Новая жизнь 2

— Ну ма! — выдаю я совершенно не мужественную сентенцию. Конечно, и сам Кента, да и я в его теле — совершенно мало, преступно мало обращали внимания на маму и ее дела, это правда. Привыкли все, что просто утром готов завтрак, в доме всегда чисто, одежда выстирана, а вечером на столе появляется вкусный ужин. Как там — кто везет, на том и едут.

— Ладно, ладно! — машет рукой мама: — чего хотел, говорит уже. Или… — она делает круглые глаза: — неужели настал этот день?!

— Этот день?! — отзывается Хината от посудомоечной машины: — какой день?!

— Вот и настал этот день… — качает головой мама: — а ведь я совершенно не готова. Я думала, что ты еще не готов. Но этот день настал… — она смахивает несуществующую слезу с глаз: — давай! Задавай свои вопросы про то, откуда берутся дети!

— Эээ…

— Вообще-то мы с твоим отцом договорились что эту беседу с тобой проведет он, но раз уж так вышло… спрашивай! — мама берет с журнального столика бокал и приканчивает его одним глотком. Наливает себе еще вина. Смотрит на меня. В такой щекотливой ситуации, когда совершенно непонятно, то ли надо мной так тонко издеваются, то ли мама серьезна — у меня не остается никакого другого пути. Никакого другого способа прекратить все это нет. Я закатываю глаза и …

— Ну мам! — выдаю в эфир свой совершенно не мужественный вопль о помощи. Никто не может игнорировать маму, даже если ты самый мускулистый и волосатый варвар в мире — если мама напишет «почему без шапки?!» — тут любой Конан Варвар, Разрубатель Черепов Несущий Смерть — ответит точно как я. И оденет шапку. Потому что мама не понимает, что мешает нести смерть в шапке.

— Ты стал такой большой — продолжает наслаждаться ситуацией мама: — и уже задаешь вопросы и пестиках и тычинках. Не то, что твой отец, он так и не знал что и куда, пока я ему не показала.

— Ииииу! Мама! — подает голос Хината: — фу о таком говорить!

— По-твоему, если я твоя мама, то я уже и не женщина? — искривляет бровь мама и Хината тут же затыкается. Она у нас избалованная и самонадеянная, но умная. И суицидальными наклонностями не страдает. На такой вопрос вообще нет правильного ответа. И это даже и не вопрос вовсе. Это скорее проверка адекватности отпрысков в прайде. Кто не проходит проверку — получает люлей до степени выправления мозгов и встраивания в существующую реальность. То есть ответить «ДА» или «НЕТ» — тут никак. А у Хинаты пока с комплиментами кому-то другому туговато, поэтому бразды правления в разговоре переходят ко мне.

— Мама ты самая красивая и умная женщина на свете! — честно признаюсь я: — и если бы не папа, то я обязательно на тебе бы женился! Вся моя надежда — найти такую же как ты и быть счастливым с ней!

— Хм… — мама тщательно проверяет зрачок моего глаза на сарказм и кивает головой, удовлетворенная ответом.

— Да, это так — говорит она и отпивает глоток из бокала: — надо сказать, что быть самой красивой женщиной на свете так утомляет. И другой такой ты не найдешь, сынок. Но, если постараешься — то сможешь найти кого-то, кто не вызывает у меня тик левого глаза, а это уже немало.

— А сейчас у него какие? — Хината наконец закончила с посудомоечной машиной и уборкой со стола и подошла поближе, перегнулась через спинку дивана: — тебе такие не нравятся, ма?

— Никогда не высказывай свое мнение относительно женщин в присутствии мужчины, который с ними общается. — мама протягивает руку и щелкает указательным пальцем по носу Хинаты. Хината делает «Ой!» и отскакивает назад. Мама ухмыляется.

— Запомните, детки — говорит она, подняв к потолку этот самый палец: — мужчины только думают, что это они выбирают женщин. На самом деле это мы им позволяем… выбрать. Вернее … сделать выбор. На самом деле — у них нет выбора.

— Вот что-то подобное я сейчас и чувствую, угу. — киваю я.

