение существующих так, чтобы они лучше отвечали своему предназначению. Я лично создала более тридцати новых видов одомашненного скота.

— А что насчет Гексахира?

— Практичность никогда не была сильной стороной главы синода, а теории его скорее… непостижимы. — Она снова усмехнулась. — Среди моих собратьев ходят слухи, что и он когда-то был просто художником.

Олеандр кивнул. Он различил в голосе нотку презрения. Последователи не слишком жаловали Гексахира. Хотя бы это роднило того с Фабием. Он задумался, как воспользоваться новым знанием.

— И все же он твой господин.

— Да. И что с того? — пристально поглядела на него гемункул.

— Просто это кажется странным выбором, вот и все.

— Я не спрашивала твоего мнения. Синод Шрамов проголосовал, и он был избран в соответствии с нашими святейшими традициями. — Диомона провела пальцами по его спине. — Чрезмерно развитая мускулатура. Своего рода подкожная броня или же слой синтетической кожи. Укрепленная структура костей.

— Я — не просто сумма всех моих частей, — сказал Олеандр, повернувшись к гемункулу.

— Отнюдь. Ничего другого в нас нет. Мясо и кости, которые можно укреплять, рассекать, обдирать и исцелять.

— Возможно.

Говоря, он оценил ситуацию вокруг взглядом тактика. Диомона стояла достаточно близко, возможно, думая, что он оскоплен. Покорен, сломлен. Большая ошибка.

Когда Олеандр бросился на нее, то прыгнул без сомнений. Одной рукой он оттолкнул в сторону дендриты, а другая метнулась к глотке. Пальцы сомкнулись на горле, и космодесантник притянул гемункула к себе, прижав к своему телу.

— Только дернись или закричи, и я сломаю тебе шею, а потом скормлю рабам на нижних палубах.

— Любопытно, — прошептала Диомона. — Я не ошиблась. Ты совсем не покорился.

— Я — воитель из Третьего легиона. Нас невозможно покорить.

— Я запомню это на будущее. Так что теперь? Я стану заложником? Ты используешь меня как плату за проход с корабля?

— Но ведь вы всюду сможете последовать за мной, не так ли? — Он крепче сжал пальцы, а потом подался вперед и прошептал: — Ты ведь ненавидишь его, правда? Я говорю о Гексахире. Я чувствую это в тебе. Что, если я его убью для тебя?

— И с чего бы тебе это делать? — Глаза Диомоны чуть расширились, и он ощутил ее любопытство.

— Думаю, мои шансы на выживание возрастут под эгидой другого представителя вашего ковена.

— Как интригующе, — заметил Гексахир. Через миг пришла боль. Олеандр зарычал, отпрянув от гемункула. Боль была слабее, чем прежде, как и всегда. Он привыкал к ней. Начинал ею наслаждаться. Но это не стоило выдавать Гексахиру. По крайней мере, пока что.

Он рухнул на четвереньки, злобно уставившись на пленителя. Гексахир глядел на Олеандра, и его мясная маска кривилась в презрительной гримасе.

— Признаюсь, я надеялся на более… интересный замысел.

— Иногда старые фокусы работают лучше всего, — хрипло рассмеялся апотекарий.

— Не в этом случае. Диомона слишком верна, если не мне, то самому ковену. Не так ли, Диомона?

Ответила она не сразу, лишь помедлив долю секунды.

— Да.

Если Гексахир это и заметил, то не подал виду. Олеандр тоже запомнил сомнение. Некоторые яды действовали дольше, чем остальные.

— И все же я ценю попытку, — продолжал Гексахир. — Я уж было начал опасаться, что ты наконец сломался. Поэтому на сей раз обойдемся без болевого жезла. Взять его.

Он отступил в сторону, пропуская троих развалин. Первый из них сделал выпад зажатой в кулаке электродубинкой. Удар пришелся в живот Олеандра, градом посыпались искры, и по телу разошелся разряд боли. Кох взревел от гнева и взмахнул кулаком, пытаясь раздробить череп твари. За первым прячущимся под маской послушником бежали двое других, двигавшихся непредсказуемо и нечеловечески быстро.

