Несчастливые люди

— Геннадий Легкоступов. У него родственники в Таджикистане, они присылают ему специи.

— Ну и?

— Что, ну и?

Николай Дмитриевич повторил жест указательных пальцев Афины.

— Ах, вы об этом! — Афина глубоко вздохнула. — Степан с Маринкой поругались, она немедленно уехала. Потом Стёпка напился, и… вот.

— А что делал Аркадий?

— Он спал.

— Понятно, — проговорил Николай Дмитриевич.

Хотя ничего понятно не было. Ничего не прояснялось. Более того, дело путалось и вязло. Напоминало верёвочный клубок, когда тянешь за одну петельку, надеясь упростить "проблему", а вместо кончика вытягиваешь неожиданный узел… и понимаешь, что лишь только туже всё затянул.

— А вы? — спросил. — Что делали вы?

Завьялова сверкнула очами. Отказаться было невозможным, слишком много деталей она сообщила. Тогда она проговорила:

— Я значительно умнее, чем это нужно для счастья. Я покинула компанию засветло… мой удел — сцена. Я служу Мельпомене, и глупые человеческие игры не для меня. Уж простите!

"Э-нет! Шалишь, брат… в смысле, сестра! Лукавишь!" — злился Кока.

Завьялова распрощалась с ним, напомнив, что у неё вот-вот должна начаться запись: "Режиссёр будет записывать фонограмму. Мои голосовые связки должны отдохнуть, голубчик!"

"Непременно!" — поклонился Николай Дмитриевич.

Он передвигался по тенистым кулуарам театра, нащупывая выход, а в большей степени, давая себе время для размышлений:

"Никуда ты не убежала с того пляжа, актриса, ты всё видела, смотрела во все глаза… Но зачем? Зачем ты рассказала мне? Сплетничала?.. — Становилось смешно, потом, без перехода, грустно. — А ведь она права, Полубесок мог придушить Аркашку запросто… не в том смысле, что убил, а защищаясь… первым полез, понятное дело, Аркашка, выпил для храбрости и полез мстить за жонкину честь, дурачок… ага, допускаю, семь лет спустя решился на возмездие! Семь лет! — Мысли толкись в голове, напоминая голубей, которым кинули пригоршню проса. — А хотя бы и семь… почему нет?.. дело чести не имеет срока давности. Случилась драка, Полубесок удавил конкурента, а теперь строит из себя невинность…"

Вслух Кока передразнил художника:

— Куда он побежал? Не за молоком ли? не за квасом? не винишка ли побёг купить?!

Вдруг неожиданная на себя досада:

"Фу ты, господи! О билете не расспросил, разиня!.. — Афине следовало задать вопрос о лотерейке непременно. С другой стороны: — А что бы это поменяло? Ничего! Афина дышит и врёт… врёт и дышит… правды для этой женщины не существует вовсе, как нет для неё и лжи — существует лишь только её трактовка и неправильная. Восхитительная женщина! Мечта поэта!"

Мировоззрение Николая Дмитриевича лопнуло… в смысле, дало трещину… в смысле, в ранжировании женщин на "что-то есть" и "чего-то не хватает" появилась третья уникальная категория — Афина Завьялова.

Кока остановился и вытянул руку — он опять оказался возле дубового сучка. Значит, он ходил кругами. Завьялова водила его за нос.

"Мы трижды прошли мимо её гримёрки, однако внутрь она не пригласила".

В это мгновение Николай Дмитриевич остро пожалел, что втянулся. Опыт подсказывал, что поток лжи только начался: "А я под ним верчусь, напоминая школьника под дождём, — ухмыльнулся. — Когда влюблённый дуралей ждёт свою пассию. С другой стороны, иначе бы я не познакомился с Афиной".

Завьялова не вписывалась в схему. Была исключением. Ей очевидно нравилось быть женщиной, нравилось влиять на противоположный пол и соблазнять, но — и в этом таилась исключительная загадка! — она хотела быть мужчиной! Мужчиной, чтобы повелевать и владычествовать напрямую, без посредников.

"Внутри неё стоит добротный турбированный движок, — размышлял Николай Дмитриевич, — однако коробка передач и рулевое управление нехороши".

Ещё подумал, что кабы годков было меньше, так увлёкся бы Афиной с головою… со страстью, с цветами и гитарой под балконом… а теперь? теперь токмо заунывная мысль:

"Несётся она куда и как попало. Без царя в голове живёт. Кабы ей мужа авторитетного бог послал, вроде меня, чтобы тот взнуздал, растолковал что почём… ан время от времени и фингал поставил… так нет такого мОлодца… пропадёт баба попусту, а жаль".

