Майская ночь, или Утопленницы

— Блестеть не блестит, а слухи ходят. И битого стекла там много. Копнёшь — скрипит.

— Ну дак!.. — самодовольно ухмыльнулся он в бороду. — Три воза стёкол туда ухнули… А возчикам серебром уплатили.

— Вы дальше, дальше! — изнемогая от любопытства, подбодрил я.

— Чаво дальше? — сердито ответил он. — Дальше ему… Стали копать — ничаво, ясно дело, не выкопали. Ураков обратно меня пытать: «Иде голова?» — «Нету, — гутарю. — Видать, на сорок сажён в землю ушла…» — «Чаво б энто она ушла? — сумлевается. — Голова ж — не клад!» — «Как не клад? Покладено — значит, клад…»

Что-то скользкое и холодное коснулось моей голой ноги, и я чуть не заорал от неожиданности. Уставился, отшатнулся. Одна змеища (та, что пёстрая) примащивалась поуютнее на моей правой ступне, лениво свёртываясь в узел. Вторая подбиралась слева — явно с той же целью. «Как чёрная лента вкруг ног обвилась…» Я сидел ни жив ни мёртв. Ужас объял. Абдраган вдарил.

— На тепло ползуть… — с нежной грустью заметил старик. — Ты уж их не забижай, не брыкай. Пушшай подремють…

— Ну и ползли бы к костру… — исступлённо просипел я.

— Не-э… — Он лукаво качнул головой. — Обожгёсси об костёр-то…

Нет, интересное дело! Сидит рядом великий грешник с пожизненным сроком вплоть до Страшного Суда — вот и грелись бы об него… Хотя… Собирательный образ, легенда. Об неё ещё поди погрейся! А тут живой человек пришёл… тёплый…

— Ты, знай, слухай… — отвлёк меня плод народного (да и моего, надо полагать) воображения. — Смотрить атаман Ураков мигучим своим глазом — и всё смыслит. «Ох, — толкует, — и шельмец ты, Стенька… А ну кажи, чаво у тя там в балаганушке!» Ай, думаю, худо дело… Возвернулись в стан, слезли в яму. Глядь: нет головы! Плат на месте, а головы нету. Укатилась, видать, — почуяла…

Я, каюсь, слушал его вполуха — не до того было. Обездвиженный, почти парализованный, сидел и думал об одном: как бы невзначай не шевельнуться. Змеюки, кстати, оказались тяжеленные. Осторожно переместил барахло с колен под мышку — вдруг капнет на них, побеспокоит…

А старик, увлёкшись, продолжал:

— Засмурел атаман. «То-то, — кумекает, — личико ейное знакомо показалось… Да уж, угораздило тя таку перву встречу сыскать… А плат-то чаво ж забыл? Голову прикопал, а плат забыл! Вернётся ведь за платом… Ох, Стенька-Стенька! Натерписси ты от энтих баб…» Мудёр был — ровно в воду глядел…

Глава 2. ВОЛКОДИР

Чуть погодя оба гада вроде бы придремали. Расслабился пёстрый узел на правой ступне, потом и чёрный на левой. Бережно одну за другой высвободил я нижние конечности, встал. Босиком ступая по насквозь пропылённому ковру (вызволить шлёпанцы не удалось), перенёс свою плаху поближе к Стенькиной. Пальцы на ногах успели онеметь.

— Да ты одежонку-то свою развесь поди, — посоветовал хозяин. — Чаво жмёшь! Нехай сохнеть…

Я огляделся. Бельевых верёвок в пещерке, понятное дело, не водилось. Пристроил бермуды и футболку на подвешенный к потолку бочонок, предварительно мазнув его пальцем, не марается ли, а сам вернулся к неугасимому костерку, где был застигнут весьма неприятной догадкой.

Да уж не белая ли у меня горячка? Кто-то допивается до чёртиков, а я вот до Стеньки Разина…

Даже дыхание пресеклось.

Нет, чепуха! Сколько мы там приняли на даче? Бутылку на двоих?

Заставил себя резко вдохнуть и обратил внимание, что владелец пещерки поглядывает на меня с весёлым любопытством. Следовало хоть что-то сказать.