Когда они приблизились, Олеандр ощутил в дуновении ветра запах текущих в развалинах химикатов и вонь немытых тел. Второй удар пришелся в ногу, и та онемела. Будь Кох силен, как когда-то, то, возможно, и не заметил бы удара. Но после веков пыток и лишений ему удалось лишь не рухнуть лицом вниз в тот же миг. На него посыпался град ударов, каждый из которых все ближе подталкивал к потере сознания. Гневный рев сменился воплями, а трое развалин били его снова и снова, не прекращая хохотать. Затуманенными от боли глазами Олеандр видел, как за его страданиями наблюдает Гексахир, злорадно скалясь. Для друкари муки были мясом и вином.

Олеандр перекатился на спину и ударом ноги выплеснул свою ярость. Один из развалин отшатнулся со сломанной шеей. Кох неловко схватился за выроненную тварью дубинку, пока остальные на миг замерли от изумления. Он едва успел поднять оружие, когда пришедшие в себя развалины набросились на него. Олеандр повернулся к ним навстречу, с трудом держась на онемевшей ноге. Ксеносы нападали на него с двух сторон, и он едва мог защищаться.

Содрогнувшись от удара в плечо, Олеандр ответил, расколов и ключицу развалины, и дубинку. Когда третий послушник прыгнул на него, Кох повернулся на месте и перехватил уже опускавшуюся на него палицу. Вырвав оружие из хватки чужака, он ударил развалину мордой о палубу.

Гексахир вежливо похлопал. Истекающий потом Олеандр злобно поглядел на гемункулов. Он шагнул к ним, а Гексахир с укором выставил вперед палец.

— Олеандр, ты пожалеешь, если не уймешься. Хватит, повеселился.

Олеандр покосился на дубинку. Возможно, сейчас он мог сбежать. Шансы были небольшие, но все же были.

Он замер. Нечто хрупкое и бледное появилось между двумя друкари. Он увидел проблеск улыбки, сверкнувшей, будто бритва на плоти. Глаза, похожие на драгоценные камни.

«Еще рано… слишком рано…»

Он бросил оружие.

— И это все? — нахмурился Гексахир, и в голосе его прозвучало разочарование. — Возможно, ты и в самом деле сломался. Какая досада.

Олеандр отвернулся.

Глава 7. Приготовления

Сначала не было ничего.

Но затем небосвод раскололся, изрыгнув частицу ада в реальность. Переход корабля из варпа в материальный мир был зрелищем не для малодушных. Особенно когда речь шла о таком корабле, как «Везалий».

Древний фрегат типа «Гладий» вырвался из эмпиреев с торжествующим воплем тормозных двигателей. Изящный и смертоносный корабль не был отмечен ни геральдикой, ни опознавательными знаками, лишь причудливыми мрачными пятнами, что оставались после полетов сквозь имматериум. Аметистовые молнии танцевали вдоль зубчатых стен, защищавших покрытые шрамами борта. Сверкая серебристым полем Геллера, «Везалий» мчался среди звезд, целиком посвятив себя поиску добычи.

Фабий стоял на наблюдательной палубе, что нависала над мостиком. Он чувствовал довольное урчание корабля, подобное рыку громадного представителя рода кошачьих. Слишком давно «Везалия» не выпускали на охоту меж звездных путей, и, похоже, фрегат наслаждался сделанными на нем усовершенствованиями. Фабий повернулся к распорядителю стратегиума корабля.

— Вольвер, докладывай.

— «Везалий» доволен, — ответил тот странным монотонным голосом. Распорядитель стратегиума изменился так, что больше нельзя было понять, являлся он прежде мужчиной или женщиной. Теперь создание напоминало скорее автоматона из твердого металла и стекла. Перегонный куб в обличье живого существа. В прозрачном колпаке-черепе пульсировал живой мозг, а человеческие глаза пристально глядели из андрогинной посмертной маски, изготовленной из меди. Взгляду открывалась вся тянущаяся по стеклянному телу нервная система, будто это была иллюстрация в медицинском трактате. Фабий считал его одним из своих лучших творений.

