Помоги проекту - поделись книгой:
Не любил Платов отдавать под суд, лишать чинов и мест, «за что, – говаривал он, – пострадают, я вам скажу, отец его, мать, жена и дети», призовет он виновного, иногда в тяжком преступлении и начнет распекать его: «Какой ты чиновник, какой офицер войска Донского, к которому имеешь честь принадлежать, когда не радеешь о славном имени, которое носишь на себе, когда забываешь Бога, отца, мать, жену или детей? Тому ли учили предки твои? За то ли видишь на себе Монаршие Милости? Или всегда я должен за вас всех отвечать? Стыдись, господин мой, надо во всем знать честь и бояться Бога!»
Патриархальные нравы! Но дивное дело, пристыженный больше не замечался в худом поведении.
Платов знал душу казака и знал, чем его можно затронуть сильнее всего и добиться той высокой популярности, которою он пользовался в войске.
Явится к нему казак на ординарцы, явится честь честью по форме. Платов взглянет на него пристально и спросит, как зовут отца и обратится к окружающим: «вот видите, господа, я вам скажу, я очень припоминаю отца его: он был очень храбрый казак, собой молодцеватый. Я с ним служил в турецкую кампанию, и он много отважных сделал дел. Знаете ли, я вам скажу, он отчасти на него походит, даже и поступь его. Ну рад я, спасибо полковнику, что он нарядил его на эту комиссию, от него ожидаю я всего доброго… Ты ведь, братец, Курмоярской станицы?»
– Так точно, ваше сиятельство, отвечал изумленный казак, в первый раз видевший графа.
– Так я помню. Знаете ли, господа, я вам скажу, что я даже припоминаю дом их: отец его почтен был в станице. Мне случилось однажды проезжать там, и чуть ли даже не приставал к ним. Ведь дом ваш, въехав в станицу и поднявшись на горку налево, в проулке? Так, очень, очень припоминаю, они даже, я вам скажу, и хорошие домоводцы. Скажи же ты мне: жива ли у тебя, по крайности мать, добрая старуха и нет ли кого еще в семье? Пора тебе жениться! Рад всем помогать таким исправным и досужливым казакам; о храбрости нечего говорить – стыдно донскому казаку быть не храбру, а надо стараться и поболее, что смыслишь. Ну спасибо же тебе, поблагодари от меня полковника, старайся вперед вести себя так, сделай еще хорошо порученность; да и посмотрю я поболее за твоим поведением, так авось и повысю тебя: моли Бога за милосердаго нашего батюшку Государя, ну ступай себе.
Казак поворачивался, но тут граф останавливал его: – постой, братец, пьешь ли ты водку?
– Никак нет, ваше сиятельство.
– Это очень хорошо, я вам скажу, однако надо донскому казаку исподволь приучаться, бывают непогоды и вьюги; а донской казак все на коне, да в поле: придет иногда, как-то не по себе: тут-то, я вам скажу, лучшее лекарство чарка горячего, а особливо горчишного. Постой, я тебя попотчую виноградным[10].
И атаман Донского войска, разодетый со всем пречендалом своим, собственноручно потчивал простого казака какого-либо из донских полков.
Нечего и говорить, что после такого дружеского разговора «порученность» исполнялась блистательно, а сам гонец, вернувшись в свой стан, восторженно и со слезами на глазах рассказывал собравшимся кругом станичникам, как «мы с его сиятельством, Матвеем Ивановичем, водку пили», и неиспорченное воображение расхваставшегося казака нарисует еще такие дружелюбные сцены, каких никогда на было и быть не могло. А станичники еще долго будут «гуторить» между собой о том, «какой он добрый», и бородатый урядник в холодную стужу, мешая где-либо на заставе солдатскую тюрю из черствого хлеба, не без гордости скажет другим казакам: «наш Матвей Иванович – ен казака ни в жисть не забудет: потому сам казак!» Бывало граф и вспылит, и нашумит, и накричит, и обидит казака, – но это сейчас же забудется, а добрая ласка, теплое отношение к казаку, да чарка виноградного вина, распитая с казаком, останутся на всю жизнь.
Большую часть жизни Платов провел в походах. В походах же образовались у него и привычки, которым он потом не изменял и в старости. От зари до зари на аванпостах или в разъездах за неприятелем, днем на коне, ночью в шатре главнокомандующего на совете или в беседе с полковыми командирами Платов не привык ложиться раньше утра, не привык долго спать. И в мирное время в городе или в имении своем он проводил ночь без сна, ложась в 4–5 часов утра и спал до восьми, но чтобы отдохнуть больше оставался в постели, часов до 11 и в это время обдумывал, что он должен исполнить. Потом звал чиновников и раздавал им поручения…
Граф Платов был вельможа, но он не был русский вельможа. Все в нем самобытно и характерно. Его обычаи и нравы характеризуют донское общество того времени. Он заставил повсюду уважать казака, не стыдясь и не конфузясь своей казацкой простоты и прямодушия.