— Вот и настал тот день, когда мой сын спрашивает у меня совета насчет своих девушек. Я сейчас буду плакать. — уверяет нас мама. Глаза у нее совершенно сухие. Плакать она будет, ага.

— Да я не спрашиваю… то есть, о чем это я! Конечно, спрашиваю совета! — мгновенно перестраиваюсь я. Презумпция молодых — не слушать ничьих советов. Старики понимают, что каждому свое, но все же готовы выслушать любую точку зрения. Я тут вроде как посередине и надо впитывать всю мудрость, которую мне готовы передать. Как говорят в восточной части Киото — гордость ведет к поражению, а скромность вознаграждается. Скромнее надо быть, а то хвост тут распушил — все то я знаю и все то я умею. Ни черта я не знаю, особенно по части женщин и их вывертов сознания. А мама у нас — квинтэссенция женщины, при этом она искренне обо мне заботится, а значит в отличие от всех остальных женщин — может поведать мне Большой Секрет Всех Женщин. Возвращаясь к пословицам восточного Киото — женщина захочет — через скалу пройдет. Заметьте — женщина. Чего там хотят мужчины — никого не интересует, даже самих мужчин.

— Итак! — мама поднимает палец вверх: — первое! Никогда не верь женщине!

— Мама! — это возмущенная Хината. Она считает, что я не заслуживаю доступа к Великой Тайне Всех Женщин, она полагает что я получу силу, которая сломает меня и сделает меня Темным Диктатором, что я непременно употреблю это знание во вред женщинам, порабощая их, или что гораздо хуже — растреплюсь всем об этом. Наивная девочка не понимает, что мама все продумывает на два хода вперед… при этом не пользуясь обычной логикой и рациональным складом ума. Вот и этот совет… словно совет Бернарда Шоу — никогда не слушайте ничьих советов, включая и этот. Совет мамы — не верить женщинам, включая ее саму.

— И второе — если ты не веришь женщине, то ты никогда не сможешь завоевать ее доверия. — заканчивает мама сентенцию и бокал вина.

— Мама? — хмурится Хината.

— Спасибо, сенсей! — я встаю и глубоко кланяюсь нашей Хранительнице Домашнего Очага и Самой Красивой Женщине На Свете: — ваши слова будут вырезаны в моем сердце и написаны иглами в уголках глаз! Поистине знание — это сила!

— Ступай и используй эту силу мудро — кивает мама: — и посуду за собой уберите! Масло в холодильник поставьте!

Глава 4

Любое сражение должно быть подготовлено заранее, знающий свое дело полководец не просто стоит в полевом шатре со своими соратниками и водит пальцами по карте, но выезжает в поле, посмотреть своими глазами на местность, проверить почву, по которой пройдет тяжелая боевая конница, холмы, кручи которых должны вымотать атакующих и лес, который должен скрыть передвижение запасных полков. Но этого мало и знающий полководец не будет рано ложится спать в ночь перед сражением, он пройдет между раскинутыми палатками своего лагеря, прислушается — о чем говорят у костров, что поют, над чем шутят, на что жалуются. Что они едят, в каком состоянии доспехи и одежда, что пьют и о чем думают. Потому что в момент битвы что-нибудь обязательно пойдет кувырком, не так как запланировано, так, как никто не мог предусмотреть.

Поэтому я заранее отвел Томоко в сторонку на уроках и проинструктировал ее, а потом — проверил ее зрачок на предмет сомнений и колебаний.

— Конечно, хозяин — кивает Томоко, не усомнившись ни на секунду: — как скажете.

— Хм — говорю я, окидывая ее взглядом: — Точно? Как-то ты быстро согласилась…

— Во-первых я все еще ваша рабыня, пока никто этого не видит. — отвечает она: — а во-вторых я тебе доверяю. Не как господину и хозяину, а как человеку, как однокласснику и моему другу. Ты не сделаешь ничего дурного Наоми-чан. Вернее… — она задумалась на секунду: — то есть, даже если ты и сделаешь что-то дурное с ней, то ей это будет на пользу. Значит так и надо.

— Не знаю, чем заслужил такой кредит доверия, но спасибо. — киваю я и протягиваю ей список на листе бумаги: — вот это надо купить. Вот деньги — я делюсь с ней своей драгоценной заначкой, которая возникла после того, как папа Кенты расторгался и сунул ему деньги. Сейчас я, скрепя сердце, передаю половину денег Томоко.