В преисподней театра что-то треснуло, будто разорвали простыню, следом заиграл оркестр — его не было слышно в полной мере, однако звуки духовых доносились: геликон волновал атмосферу, звуки литавров делили пространство на доли.

"Фонограмму пишут, — сообразил Николай Дмитриевич. — Пошла запись".

— Здравствуйте! — проговорило откуда-то сбоку, притом таким неожиданным и ласковым тоном, что Кока отпрянул и поднял кулаки.

— И тебе… здравствуй, — ответил, — незнакомец. Если ты не призрак.

Из-за портьеры, из закоулков драпировки (так показалось), на самом деле из дверей с биркой "Администрация" появился человек. Человек в высшей степени непримечательный. Среднего роста, не широкий, не тощий… Николай Дмитриевич обежал его глазами и подумал, что мужчине лет чуть больше шестидесяти… однако ни щетины на лице нет… нет и седины в волосах, даже роскошного серебряного локона (о котором мечтают щёголи) — нет. Шатен, примятый возрастом и бытом.

"С такой физиономией замечательно грабить сберегательные кассы, — думал Николай Дмитриевич, — ни один свидетель не запомнит".

Меж тем, Человек Без Лица протянул Коке узкую ладошку и назвался:

— Григорий Алябьев. Имею честь рекомендоваться. Друзья зовут меня Груней.

— Николай… Николай Дмитриевич… если позволите.

— Позволяю! А вы, собственно, кто? По делу к нам, голубь? Или так…

— Естественно, по делу, — огрызнулся Николай Дмитриевич. — Кабы не было повода, зачем бы я припёрся? — Театр утомил его своей натуральной фальшью. — Из прокуратуры.

— Вот и прекрасно! — обрадовался Алябьев. — Быть может, вы ищите Аркадия Лакомова?

— Допустим.

— Прекрасно-прекрасно, голубь! — всплеснул бровями Алябьев. — Просто восхитительно! Значит, он ваш знакомец, передайте ему, пожалуйста, денежку! — Из-за спины он вытянул кулак с купюрами и монетами: — Семь рублей и сорок две копеечки, будьте любезны!

Отказываться от денег Кока не имел привычки. Он принял "пятёрку" и два замызганных рубля. Всыпал мелочь в карман.

— За что деньги? — осведомился сухо. Руку Алябьева придержал.

Тот попытался вырваться:

— Позвольте! — воскликнул. — Откуда такие манеры, голубь? Вы из провинции?! Аркадий играл в спектакле, ему полагается выплата! Он заработал!

— Ага, так я тебе и поверил! Излагай подробнее… Груня.

***

В тумане расследования появился вектор.

Надобно отметить, что даже пребывая в нервном возбуждении Николай Дмитриевич не считал свои поиски следствием, а расспросы допросами. Вероятность гибели племянника казалась комичной. Его пропажа — бытовой неразберихой. Вот-вот должна была вспыхнуть чеховская шведская спичка, и Лакомов Аркашка нарисовался бы "из прорешки бытия", словно чортик из табакерки — оказался бы дома в жесточайшем "мандариновом" похмелье, как вариант… или вернулся бы из неожиданной командировки в "тифозную область галактики".

"А мне ещё придётся их мирить, — ухмылялся Николай Дмитриевич. — За дурость. Ну, гульнула, Лидка, ну, вильнула хвостом… хотя, конечно, удивительно…трудно вообразить такой кульбит".

В продуктовом магазине воняло чем-то ласковым, знакомым, дружественным. Николай Дмитриевич зашел целенаправленно, собирался купить харчей к ужину. Лидия работала в ателье приёмщицей, сегодня — во вторую смену. Значит, вернётся домой после девяти и уставшая.

"Столоваться придётся одному, — соображал Николай Дмитриевич, огибая ликёроводочный отдел тоскливой поступью. — Отварю пельменей по-быстрому и завалюсь спать".

Но едва он увидел строй коробочных пельменей, как явственно почуял запах скипидара и масляных красок. Отшатнулся и пробурчал:

— Нет, нутром чую, пельменей мне сегодня не есть.

Взял вермишели… с запасом взял, щедро. Бычков в томатном соусе пару банок (как аварийный вариант). Направился вдоль стеллажей…

"Вечером восемнадцатого числа в театре давали премьеру, — приводил в порядок полученную информацию. — Аркашка участвовал в постановке. Ролька дрянная, насколько я понимаю, в три реплики, однако факт остаётся фактом: он играл, а значит гримировался под своего домового… или дармового?.. ох, ты господи, до чего эти театральные невнятный народ… Аркадий отпросился с работы, явился в театр, загримировался и выходил на сцену в первом и во втором актах… Афина не могла его не видеть, они играли вместе… но она не подтвердила. Также открытым остаётся вопрос, знала ли она о билете? И что случилось после спектакля? Полагается отметить премьеру, раз она была удачной… так Алябьев сказал".