Краткая характеристика донского героя одна из лучших иллюстраций к быту донского военного общества этой эпохи.
III
Как во всяком кавалерийском полку, видную роль в казачьем полку играет конский состав и полковой обоз.
Казаки почти всегда до начала нынешнего столетия и в редких случаях в XIX веке выступали одвуконь, причем на второго навьючивалось кое-что из «домашнести» и могущая достаться казакам добыча.
Что добыча могла быть и что она считалась вполне законною, доказательством служат многие формальные акты. Снаряжая войско Донское в поход на Индию, Император Павел в рескрипте от 12-го января 1801 года говорит между прочим: «Все богатство Индии будет нам за сию экспедицию наградою»[11]. Точно так же главнокомандующий Молдавскою армией князь Багратион в письме своем к начальнику авангарда, ге нерал-лейтенанту Платову, от 29-го июня 1809 года, говорит: «Более половины (добычи) никогда от войск казачьих не требовать и не брать»[12].
Помимо значения вьючной лошади, вторая лошадь служила казаку, как замена первой в случае ее болезни или смерти.
Сто лет тому назад Дон славился лошадьми. Даже и пятьдесят лет тому назад в «Донских Войсковых Ведомостях» писались панегирики донской лошади, скакавшей 20 верст с чистокровной и отставшей от нее всего на несколько корпусов. В Оренбургском походе лошади неделями не имели овса и все-таки шли, питаясь подснежной травой. Некрасивый, горбоносый, поджарый донец еще недавно прельщал своим «сносным» и легким видом любителя парфорсной охоты. В турецкие войны Императрицы Екатерины II и Императора Павла I донские маштаки не уступали кровным арабам турецких янычар. На смотру в Праге в 1799 г. полка Денисова императором римским казаки своими лошадьми привели в неимоверный восторг венгерских кавалеристов, пройдя полным карьером широкий и глубокий ров по снегу, местами доходившему до колена.
Терпеливая и покорная, в то же время быстрая и увертливая казачья лошадь стяжала себе репутацию злой и неукротимой. Эта репутация всецело является следствием того, что казачья лошадь почти всегда была не выезжена как следует и не давалась плохому наезднику, но в руках опытного казака была неоценима.
Казачий полк не имел строго установленного штата обоза. Наступало время, когда от казаков требовалась наибольшая подвижность, и обоз доводился до минимума, да и минимум был растяжим. Во всяком случае, обоз казачьего пятисотенного полка был всегда меньше обозов даже четырех эскадронного регулярного полка. Большинство скарба везлось притом на вьючных лошадях.
В приказе генерал-фельдмаршала графа Каменского по Молдавской армии 9-го апреля 1810 года за № 41 значится: «Казачьим генералам позволяется иметь то самое число повозок и лошадей, как позволяется и прочим генералам по приказу сего числа (т. е. две повозки и восемь лошадей, из них четыре вьючных) назначенным; командирам же казачьих позволяется иметь одну повозку и к оной четыре лошади. Верховых же и вьючных лошадей позволяется иметь сколько угодно, а равно и прочим офицерам казачьих полков позволяется иметь верховых и вьючных лошадей сколько угодно, но повозки ни одной никому из офицеров, кроме командира полка, не иметь, а потому предписываю иметь смотрение корпусным и отрядным начальникам, чтобы ни под каким видом не было в казачьих частях ни одной повозки, кроме назначенной для командира полка»[13].
При преследовании Наполеона, отступавшего из Москвы, когда артиллерия и кавалерия сильно нуждались в лошадях, Платов решил стеснить казачьи полки, отдавши обозных лошадей регулярным частям. В письме к полковнику Кирсанову от 4-го сентября 1812 года он пишет: «Взять всех лошадей, бывших в упряжи в экипажах генеральских и подвод, оставя упряжных генералам по две повозки, полковым командирам по одной повозке, а на штаб– и обер-офицеров по одной повозке на несколько одна повозка, отнюдь не более ни под каким видом»[14]. С восьми полков собрали всего 173 лошади; как видно, обозы этих полков не Бог весть как были велики. Число вьюков, на основании письма полковника Лазарева к Кирсанову, тоже было невелико. «Вьюков полковых приказать иметь в кошах не более, как от каждого полка по 20, а от Атаманского 40 (полк был тысячный, а не пятисотенный, каждая сотня имела 200 нижних чинов), прочие же излишние казаки должны явиться все в свои полки непременно»[15].