— Степан Тимофеевич, — брякнул я наудачу. — А может, ну его на фиг, этот ваш казачий говор? Гутарь энту вашу… Прореживайте её хотя бы… Я ж слышу: вы и литературной речью прекрасно владеете…

И нечаянно попал, видать, в точку. В вавилонском смешении диалектов нет-нет, а проскакивали вполне себе книжные обороты. Байки-то про Стеньку Разина все слагали: и грамотные, и неграмотные…

Кажется, опять обидел. Фыркнул старик, надулся.

— По-писаному желашь? Ну давай по-писаному…

* * *

Подобно большинству душегубов строителем Стенька был неважнецким. Персональная землянка его представляла собой так называемый холодный шиш — просто яма, укрытая жердями и плетнём, а сверху — земляной намёт. Копал её Стенька, припеваючи: «Ай, пороем, братцы, ямушки… Ай, поделаем балаганушки…»

В дождь там лило чуть ли не пуще, чем снаружи, ещё и с грязью (а вот не припевки играть надо было, а шиш земляной повыше нагрести!). Впрочем, в ту пору, когда они с Ураковым слезли внутрь и убедились в отсутствии Настиной головы, деньки над волжским крутым бережком стояли подряд самые что ни на есть солнечные — пологий бугорок над ямой пропёкся до звона, да и глинистое донышко подсыхало помаленьку.

— Котёл-то — почистить не грех… — не зная уже, к чему придраться, проворчал напоследок атаман — и вылез вон.

Молодой разбойничек хмуро посмотрел ему вослед и, присев со вздохом на кошму, подтянул поближе вместительный медный казан. Чистил, а сам разглядывал три земляные ступеньки, смекая, как же это она сподобилась по ним вскатиться. Скакала, что ли, с одной на другую?

Разумеется, Стеньке и в голову не могло прийти, чем отзовётся его пригорелая каша в двадцать первом столетии, когда внезапно оказаченные особи превратят «кашевара» в «кошевара» (того же, считай, кошевого), а закопчённый казан его станет символом единства и удали новоявленных станичников. Так и будут молвить: Казачий Вар. Или Казачий Котёл. Все, дескать, вместе варимся.

— Что, дуралей? — послышалось из того угла, где лежал плат. — Думал, умней Уракова?

Вздрогнул, обернулся. Вход в землянку был достаточно широк — и дневного света вполне хватало, чтобы разглядеть всё в подробностях. Настина голова смотрела на Стеньку из плата не мигая. Личико — сурово.

Стало быть, никуда не укатывалась — просто из виду пропадала.

— Боись его таперича, — недобро предостерегла она. — Таперича он глаз с тобе не спустит…

— Да и шёл бы он лесом!

— Да он-то пойдёть… А с тобой-то чаво?

— Да, може, я и не хочу в атаманы! — взъерепенился Стенька.

Усмехнулась голова.

— Куды ж ты денисси? — ласково-зловеще спросила она. — Думашь, я перва твоя встреча? Энто ты моя перва встреча… — Внезапно девичье личико выразило крайнюю досаду. — Дёрнуло ж меня связаться! Не мог на разбой другой дорогой пойтить? Да и я тоже… Нянькайся с тобой таперича!

— Вернуть тя, что ли? — осерчав, спросил Стенька.

— А и верни! — последовал ответ. — Завтра пошлёть тобе Ураков на промысел — в три стороны велит ходить, а в четвёртую не велит…

— Да он завсегда так!

— А завтра, слышь, как раз в четвёртую и ступай. Со мною вместе…

— А тобе куды деть?

— В плат сверни да в котомку сунь.

— А спросит, чаво в котомке?

— А ты ему с котомкой-то не показывайси.

Призадумался Стенька.

— Сабельку точить?

— Точи…

* * *

Так оно всё наутро и случилось. Разослал Ураков разбойничков в три конца, а четвёртый заповедал. «В энту, — говорит, — сторону ни по ногу не шагай!» Стенька, по обыкновению своему, давай перечить, кочевряжиться:

— Чаво енто? Куды хочу, туды иду!

Уставил на него грозный атаман свой мигучий глаз. Чародейский.

— Про Волкодира слыхивал? — вопрошает.

— Не-а…

— Твоё счастье, кашевар. А пойдёшь в ту сторону — ещё и взвидишь, не приведи Господь! Ненадолго, а взвидишь…

— А чаво он?