В магазине было нетипично спокойно. Ноги принесли Николая Дмитриевича в мясной отдел. Здесь почему-то совсем обезлюдело, словно на Луне перед высадкой космонавтов. Над стеклянным прилавком высилась одинокая голова одинокой девушки-продавщицы… плюс Кока — с противоположной стороны, — а более никого.

— Ну, здравствуй! Варвара-краса длинная коса! — проговорил Николай Дмитриевич.

Имя девушки он прочёл на пластиковом треугольничке: Варвара Новикова. Коса до пояса говорила сама за себя.

Продавщица улыбнулась, поправила наколку, погладила гипсовую собачку — она стояла на столике у разделочной доски.

— А что… голландские куры есть? — спросил Николай Дмитриевич. Он где-то слыхал, что голландские особенно нежны и высоко ценятся городскими.

Продавщица Варвара развела руками:

— Голландские закончились ещё утром. Разобрали всё до последней. Остались наши, советские.

Николай Дмитриевич наклонился, сквозь стекло рассматривал сиреневые вытянувшиеся в диагональ трупики.

— Какие-то они бледные.

— Это двухлетки, — пояснила продавщица.

— Ай-яй-яй! Совсем юные! — сострил Кока. — Ещё жить да жить!

Варвара рассмеялась, сказала, что куры-несушки живут два года:

— Два года они несут яйца, а потом на убой.

— Жестокий мир, — посочувствовал Кока. Рядом с этой девушкой ему хотелось быть молодым и остроумным. — Или так: мир к женщинам жесток… как написал Шекспир в семнадцатом сонете.

Варвара опять улыбнулась. Николай Дмитриевич рассмотрел шрам на её щеке: как будто колупнули ямку стамеской — округло и аккуратно. Ямка затянулась, но кожа не выровнялась. Шрам не портил лица, однако… однако очарование улетучилось. Дюймовочка не казалась более Дюймовочкой.

— Вы рассуждаете предвзято, — сказала Варвара. — Из этих кур получается прекрасный бульон. А если мясо отбить, как следует молоточком, или замариновать, или варить чуть дольше, можно приготовить второе.

Николай Дмитриевич кивнул. Не соглашаясь, впрочем, и не отрицая.

— Вам для чего? — спросила продавщица.

— Мне то?.. как тебе сказать… самогон собираюсь настоять, старожилы советуют, говорят вкусно получается. А покажи мне вот эту, сизую гражданочку, — он ткнул пальцем в стекло.

Варвара подняла и показало "тело".

— Не годится, — огорчился Кока. — А вот эту?

Следующая курица восстала и повертела телесами.

— Может быть, эту? — Николай Дмитриевич ощутил, как у него загорается за рёбрами… где-то внутри в подонках души запыхтел огонёк демона власти. Упоительно-нахального, обжигающего и окрыляющего.

Варвара показала следующую курицу… и следующую… потом их всех отложили, в угоду первому варианту — к нему вернулись, и даже взвесились… курица оказалась слишком массивна.

Вторая была мала. Третья имела нездоровый оттенок ног: "Какие-то они немытые!" Четвёртая производила на покупателя обще-удручающее впечатление.

Опять вернулись к первому варианту, однако и его, после подробного обсуждения, отвергли. В который раз.

— Напрасно вы считаете её большой, — проговорила Варвара. — Из грудки приготовите отбивные, а спинку и гузку с крылышками отправите вариться. Через два часа получится прекрасный бульон!

Говорила она без малейшего напряжения… без нервозности или усталости.

Николай Дмитриевич сдался первым, сказал, что будет жаловаться, что невозможно так измываться над покупателями:

— Ты из меня всю душу вынула, Варвара! Я тебе в жалобную книгу кляузу запишу… благодарственную! Полчаса ты надо мной изгаляешься! Я тебя и так, и эдак терроризирую… нормальная продавщица бы меня уже дважды погнала метлой из магазина, а ты… ты, вежливая, как грампластинка с кубинскими фокстротами!

— Так вы же хотите курочку! — удивилась девушка. — За что вас гнать?

— Давно уже не хочу! — воскликнул Николай Дмитриевич. — Не хочу! Аппетит пропал! Чего хочу, так это вывести тебя из себя!

— Зачем? — Варвара сложила губки буквой "О", и снова превратилась в Дюймовочку.

— Не-ет! — простонал покупатель. — Ты просто богиня спокойствия! И как с тобой муж выживает?!

— Нормально, — она удивилась вопросу. — Как все.