Таковы были, в общих чертах, организация, состав и управление казачьего полка времен Наполеоновских войн. Обмундирование было крайне разнообразно. Хотя и полагалось казенное сукно, но его не всегда хватало, и его больше берегли для смотра. В походе же казак носил домашнюю куртку форменного покроя или длиннополый зипун, или чекмень, или шинель регулярного образца. Рядом с традиционным кивером-вед ром виднелась национальная шапка-папаха. Только офицеры и казаки полков, близко стоявших к атаману одевались по форме, все остальные были одеты, как сумел смастерить им мундир станичный портной, а то и рукодельница-жена. Но вообще казак был одет свободно, так, чтобы мог ловко действовать и верхом, и пешком. Разнообразная и свободная одежда возбуждала насмешки регулярных чинов, но возбуждала и зависть… «Для полезного действия пикою, – говорит Багратион, – надобно быть одетым как можно легче и удобнее, без затяжки и натяжки, одетыми, как наши безцеремонные казаки»[16].
Если одежда была разнообразна, то вооружение в тонкостях не отличалось большим однообразием. Не забудем, что казак на станичном рынке покупал все нужное для походного обихода. Понятно, бедный приобретал шашку и ружье подешевле или выходил с дедовским, отбитым у турка кривым ятаганом; богатый, при склонности казака к щегольству оружием, приобретал шашку доброй стали, украшал эфес и ножны золотом и серебром. Пика или дротик была разной длины и веса «по руке», у одних были только ружья, другие приобретали и пистолеты. Относительно ружей, в виду крайнего разнообразия этой части вооружения, доходившей до того, что были ружья, стрелявшие при помощи фитиля, не говоря уже о полном разнообразии калибров, генерал-лейтенант Платов, атаман войска Донского, просил позволения сделать, подрядом из суммы войсковой, однокалиберные ружья по образцу казацкому на тульском заводе, для снабжения казаков, наряженных в поход, с вычетом из их жалованья в треть по 1 рублю, да из фуража, который им полагается на вьючную лошадь не в натуре, но деньгами пятой части… Но это не вполне удалось провести знаменитому атаману. В указе войсковому атаману от 22-го декабря 1801 года написано: «Снабдение казаков ружьями годными и однокалиберными нахожу я равномерно нужным и удобным средством к тому вами предлагаемое; но как тульский оружейный завод занят ныне деланием необходимо нужного для войска нового оружия, то и предоставляю вам за сие дело приняться по сношению с военною коллегиею, которая, смотря по времени и соображаясь с успехом укомплектования сухопутных войск оружием, может тогда тульскому оружейному заводу дать надлежащее предписание»…
Седла были казачьего образца с суконной или кожаной подушкой, в которую укладывались кое-какие вещи казачьего обихода.
Такова была внешняя физиономия полка при выходе его на службу.
IV
Какой же строй, какие команды мог иметь полк без устава, без специально обученных начальников, без установленных команд и сигналов? Собравшись, все люди полка всецело были заняты выездкой «диких и весьма злых» лошадей, приготовлением седел, шитьем мундиров, заготовкой военного обихода. На ученье «оборотам» казачьей службы, на хитрые «экзерцирования», подобные регулярным, оставалось весьма мало времени. Прохождение «словесности», порядок караульной службы, аванпостной и разъездной или, иными словами, служба на кордонах тоже не проходились совсем.
А между тем казаки не имели себе соперника в подвижном и неподвижном охранении. Когда казаки стояли в передовой цепи, отряд спал спокойно. Казаки донесли, что по Неману стягиваются саксонские и баварские корпуса в 1812 году, казаки же первые описали, что «Наполеон, под видом Коленкура, проехал через Ковно 30-го ноября 1812 г.».
Положим, еще ребенком, малолеткой, казак кое-что слышал от служилых казаков, но главное свое образование, свою сметку и всю ту «словесность», которую в регулярных частях зубрили от доски до доски наизусть, казак, шутя, проходил во время скучных походных движений. Передвижения полка с Дона на кордон или в какой-либо город (Санкт-Петербург) для разъездов или к армии для военных действий, были лучшей и полезнейшей школой для казака.