— Хорошо — кивает она: — я пропущу урок и …

— Необходимости пропускать урок нет — говорю я: — можно после уроков сразу в магазин сгонять, а я пока помещение и саму Наоми подготовлю.

— Как это ты ее подготовишь? — подозрительно посмотрела на меня Томоко, резко выпадая из роли «покорная рабыня преклоняется перед своим господином»: — … просто интересно…

— Ну мы же все-таки Клуб Экзорцистов — пожимаю плечами я: — разрисую ее тело каббалистическими символами, поставлю на живот восковую свечу из жира некрещенных младенцев, переверну Библию и зарежу черного козла.

— Обязательно черного? — наполовину в шутку, наполовину всерьез уточняет Томоко. Есть у нее такая манера — следовать моим шуточкам и усугублять их своими замечаниями. Эта черта в ней мне нравится, тут мы с ней прямо-таки дополняем друг друга, так что возможно, что лет через пять, когда и сама Томоко подрастет и у нее все подрастет… хм…

— Ты опять задумался — доводит до моего сведения Томоко: — снова о медсестре школьной мечтаешь? И что ты в ней нашел, она же старая!

— Она — зрелая, а не старая — отвечаю я машинально: — ей всего двадцать семь. Так что даже молодая.

— Так ты и правда о ней думаешь! — моргает Томоко: — надо же…

— Так. — я прекращаю бардак и шатание в танковых войсках: — не об этом речь. Купишь все по списку и сразу потом — в клуб. Личные половые драмы членов клуба — это в свободное время.

— Как скажете… хозяин. — сразу же включает «рабыня-мод» Томоко и опускает глазки: — сделаю все что в моих силах.

Звенит звонок, и мы спешим в класс. Вечером у нас много работы.

Нельзя преуменьшать значение символов. Более того, иногда трудно переоценить значение символов. Символы окружают нас, символы въедаются в наше подсознание с самого рождения, наша речь, слова, обозначающие явления — это тоже символы. Как там — если звезды это не просто слова, перестаньте называть их звездами. Когда мы говорим слово «Тигр» — это всего лишь набор звуков. Твердое «Т», протяжное «О», крепкое «Р» и наконец завершающее «А». Тора. Если разбирать это как слово, как набор звуков, как отдельные вдохи и выдохи — то это не несет никакого смысла. Так, человеческое дыхание, звуки издаваемые носоглоткой.

Но! Когда мы слышим эти звуки — то у нас в голове сразу же появляется картинка полосатой шкуры, клыков, горячего дыхания хищника, у нас в голове появляется ТИГР!

Говорят и человек как таковой появился только после того, как обрел способность к абстрактному мышлению, смог представить тигра в голове. И назвал его тигром.

Поэтому то, чем я сейчас занимаюсь вместе с Наоми — на самом деле имеет значение. Да, я не верю к Экзорцизм сам и сомневаюсь, что верит Наоми, но символы работают у нас в подсознании независимо от нас и нашего рационального разума. Как-то раз у Нильса Бора, увидев над входом в его лабораторию прибитую подкову, спросили — вы же физик! Лауреат Нобелевской премии! Неужели вы верите в такие суеверия? И Нильс Бор ответил — что вы, конечно же не верю! Но мне сказали, что подкова работает, даже если не веришь!

Поэтому мы с ней чертим на полу нашего клуба пентаграмму. Да, призывной круг, все как положено. Символы, размеры и прочие технические характеристики я взял из какой-то онлайн игры про драконов и некромантов, выглядит очень правдоподобно. Наоми тщательно перерисовывает символы, иногда поправляя очки. Она все делает тщательно, поэтому я не сомневаюсь, что пентаграмма будет нарисована точь-в-точь. Надеюсь, мы не вызовем Владыку Ада, Люцифера, Везельвула, или какого-нибудь Демонстратора Измерений типа Ааза. Хотя против парочки суккубов женского пола я бы не возражал. Нравятся мне суккубы.