— Таво! Чуда речная. Броня на ём — как на князе Барятинском, Юрии то есть Никитиче — неразрубная… Как взвидишь — сабельку бросай и сам в пасть к нему лезь! Всё меньше хлопот…

* * *

Шли рощей и переругивались. Нет, шёл-то, понятно, один Стенька — голова барыней в котомке ехала.

— Чаво идём? Волкодиру в пасть?

— Боисси, недовыросток?

— Дык… Боись, не боись…

— Вот и не боись!

На ближней раине, натопырив перья, орала горбатая ворона.

— Нишкни, карга! — прикрикнул на неё Стенька. — Ишь!..

Ворона не унималась.

Волкодир… Кто ж он такой, этот Волкодир? Верно, волк какой-нибудь громадный. А почему тогда чуда речная, если волк? Ещё и в броне…

Деревья расступились, и очутился Стенька на обрывистом волжском бережку. Глянул — чуть сабельку не выронил. Такое там лежало, что и впрямь оборони Господь! Взять ящерку, приумножить до верблюда хивинского — как раз оно и получится.

— Энто хто?.. Волкодир?..

Голос от страха пропал — один шип остался.

— Коркодил, — буркнули из котомки. — А в Волкодира это его уж ваши волжские переиначили… по недослышке…

— Дохлый, что ль?..

В котомке сердито промолчали.

Откуда-то свалилась всё та же отчаянная ворона, явно целясь присесть на серо-зелёный горб недвижного страшилища. Но тут что-то шевельнулось, и Стенька заметил наконец рядом с бугристой и вроде бы замшелой коркодильей башкой саму Настю. Вернее, тулово её, сидящее на коряге. Скорбно оглаживая одной рукой прижмуренное веко ящера, безголовая отогнала пернатую нечисть. Та шарахнулась, обезумевши.

Сидящая встала и направилась к Стеньке.

Мигом всё уразумев, полез кашевар в котомку, достал голову, подал со всем нашим почтением.

Настя приняла её обеими руками и бережно водрузила на плечи. Обмахнула с шеи следы засохшей крови. Огладила личико, словно бы проверяя, всё ли на месте.

— Коркодил… — горестно повторила она. — А было у него ещё одно имечко… тайное… Собеказухия. Потому как сам собе указ[1].

Отважился Стенька — тронул эту страсть. Вроде и вправду дохлый.

— Печенези тобе молились, — со слезой продолжала Настя, обращаясь к простёртому на траве чудищу, — половцы молились… Татаре Зилантом звали, казаки — Яиком Горынычем… Царство хазарское за грехи утопил, Ростислава-князя под воду утянул… Учугов одних порушил — не счесть… Ни стрела тобе калёная не брала, ни палица железная…

— А чаво ж ён? — опасливо полюбопытствовал Стенька.

— Срок вышел… Годков-то ему, почитай, сколько? Волге с Волховом ровесник…

— А ты-то ему кто?

— Я-то?.. — усмехнулась, приосанилась. — А я вроде как невеста евойная… была.

— А ноне чья?

Вмиг осерчала, глазами пыхнула.

— Ноне — твоя… Чаво мигаешь? Тобе теперь учуги рушить, царства топить…

— Чаво это?

— Таво это! Перва ты моя встреча, чтоб тя об печь да в черепья!

А была та Настя белёсая, светлоглазая — иноземного, чуть ли не варяжского подобия. Здешние-то все смуглявые да чернобровые. Оно и понятно! Что цыгане, что казаки — обличье у тех и у других заёмное. У цыган — покраденное, у казаков — награбленное. В какую сторону уходили в набег, с той стороны и баб привозили. А хаживали обыкновенно к басурманам.

Вот и батька Стенькин Тимофей Разя фамилию себе привёз из Крыма. В смысле — жену. Врала, будто турчанка, на самом деле была татаркой, а глаз имела дурной: на что посмотрит — всё спортит. Да и трёх сынов таких же выпекла, особливо среднего…

* * *

— Минутку, минутку, Степан Тимофеевич! — не выдержал и возмутился я. — Это уже не байки, это исторические факты! Прямо из учебника…

Старик хитровато на меня покосился.

— А учебник тобе не байка?

А и впрямь…

* * *