Казаки описываемого времени переходили с места на место без маршрутов. Указывался пункт, в который они должны были придти и время прибытия, остальное предоставлялось полковым командирам. Полк редко шел весь вместе; в большинстве случаев его разбивали на массу отдельных команд, нередко из шести, десяти казаков. Командам этим указывался ряд деревень и местечек, через которые нужно было пройти, а выбор дорог, аллюры, время выступления предоставлялось старшим в командах, урядникам или расторопным казакам. Вот тут-то вырабатывалась та удивительная сметка, та способность быстро ориентироваться, которые отличают казака от регулярного кавалериста. А по вечерам, задав корму лошадям, о чем было говорить казакам, как не о предстоящей службе. Тут бывалые станичники щеголяли своими знаниями, рассказывали и о караулах, и о кордонах, делали краткие характеристики будущих командиров. И вполне естественно, что эти рассказы лучше укладывались в голове станичника, нежели все строго логичные уставные определения, передаваемые сухим тоном «ученого» унтер-офицера.
Прибыв на место службы, полк нередко попадал в самый разгар действий и обязательно шел в передовую часть прямо в бой.
Каким же строем наиболее ловко могла действовать плохо съезженная, не знающая построений, но хорошо ездящая и владеющая оружием, понятливая часть? Таким строем является строй рассыпной или некоторое подобие его – «лава».
Лава не есть строй, но национальная казачья тактика. Уже потому нельзя назвать лаву строем, что под словом «строй» подразумевается обязательно нечто стройное, подчиненное известным правилам и командам, а лава сегодня строилась так, а завтра уже в ней были изменения, в зависимости от цели ее – атаковать или маневрировать и от планов командира полка; строго обусловленных команд в ней не было, сигналы заменялись свистом, лаем, особым криком; какой же это строй?
В то время, как регулярные полки имели развернутый строй, как первоначальное построение и строй для атаки, колонны маневренные и походные, сомкнутые и разомкнутые, справа и слева, наконец, рассыпной строй, управлялись строго формулированными командами и целой массой сигналов; казаки не имели никакого строя.
Полк становился кучей или кучами посотенно, в зависимости от приказания командира полка. Было много места по фронту – куча уподоблялась развернутому строю, мало – колонне. Каждый казак искал своего урядника-одностаничника и пристраивался к нему, а урядник имел в виду своего хорунжего или сотника и все следили за сотенным командиром и станичным или полковым знаменем. Доносили передовые разъезды о приближении неприятеля, полковой командир созывал к себе сотенных и говорил им, как он думает атаковать или заманить на сзади находящееся подкрепление; говорил, с чего начнут, кому и как стрелять, с коня или спешившись; объяснял им те знаки, которые он будет подавать. Сотенные рассказывали младшим офицерам, младшие – всем казакам. Иногда после этого объяснения, в виду уже неприятеля, командир полка «говорил полка своего казакам при распущенных знаменах и просил убедительно, чтобы храбро атаковали неприятеля и не устыдили бы молодого своего начальника, уверив, что во всех опасных случаях он будет неотлучно с ними. Они (казаки) в один голос отвечали, что умрут или составят мне (т. е. полковому командиру) славу, что в точности и выполнили»[17].
Очевидно, полк случал речь своего командира, сбившись в кучу, потом, вдохновленный словами своего начальника, он быстро развертывался и кидался длинной развернутой линией с охватом флангов в атаку или по приказанию развертывали лаву и начинали свои безконечные маневрирования.
В чем состояли эти маневрирования? Одни представляют себе, что это было некоторое подобие атаки рассыпным строем, другие думали, что это был полный хаос, где всякий делал, что хотел – один стрелял, другой рубил, третий колол и никто никого не слушал, на конец, третьи воображали себе нечто магически стройное, целое и громадное по фронту…
Лава была разнообразна, но она не имела характера своеволия и безначалия; лава была стройна, но далеко не имела вида рассыпной атаки.