Наконец появляется запыхавшаяся Томоко с двумя пакетами покупок. Принимаю покупки, направляю Томоко на помощь Наоми в построении пентаграммы. Ага, восковые свечи, есть. Открытый огонь в школе запрещен, но для свечей исключение, иногда бывает, что выключают свет и потому школьный совет вывел свечи за скобки. Так что никаких предписаний мы не нарушаем, особенно если поставить свечи на керамические блюдечки. По углам пентаграммы. Вот так. Выпрямляюсь и смотрю на дело наших рук. Выглядит вполне себе, хоть сейчас суккубов вызывай.

Томоко берет ведро и исчезает в коридоре, ей нужно приготовить смесь. Я — поворачиваюсь к Наоми.

— Наоми-чан — говорю я: — ты же уже поняла, что первым нашим кейсом будет твое дело, не так ли?

— Ты не делал из этого секрета, Кента-кун. — кивает Наоми и немного краснеет: — я готова.

— Хорошо. — говорю я и протягиваю ей пакет: — вот тут твоя одежда. То, что должно быть на тебе во время обряда. Рекомендую снять с себя все и переодеться в это.

— Эээ… — Наоми разворачивает пакет и достает оттуда белое кимоно. Самое дешевое из тех, что можно найти, практически одноразовое. Но все же кимоно. Она недоуменно моргает, видимо ожидая все что угодно, вплоть до бикини-веревочек и чулок на подвязках но только не это.

— Я отвернусь — говорю я, поворачиваясь спиной. Оставлять ее одну пока нельзя, все должно быть под контролем. За моей спиной раздается шуршание. Наоми переодевается, а я пытаюсь изгнать из воображения картиночки переодевающихся школьниц. Выходит, не очень, даже если пробовать квадратные корни вычитать.

— Я готова — наконец после минуты шуршания и движений за спиной. Я поворачиваюсь обратно. Наоми стоит передо мной, одетая в белое кимоно, по которому то там то тут разбросаны красные цветы. Она покраснела. Ее дыхание заметно участилось. Она почти готова. Возвращается Томоко с ведром, ставит его у дверей и присоединяется к нам.

— Наоми-чан — обращаюсь я к ней: — мы готовы к ритуалу. Сперва несколько ключевых правил. Во-первых, если тебе станет дурно или плохо — скажи мне об этом. Мы сможем продолжить в другой раз. Во-вторых, все что тут происходит — происходит по твоей воле и твоему желанию. Если в какой-то момент ты захочешь прервать ритуал — скажи об этом. В-третьих — постарайся следовать моим указаниям в точности, это повысит шансы на то, что у нас все получится. Все понятно?

Наоми кивает, потоми сглатывает комок в горле, прокашливается и говорит что все понятно.

— Хорошо — говорю я: — тогда сперва сделай пятьдесят приседаний. Я буду приседать вместе с тобой. И — раз! — и я приседаю. Недоуменно нахмурившаяся Наоми — тоже приседает. Она не понимает зачем это надо и если бы я не стал приседать первым — наверное не стала бы. Но мне необходимо чтобы ее волевая сфера ослабла, чтобы критическое мышление стало не таким критическим, чтобы у нее возникло туннельное зрение, а этого легче всего добиться с помощью усталости. Томоко — тоже приседает вместе с нами. Она быстро устает и прекращает на двадцатом разе. Мы с Наоми — продолжаем приседать. Я держу достаточно высокий темп, чтобы она следовала за мной.

— Хорошо — выдыхаю я, глядя на Наоми. Она устала, у нее сбилось дыхание. Тем временем Томоко зажигает свечи на пентаграмме, и я делаю приглашающий жест. Наоми входит в пентаграмму и инстинктивно занимает место в центре. Что я говорил о символах? Никому в голову не придет встать в углу пентаграммы или с краю, любой человек займет именно центр — так уж устроено наше сознание. Каждый человек, которому скажут встать в пентаграмму — встанет ровно посредине. Мы, люди — довольно предсказуемые существа.

— Нити… — вернее это веревки. Шпагат, купленный Томоко в хозяйственном магазине. Мы с Томоко довольно быстро растягиваем шпагат, цепляя его к заранее вбитым в стену креплениям. Через некоторое время часть комнаты напоминает не то затянутое паутиной логово огромного паука-людоеда, не то комнату-ловушку из боевика с Томом Крузом — нити прошивают ее везде.