— Надеюсь, что так и есть после череды недавних усовершенствований, — сказал Байл. Он глубоко вдохнул, наслаждаясь необычайно стерильным воздухом на палубе. Одним из побочных эффектов прорастания психокости во фрегате стало заметное отсутствие загрязнителей в системах водоснабжения и вентиляции. Он провел рукой вдоль волнистых перил из духовного пластика, чувствуя тепло.

Психокость распространялась по оболочке «Везалия», заменяя изъеденные внутренности корабля новыми и до сих пор не до конца понятными Фабию структурами. Фрегат изменялся, становясь чем-то другим. Чем-то чуждым. Фабий это одобрял.

— Интересно, придется ли мне однажды тебя отпустить? — пробормотал он. — Или же настанет день, когда ты просто не придешь на мой зов?

Он чувствовал, как вдоль перил прошла дрожь, будто корабль его услышал. Разумеется, «Гладий» всегда наблюдал. Даже когда делал вид, что это не так.

— «Везалий» любит тебя, Благодетель, — раздался странный голос Вольвера.

— Это ободряет, Вольвер, — оглянулся Фабий. — И я весьма за это признателен. Уверен, мы уложились в график, ведь так?

На организацию экспедиции ушло больше времени, чем хотелось бы старшему апотекарию. В свете превратностей путешествий через варп Фабий почти опасался, что не успеет даже с таким фрегатом.

— «Везалий» уложился.

— Хорошо. Было бы неблагоразумно опаздывать.

Он повернулся обратно к ограждению, сложив руки за спиной. Далеко внизу надзиратели выкрикивали команды экипажу, покорно исполнявшему свои задачи. Большую его часть составляли сервиторы, согнанные на службу с других кораблей или выкованные в генетических кузнях самого Фабия. Они являлись единым целым с когитаторными нишами, а через многих проросли расползающиеся по палубе побеги психокости.

От некоторых механических слуг остались лишь клочья мяса, видневшиеся в относительно человекоподобных психопластиковых глыбах. Но пока они продолжали исполнять свои функции, все это едва ли беспокоило Фабия. На самом деле апотекарий предвкушал процесс наблюдения за медленным превращением командной палубы корабля в то, что, согласно предположениям, станет напоминать скорее мозг. Стены уже начали меняться или изгибаться, а многие люки закрылись или вообще были поглощены корпусом корабля.

Чем же он станет через век? Или тысячелетие? Быть может, новой формой жизни? Мысль об этом была невероятно приятна Фабию. Из пепла старого всегда восстает нечто новое.

— Музыку, будьте любезны. Думаю, что-нибудь бодрящее.

Мгновения спустя бойкие звуки раздались из установленных на палубе вокс-рупоров и разнеслись по отсеку. Фабий закрыл глаза, позволив музыке понести его прочь.

Мотив был старым. Старший апотекарий гордился своей коллекцией музыки из времен до Объединения — это было его страстью с самого детства. В том или ином виде коллекция сопровождала его с самых гор Европы сквозь смертельные поля Йови-Сат II и бешеный вихрь Ереси. Ему случалось время от времени терять части собрания, которые приходилось заменять чем-то иным, скажем, горсткой древних альдарских оперетт, которые он приобрел у отчаявшегося торговца в Комморре, однако основа коллекции, ее кости, оставалась прежней. Она переносила все невзгоды, как и сам Фабий.

Байл вспомнил, как впервые узрел Комморру и на миг ощутил ошеломляющее благоговение, впоследствии сокрушенное ее мрачными буднями. Темный город умирал. Не весь сразу — его гибель даже не была заметна, но тем не менее ее было не избежать. Жители Комморры охотились друг на друга, будто запертые в яме истощенные звери.

Темный город был кладезем мудрости. Там можно было отыскать собранные знания империи, охватывавшей всю Галактику. Но ее алчно скрывали кабалы, кучки сломленных чудовищ, прожигающих вечные жизни, соперничая меж собой в бесцельных интригах. Такие создания тратили свое бессмертие впустую.

Конечно, сам Фабий не желал бессмертия. Возможно, еще немного существования, но истинное бессмертие? Нет. Вечное существование становилось бременем, а не даром. Кто бы пожелал увидеть, как все созданное им неизбежно рассыплется в прах? Лучше уж встретить забвение.