Разъехавшись на протяжение до двух верст, казаки не могли слышать команды своего командира полка, да и сотенные были далеки. Установить порядок повторения команд всеми офицерами подняло бы такой «галдеж» в строю, при котором трудно было бы лаве появляться и пропадать, «как сон». Управление было немое. Казаки непрестанно следили за своими офицерами, как рой за маткой, и все повороты, перемена аллюра, самая атака происходила по немому знаку шашкой, рукой или движениями лошади. Понимание каждым казаком цели маневрирования, страстное желание поразить возможно большее количество неприятеля, вот что давало смысл движениям в лаве, а внимание к командиру полка придавало этим движениям и стройность, и единовременность. Пускай, например, лава заняла своим фронтом протяжение в две версты, в которые входят небольшой, но топкий ручей и маленький овраг; цель маневрирования «заманить» неприятеля на стоящую в четырех верстах и прикрытую скатом, поросшим мелким кустарником, пехоту и артиллерию. Лава наступает шагом. Дойдя до ручейка, все всадники, которым придется через него переходить, по знаку своего начальника «падают» с лошадей, которых отдают одному – двум, становящимся сзади; затем примащиваются со своими ружьями сзади ручья и ждут. Соседи, пройдя ручей, сейчас же затягивают его место, и лава продолжает свое движение. Дойдя до овражка шагов за триста или даже менее до него, часть казаков останавливается и смыкается в кучу, наподобие развернутого строя. После этого лава становится жиже, но протяжение ее остается то же. Теперь начинается решительное и задорное наступление. Если неприятельская конница хладнокровна, ей стреляют с коня чуть не в упор, наскакивают на нее на расстояние пистолетного выстрела, но лишь только она вышлет один – два взвода для отогнания дерзких всадников, лава подается назад, фланговые взводы сгущаются и с гиком с боков и с тыла несутся на преследователей. Наконец, это «наездничанье», это маневрирование лавой надоедает неприятелю. Он высылает большую часть, полк или два для наказания казаков. Тогда, уходя, казаки собираются, как раз в две кучи, из которых одна несется прямо к ручью, другая имеет направление на овраг. В 20-ти, 30-ти шагах от препятствия казаки в каждой куче быстро поворачивают направо и налево и обтекают препятствие. Сомкнутые, стройные, увлекшиеся преследованием, эскадроны не могут так скоро изменить направление атаки и одни вязнут и тонут в ручье под выстрелами спешенных казаков, другие по переходе через овраг, сильно расстроенные, атакованы засадой. В то же время и лава уже повернула назад и ударила с флангов и тыла В результате бегство неприятельских эскадронов, высылка более значительных частей, новое заманивание уже на более сильную пехотно-артиллерийскую засаду. Как видно, для таких действий ни сигналов, ни команд не было нужно. Требовался здравый смысл и понимание обстановки каждым казаком. Может быть, командир полка или хорунжий и кричали в патетическую минуту: «братцы – вперед!» или «станичники – увиливай», но разве это команды?!
Если полков было несколько, то строили лаву, а когда для этого не хватало места, то остававшиеся становились сзади и играли роль той засады, на которую нужно заманивать.
Для успеха предприятия необходимо нужно было, чтобы ни один из маневров не повторялся два раза. Если сегодня удавалось заманить такие-то два полка лавой в виде цепи, то завтра они будут осторожнее и всюду видеть засады. Поэтому-то лава должна была быть разнообразна. Безконечное видоизменение местности, времени года, дня и ночи давало средства, пользуясь этими данными, варьировать свои действия. Истощалось воображение у командира полка, ему давали советы сотенные командиры, офицеры и даже рядовые казаки. Сколько голов – столько было и умов. Лава становилась безконечно разнообразной и неуловимой. «Не знаешь, что предпринять», – в сознании полного своего безсилия говорил неприятель, изучивший высшую школу манежной езды, вольтижировку и действия в сомкнутом строе.
Кроме описанного нами способа действия лавой существуют еще и иные способы. Из них сохранился до нас по рапортам и письмам графа Платова, между прочим, «вентерь».
На Дону вентерем называется рыболовная сеть, натянутая на ряд постепенно уменьшающихся обручей и оканчивающаяся мешком. Рыба, обманутая первоначальным простором, в конце концов оказывается замкнутой в тесном пространстве, где не имеет возможности повернуться. Подобно этому, казаки придумали на местности пересеченной, с несколькими дефиле, играющими здесь роль веревок сети, заманивать неприятеля в засаду и в ней прикончивать с ним или избивая, или беря в плен; первое случалось чаще, в чем сознавался и Платов: «казаки, – писал он, – редко в плен берут, а сегодня привели с небольшим сто»[18].
Вторая половина июня 1812 года застает обе наши армии и, Багратиона и Барклая в полном отступлении. Прикрывать это отступление должен был летучий корпус генерала Платова.
По дороге на Дриссу и Смоленск, широкой и пыльной и по краям ее кучей, готовой ежеминутно обратиться в сторону неприятеля и развернуть навстречу ему длинный фронт свой, отступали казаки Платова от Гродно. Станут на бивак и сейчас же, не расседлывая, пошлют партии навстречу врагу.
И усталые, измученные дневным переходом донцы побегут опять назад по боковым дорожкам и станут широкой цепью, оберегая покой войск. Иногда ночью прогудит одинокий выстрел и мелькнет при бледном свете утра сине-желтая фигура польского улана. А только рассветет, опять назад и назад, ровным шагом, молча и хмуро. И днем иной раз уланский разъезд неприятеля слишком зарвется вперед и ясны станут желтые значки на пиках. Тыльный отряд приостановится. Казаки поговорят между собою, один, склонившись на луку, побежит «до арьергарда», а остальные повернутся лицом к неприятелю, грозно склонивши свои блестящие копья. Постоят так друг против друга и опять пошли назад – не приказано трогать.