— Теперь… маска. — Томоко передает мне маску для сна, я протягиваю ее Наоми и утвердительно киваю. Она немного колеблется, но надевает маску на глаза. Теперь она не видит нас. Томоко пролезает через нити к ней поближе и подтягивает за собой ведро со смесью.

— Итак мы начинаем — говорю я, глядя как Томоко споро закатывает рукава кимоно у Наоми. Закатывает их выше локтей. Вопросительно глядит на меня. Я киваю. Томоко берет ведро и погружает руки Наоми (та вздрагивает) в смесь. Смесь — липкая, отвратительная на ощупь, холодная и гадкая. Наоми стискивает зубы.

— Ты должна делать то, что правильно — говорю я, следя за тем, чтобы мой голос звучал глухо и отстраненно: — стой на месте. Это то у тебя должно получится.

— Стой — вторит мне Томоко, обмакнув каждую из рук в смесь и отойдя в сторону: — стой там, где ты стоишь.

— Что это? — бормочет Наоми: — что это у меня на руках? — смесь покрывает ее кисти и предплечья, тягучая, отвратительно пахнущая, марающая все, до чего она дотрагивается. Инстинктивно Наоми разводит руки чуть в стороны, чтобы не замарать белое кимоно. Отлично. Начало положено, все идет именно так как надо. Она стоит в центре, окружённая нитями шпагата, которые быстро покрывает смесью Томоко. Горят свечи. Я делаю шаг к выключателю и гашу свет. Единственным источником света остаются свечи по вершинам нашей пентаграммы. Томоко заканчивает покрывать шпагат смесью и присоединяется ко мне. Мы молчим. Наоми стоит и ждет.

Примерно через минуту она начинает беспокоится и водить головой по сторонам. Она ничего не видит, на глазах у нее маска, снять ее она тоже не может — ее руки покрыты липкой, отвратительно пахнущей массой и если она поднимает руки к лицу, то неминуемо замарает маску, лицо и одежду. Поэтому она все еще держит руки разведенными в стороны, но ее беспокоит тишина вокруг и поэтому она начинает поворачивать свое лицо из стороны в сторону.

— Ребята? — говорит она и ее неуверенный голос звучит в тишине кабинета: — вы тут? Что происходит?

Никто ей не отвечает и она, колеблясь — поднимает руку к маске на лице, но потом останавливает руку на полпути. Она не может снять маску, потому что на ее руках — липкая масса. Потому что они грязные. И она неминуемо замарается. А еще — она замарает маску, замарает кимоно. Которые не ее. Будь это ее собственность — она бы могла это сделать, но замарать чужую собственность… она ответственная девушка. Старший ребенок в семье, у нее еще двое младших — братик и сестра. Результат — она всегда отвечала за них. Всегда была виновата, если с младшенькими что-то случалось. Всегда думала о себе в последнюю очередь. И ей нельзя было ошибаться, цена ошибки была слишком высока для нее. Такая ответственность тяжела даже для плеч молодых родителей, чего уж говорить о ребенке — у нее практически не было детства. Были заботы. Подтереть нос, постирать пеленки, не забыть дать лекарства, проследить чтобы все поели… и только потом можно было делать домашнюю работу. Неудивительно, что староста так любит школу — в школе она отдыхает. Неудивительно что ее привлекает секс и все что с этим связано — для нее это символ свободы. Бунта.

— С этого момента — говорю я и Наоми вздрагивает, услышав мой голос: — с этого момента представь, что я — твой отец. А Томоко — твоя мама. Хорошо?

— А… да, хорошо — кивает Наоми, все еще стоя в центре пентаграммы с слегка разведенными в стороны руками. С ее пальцев на пол начинает капать липкая смесь.

— Наоми! Прекрати дергаться и стой прямо! — говорю я, слегка изменяя свой голос: — все делай правильно! Ошибаться нельзя!

— Ты ни на что не годишься! — подключается Томоко: — так-то ты показываешь свою благодарность! Стой прямо!

— Д-да! — Наоми заметно напрягается и выпрямляет спину. Я вздыхаю. Как много работы.