И так шли две недели от Гродно. Две недели проходили мимо белорусских, соломой крытых курных изб; выходили к казакам навстречу белоголовые лохматые мужики, лепетали что-то на малопонятном языке, подносили хлеб, яйца и молоко и бежали в леса, разоряя, а иногда и зажигая свои дома.
Наконец, вечером 26 июня у самого местечка Кореличи показались три неприятельские кавалерийские колонны.
Дневной переход был окончен. Казаки уже расседлывали коней и разамуничивались. Из разъезда прискакал казак с обычным докладом «так что неприятель зараз валит, и все больше конный» – нечего делать, посели на коней и, обойдя деревню Кореличи по задам с двух сторон, с флангов ударили на противника и заставили его отступить к Новогрудку.
Становиться ночлегом у Корелич было рискованно. Темнота сгущалась, и смутный гул далеко на западе не предвещал ничего хорошего. Наскоро напоив лошадей и задав им овса, казаки в ночь двинулись к местечку Миру.
Платов послал приказание всем полкам, сотням и партиям сосредоточиваться возможно скорее к Миру, а сам стал в трех верстах, не доходя до него. Огней не разводили, тишина была полная. Теплая, тихая июньская ночь царила над казачьим станом. Лишь белела дорога на Кореличи, да темнели неясные силуэты кустов и перелесков вправо и влево.
На бугорке, у группы развилистого ольшаника собрались вокруг Платова его сотрудники и генералы, Платов, бледный, растрепанный и усталый, объяснял план отражения неприятеля. Надо было устроить «вентерь».
«…Впереди местечка Мира, по дороге к Кореличам, выставлена была застава из 100 человек, как для наблюдения за неприятелем, так и для заманивания его оттоль ближе к Миру, а по сторонам дороги вправо и влево, в скрытных местах сделаны засады, каждая также из 100 человек отборных казаков с тем, чтобы застава умышленным торопливым отступлением в случае преследования неприятелем посланных разъездов, провела его сквозь засады, и когда сии, последние ударят на него, то обратилась бы ему прямо в лицо. Полк Сысоева, расположенный в местечке Мире, должен был подкрепить сию атаку, а прочие действовать по личному приказанию атамана»…[19]
Чуть загоралась на востоке узенькая полоска, предвещая скорый восход, а ветерок сгонял легкий туман с долины, очищая горизонт, когда передовые сотни уже заняли свои места. На дороге открыто стала одна сотня, вправо и влево только опытный зоркий глаз казака мог разглядеть казачьи копья.
И вот показалось солнце, далеко стало видно. Из Корелич по дороге, длинной змейкой, подымается высокая, редкая пыль.
Сквозь нее сверкают копья. Топот коней становится слышнее – то идут три полка польской уланской дивизии графа Турно. Вот ближе и ближе. Передовая казачья застава повернула кругом, пошли шагом, вот побежали рысью на Мир. А в Мире тишина гробовая. Словно вымер он весь. Солнце ослепительными лучами освещает крыши домов, огороды, хмель вьется по высоким шестам, застава уходит уже наметом. Передовой уланский полк тронул рысью, зазвенели сабли и шпоры, зафыркали лошади и замотали головами, туже натянулись поводья. Граф с трубачами и орди нарцами проскакал вперед, обгоняя полки. Прозвенел сигнал, собрались лошади и поскакали галопом. Разгорелись глаза и не видят они ничего перед собой кроме этих синих курток, что сверкая штуцерными стволами на спинах, толпой скачут к Миру.
Где-то раздался резкий свисток и вдруг справа и слева показались боковые сотни, в полном порядке, склонивши пики, развернутым фронтом с громким казачьим гиком, неслись они через кусты и поля на неприятеля… А уходившая застава повернула обратно и сзади скачут поддержки.
Раздалась торопливая команда. Передние уланы остановились, задние наскочили на передних, а казаки уже рубили и кололи, втершись в ряды неприятеля.
Мимолетен кавалерийский бой! Еще не притомились руки у казаков, не опомнились ошалевшие уланы, как уже повернули наиболее трусливые и поскакали назад, а за ними пустились и казаки…
«Поляки», – пишет Платов в своем донесении, так упорно сопротивлялись, что пленные все были переранены, ибо никто из них не сдавался, пока не собьют с лошади»…
Пятнадцать верст гнали казаки улан. Поприставали покрытые пеной лошади, измучились потные, грязные донцы. 248 человек пленных, в числе коих 2 штаб-офицера, 4 обер-офицера, 21 сержант, вахмистров и унтер-офицеров достались казакам. У казаков раненых почти не было. Слишком неожидан и быстр был удар казачьих полков. «У нас, – писал Платов, – благодаря Богу, урон до сего часа мал, избавь Всевышний от того наперед, потому что перестрелки с неприятелем не вели, а бросились дружно в дротики и тем скоро опрокинули, не дав им возможность поддержаться стрельбою»[20].
К вечеру преследование кончилось. Усталый, измученный Платов в расстегнутом мундире, лежа на песке, писал донесение, поздравляя главнокомандующего 2 хоть с небольшою, однако же и не такою малою победою»[21].
Вот идея вентеря, вот иллюстрация того, как действовали сыны степей в славную годину Отечественной войны.
Платову вентерь очень понравился. В рапорте его от 27-го июня 1812 года за № 61 из местечка Мир он пишет: «…вот вентерь много способствовал, отчего и начал пошел»[22].
Идея «вентеря» та же, что и идея лавы – заманить неприятеля, поставить его в невыгодное положение и сильным дружным ударом в дротики разбить и опрокинуть. Лава применялась на местности ровной, открытой, где было место развернуться, «вентерь» на местности дефилированной, с крупными местными предметами.
Других построений казаки не знали. На местности невозможной для действия на коне холодным оружием казаки всегда спешивались и винтовкой владели не хуже, чем пикой. Спешивалась обыкновенно целая сотня, оставляя лошадей сбатованными за полком. Имея свою артиллерию, казаки умели превосходно прикрывать ее, и не было случая, чтобы хотя одно донское орудие попало в руки неприятеля.
В пору нашествия дванадесяти языков главная армия отдыхала, собирала военные советы, на советах спорили и бранились, делали рекогносцировки, готовились драться и не дрались, дрались и не готовились. В главной армии спали спокойно, от зари до зари, не тревожимые ничьими выстрелами. Казаки не знали сна. Вздремнет разве на седле умаявшийся за день Гаврилыч, но призрак смерти разбудит его и снова глаза открыты и смотрят, не глядит ли где из-за кустов черноусое лицо в кивере или в кепи! Тяжелая, утомительная и негромкая служба! Смоленск, Красный, Бородино прогремели на всю Европу, а все эти мелкие арьергардные дела: Мир, Романов, Молево болото, Могилев, Новоселок, Салтановка, Михалевка, Славково – кто их знает? Какое кому дело, что там лилась казачья кровь, что там усталые, изведенные непрерывными боями, дрались денно и нощно донцы и егеря?! Убитые и раненые там числились единицами, а не сотнями, и какое дело истории до этих немногочисленных храбрецов!!
V
Когда после 1812 года на казаков обратили некоторое внимание и, желая помочь полковым командирам управлять стройной, но неправильной массой, казакам прислали сигнальные рожки по нескольку на полк. Нет сигналов приложено не было, да все равно, некому было бы их разобрать. Задумались казаки. Начальство требует, надо исполнять. По счастью, нашлись станичники со слухом. Скоро научились играть на трубах песни. Тогда и придумали, чтобы каждая песня имела свое значение. Например, «я в пустыню удаляюсь» – отступление, «выйду ль я на реченьку» – наступление, «через речку, через мост»[23] – переправа и т. д. Понятно, каждый полк имел свои сигналы, сообразно с репертуаром сигналистов и изобретательностью командира и офицеров. Сигналы эти большой пользы не принесли, на них смотрели, как на забаву, и в бою всему предпочитали толковое, разумно отданное приказание.
В случае нужды казаки не стеснялись переправами вплавь даже через широкие реки. Кроме старинного татарского способа «салы», состоявшего в том, что из камыша вязали плотики, на которые складывались седло и оружие казака, казак же кидался с конем в воду, привязав плотик к хвосту лошади и держась одной рукой за гриву, достигал вплавь другого берега, существовали и другие способы.
«Сала» была удобна на походе, в бою же некогда было искать камыш и вязать его в плоты. Тогда поступали, как Бог на душу положит, но всегда лихо и отчаянно смело. Во время польского восстания 1792 года в деле 6-го сентября на р. Висле, главнокомандующий русской армией, Ферзен, «решился при одном большом лесе переправиться на другую сторону Вислы, на которой находились неприятельские войска и батареи; приказано было для этого строить плоты и батареи. После канонад с обеих сторон, два казачьих полка храброго Ивана Карпова и Серебрякова получили повеление переправиться через Вислу прямо на неприятельские батареи. Казаки сняли с себя мундиры, седла с лошадей с одними дротиками в руках вылетели из лесу и ринулись в Вислу. Поляки так оробели от сего, что оставили все пункты и бежали»[24].
Помимо участия в сражениях и стычках казакам много приходилось работать в сторожевой цепи и в «партиях» или разъездах.