— Вот так и стой — говорю я: — правильно — стоять. Все всегда стояли, а кто не стоит — тот достоин осуждения.

— Наше деды и отцы стояли и нам стоять велели — поддакивает Томоко: — а ты что, самая умная? Стой!

— У меня голова кружится — говорит Наоми: — извините.

— Не надо искать себе оправдания! Твои отец и мать тяжело трудятся для того, чтобы у вас была возможность стоять, тварь неблагодарная! — говорю я, глядя как она вздрагивает от этих слов. Попал?

— Стой как следует! — вторит мне Томоко: — и младших научи стоять как следует! Ты несешь ответственность не только за себя, но за всех нас. Ты — лицо нашей семьи, а у тебя руки в какой-то гадости!

— И-извините. — староста пробует спрятать руки за спиной. Получается не очень и она едва не теряет равновесие, которое так трудно сохранять с завязанными глазами, она шатается и делает шаг в сторону, выравниваясь.

— Вот видишь! — говорю я: — ты ни на что не способна! Неужели так трудно было просто постоять смирно?! Просто постоять! Ты не способна стоять прямо, Наоми?!

— Вы поглядите на нее! Стоять разучилась! Выпрями спину! Твои мать и отец днем и ночью стараются чтобы у тебя была возможность стоять в такой престижной школе, чтобы ты не думала о еде или крыше над головой, пока ты стоишь! Все что от тебя требуется — просто стоять, но ты и на это не способна! — говорит Томоко и я вижу как из-под маски на лице у Наоми — текут две мокрые дорожки.

— Прекрати ныть! — говорю я: — выпрями спину! Стой!

— Я… я уже не могу стоять. — говорит Наоми, пошатываясь: — можно я хотя бы маску с лица сниму? — ей трудно сохранять равновесие в темноте, попробуйте напялить маску на глаза и стоять прямо, да еще после того, как вы присели пятьдесят раз. Если вы не переносите центр тяжести, сохраняете хладнокровие и следите за собой — это довольно легко. Но если вы уже разок оступились… выправить положение становится все трудней.

— Надо стоять правильно — говорю я: — правильно — это с маской на глазах. Ты же не хочешь совершать ошибки, не так ли?

— Ты же не хочешь замарать все, к чему дотронешься? — добавляет Томоко: — тогда все увидят, что ты грязная девочка.

— Н-но… — Наоми опускает плечи. Ее руки висят плетьми. Она всхлипывает.

— Я не хочу больше! — говорит она: — пожалуйста!

— Мало ли что ты хочешь — отвечаю я: — это жизнь, в ней надо поступать так, как надо. Так, как старшие говорят.

— Д-да! — поддакивает Томоко, но в ее голосе звучит сомнение, она бросает быстрый взгляд на меня. Я прижимаю палец к губам и качаю головой, мол нет, не надо. Делаю жест, и она достает две заранее приготовленные маски. Просто распечатанные на принтере фотографии, с дырками на месте глаз. Я беру свою и прикладываю к лицу. Завязок на ней нет, но нам и не надо.

— Если ты будешь делать что хочешь, то ты ничего не добьешься в жизни — продолжаю я: — только делая все правильно можно чего-то добиться. Снимать маску — неправильно. Снимать кимоно неправильно. Марать все вокруг своими грязными руками — неправильно. Ты же не хочешь, чтобы все вокруг узнали, что ты — грязная?

— Кто станет водиться с такой грязной как ты? — задает вопрос Томоко. Она явно обеспокоена состоянием Наоми но я показываю ей что все идет как надо. Она до конца не уверена, но доверяет мне. Томоко — молодец.

— Стой на месте, не снимай маски, не двигай руками, только так ты сможешь избежать ошибок…

— Стой на месте, и никто не узнает какая ты грязная девчонка на самом деле…

— Стой не двигайся и не трогай маску…

— Стой, не вздумай замарать все вокруг…

— Стой на месте и оставайся… — мы с Томоко говорим хором, речитативом, а капеллой, создается такое ощущение, что нас не двое, нас больше, мы — голос общества, осуждающий шепоток в раздевалке, упреки наедине, обидные слова в спину…