Порядок службы в сторожевой цепи весь был основан на секретах, на подслушивании и выглядывании одиночных всадников. Нередко передовая застава, расседлав коней, крепко спала к великому смущению проверяющего бдительность охранения регулярного начальника. За нее не спит часовой, притаившись лежащий с односумом-товарищем «на курганчике» и зорко глядящий на все стороны; за нее не спит и тот любитель казачок, что за две версты ушел и залег в укромном местечке; наконец, не спит далеко вперед убежавшая партия… Стоит только появиться неприятелю: сделает «выпал» секрет, подхватит часовой, и в несколько минут застава, совсем годная, подкрепленная сном, бежит навстречу противнику. Правда, за такое несение сторожевой службы нередко приходилось начальству донскому оправдываться перед регулярными властями.
Денисов, обойденный орденом, сухо принятый генералом Ферзеном, в записках своих замечает: «А я и нечаянной не сделал ошибки, как только однажды с покорностью просил генерала Ферзена, чтобы он, когда молодые при нем находящиеся офицеры бывают в передовой цепи и затем доносят ему об ошибках и упущениях, то он не верил бы; при этом я поставлял генералу то в резон, что молодые офицеры худо знают донских казаков обороты и лучшие и даже обязательные считают за упущения…»[25].
В «партиях» казаку было много труднее. Ездили почти всегда без карт, а время определяли «по солнышку», потому что, что же «будут делать офицеры, не имеющие понятия о планах и не умеющие обращаться с ними, да и часы, по бедности, офицеры не многие могут купить…»[26]. Это нередко бывало причиной путаницы в донесениях.
Как теперь, так и сто лет тому назад, командиры полков постоянно жаловались на то, что их полки грабят, отнимают лучших людей на посылки, на ординарцев, в денщики, вестовые и проч. «Такова участь казачьих полков, – пишет Денисов, – всегда казаки столько употребляются по дежурствам, к волонтерам, по провиантским, комиссариатским комиссиям, разным транспортам, что всегда на половину остается при полку, а иногда и того менее. Так даже случается, что чиновники, отпросясь в отпуск, увозят казаков в свои дома и уже оттуда дают им способ возвратиться на Дон, а полк о всем оном не имеет сведения. При сем долгом поставляю сказать: когда я дознал, что один пехотного полка поручик, находясь без должности в одном селении, имеет полка моего казака, то послал к нему сказать, чтобы немедленно казака отпустил, но он того не сделал и отозвался, что он никогда его не отпустит, почему я принужден был послать команду силою взять»[27].
Казаков ценили только тогда, когда они были необходимы, ценили их также такие недюжинные люди, как Суворов; между тем многие военные люди описываемого времени, привыкшие к красивым регулярным полкам, блиставшим своей стройностью, где лошади подобраны шерсть в шерсть, всадники изящно одеты в эффектные каски с высокими помпонами, где аллюры уравнены до идеала, не могли равнодушно видеть казачий полк. кучей собравшийся за своим знаменем, одетый разнообразно и пестрый, «как маков цвет», в синих, желтых, красных и зеленых мундирах, мешковато сидящих на бородатых, плохо выправленных людях. Теряла и не имела вида и выносливая, крепкая лошадка, стоящая неуклюже, расставив ноги, задрав голову кверху, с худым, поджарым животом… В век, когда все основано было на наружном блеске, на медвежьих шапках и цветных флюгерах, казаки не могли снискать себе симпатий. На них смотрели, как на полудиких разбойников. Иностранные агенты, увидав полковника Денисова во дворце, на выходе, без церемонии, рассматривали его и говорили про него громко по-французски. Как же сконфужены они были, когда «дикий» казак разговорился с ними на их родном языке.
Казаки мирились с тем, что им давали самую трудную, «черную», невидную работу; мирились, что про них забывали, не приносили жалоб даже на то, что иные казачьи полковники забирали все жалованье их себе, и казаки служили только ради чести и славы «Всевеликого войска Донского». Офицеры и полковники казачьи редко жаловались на то, что их обходили чинами и орденами, что младших сажали над ними.
С горечью отмечает А. К. Денисов в своих «Записках»: «Я с шестью полками поступил (в 1798 г. в Италиянский поход) в авангард, который вверен был младшему предо мной полковнику Багратиону. Я было хотел представить о том рапортом, но друзья мне сказали, которым открылся, чтобы на первый случай перенес. Князь Багратион обошелся со мною ласково и не вошел в претензию, что полки, а не я относились ему рапортами, почему я молча переносил, как всегдашнюю участь казаков, притом же я обнадеживался, что военные дела предоставят мне случай заслугами найти право старшинства»[28].
Поделиться книгой: