Пустыня

— Двенадцатый подъезд! — как о чем-то важном сказал генерал.

Ну, двенадцатый. Ладно.

Прошли. Консьержу Тритьяков показал бумагу.

— Смотровой ордер, — пояснил он мне.

Лифт поднял на восьмой этаж. На площадку выходили две двери. Дубовые. Крепкие.

Только пустое это. Я уже знал, где нахожусь. Подсказали. Бесплотные тени, и много. Так много, как я прежде и не встречал.

И все хотели мне что-то рассказать.

Нет. Не сейчас. Еще не время.

Мы вошли в квартиру.

— Пять комнат! Пять! Двести метров жилой площади! — расхваливал квартиру Тритьяков. — Потолки-то какие!

Потолки, и в самом деле, были высокие.

— А паркет!

И паркет был отличный.

— Квартиру только полгода назад как отремонтировали. И толком в ней не жили после ремонта. Свежая квартира, чувствуете! Сантехника финская, великолепная. А кухня! Пятнадцать метров кухня! А ванная! С окном!

Тритьяков подошел к окну.

— Какой вид!

Вид был на Кремль.

— И гараж! Внизу гараж!

— Такая квартира — и свободна? — удивился я.

— Бывает. Освободилась. Жильца перевели на новое место службы. Мы, люди военные, служим там, где прикажут. Сегодня в Москве, а завтра — куда пошлют.

— Понимаю, понимаю. И за что же мне такое счастье, Евгений Михайлович? Такую квартиру не каждому генералу дадут.

— Ой, не каждому, — согласился Тритьяков со вздохом.

— В чем подвох?

— Никакого подвоха. Это компенсация.

— Компенсация? За что?

— Особым решением Совета Министров определен новый порядок получения призовых. Теперь призы до десяти тысяч долларов вы, и другие шахматисты, разумеется, получаете полностью в валюте, за вычетом налогов. И делаете с ними, что хотите. А то, что свыше десяти тысяч… — он сделал паузу, но я равнодушно промолчал.

— Всё, что свыше, вы передаете государству, получая за это валютные чеки в соответствующем размере. То есть вы ничего, собственно, не теряете.

— Конечно, конечно…

— Это очень выгодное предложение, — продолжал охмурять Тритьяков. — Лучше и придумать трудно. Зачем вам доллары?

— Миллион долларов, — сказал я.

— Что?

— Зачем мне миллион долларов. Ведь именно миллион — призовые за первое место.

— Вы думаете, что непременно займете первое место?

— Это вы так думаете. Ну, или ваше руководство. И правильно думаете. Впрочем, и второе место, и третье — мало не покажется никому.

— Это ведь разовое событие — такой турнир. А квартира — на всю жизнь. Еще и внуки будут жить, дедушку добрым словом вспоминать.

— Ну да, ну да… — я видел, как пришли за женщиной. Мужа арестовали ночью, и он безропотно дал себя увести. За женщиной пришли утром. Женщина оказалась потвёрже. Из «парабеллума» застрелила троих, и потом еще сутки выдерживала осаду. Последним патроном — себе в сердце. И теперь она стояла и смотрела на меня. Тоже хочет рассказать свою историю.

Что ж. Я умею слушать.

А нет, так научусь.

Авторское отступление

Шахматная Олимпиада 1976 года в Хайфе состоялась осенью, с октября по ноябрь. Автор изменил сроки, исходя из требований динамики повествования.

В реальной истории пятнадцатого апреля семьдесят шестого года Советский Союз был вынужден окончательно расстаться со своими базами в Египте — последние пять кораблей покинули Александрию. Возникла необходимость срочно укрепить связи с Ливией, чтобы сохранить присутствие в регионе, в частности, порты в Средиземном Море. Срочно! Именно поэтому в истории альтернативной Чижика скоропалительно вызывают в Москву — получить согласие на участие в турнире, устраиваемым Каддафи, тем самым показывая лидеру Ливии готовность оказывать всякие услуги.

Контр-Олимпиада Каддафи, проходившая параллельно израильской, не принесла ему ожидаемых политических дивидендов — на ней не было ни сильных команд, ни сильных шахматистов. До Турнира Мира в реальной истории он не додумался. Хотя, конечно, деньги для него не составляли препятствия: свои желания пожизненные лидеры умеют обставлять с размахом. В две тысячи восьмом году Российская Федерация простила Ливии (точнее, Путин простил Каддафи) долги на четыре с половиной миллиарда долларов. Тут призовые за турнир просто не разглядишь. Мелочь, не стоящая внимания. Но на спичках экономили, да. У шахматистов (артистов, писателей, инженеров, врачей, военных) валютные заработки выводили в пользу государства.

Положение о призах шахматистов оформлялось специальным постановлением Совета Министров. Это касалось сверхкрупных призов, которые преимущественно касались матчей за звание Чемпиона мира.

«Березки», «Каштаны» и прочие магазины, где можно было приобрести товары по чекам Внешпосылторга или Внешторгбанка, среди населения считались райским оазисом, хотя любой западный магазин средней руки превосходил ассортиментом эти «Березки» на две головы. И цены в «Березке» были значительно выше, чем на аналогичные товары в западных магазинах. Но на фоне советских универмагов «Березка» выигрывала за явным преимуществом.

Нормативы существовали только для простого населения. Для остальных действовал принцип «Все равны, но некоторые равнее». Так, для постановки в очередь на жилье требовалось, чтобы на человека приходилось менее шести квадратных метров в месте прежнего проживания. Например, как у Лисы: брат женился, привел жену в родительскую квартиру, появился ребенок — и на каждого прописанного в квартире стало приходиться менее шести метров.

Но в очереди на жилье стояли разно. Хороший рабочий на хорошем заводе — два-три года или даже быстрее. Бумажный инженер мог ждать и двадцать лет, и больше. А врач в районном центре, бывало, получал ключи от трехкомнатной квартиры в день приезда — вот как автор в 1980 году в райцентре Тёплое Тульской области, куда приехал по распределению с женой (тоже врачом) и маленьким ребенком. Ребенку тут же нашлось место в детском саду. Всякое бывало.

Человек же из тех, кто «ровнее» получал настолько многое, что воспитанному телевизором и старшими товарищами комсомольцу казалось просто невозможным:

«Мне на одного выделили сразу четырехкомнатную квартиру с перспективой на будущую семейную жизнь. Вместе с жилплощадью приняли решение и о выделении земельного участка за городом, и оба распоряжения из ЦК партии „спустили“ в Мосгорисполком, где все приняли, подписали и указали Управлению жилых помещений выполнить приказ» — пишет Анатолий Карпов в своих мемуарах. Для человека обыкновенного четырехкомнатная! на одного!! в Москве!!! — казалось необыкновенным, вот люди обыкновенные этого и не знали.

Но и тут срабатывал принцип «жалует царь, да не жалует псарь». Квартира квартире рознь, и Анатолию Евгеньевичу пришлось побегать, прежде чем он получил желанное: «Базавлюк выдал мне смотровую на пятикомнатную квартиру в Доме на Набережной. Сложно передать то гнетущее состояние, которое овладело мной даже не на пороге квартиры, а сразу во дворе знаменитого дома. Представить не могу, как люди живут там, не чувствуя боль, скорбь, страх и ужас, который хранят его серые мрачные стены. Может быть, не все настолько чувствительны» — это тоже из мемуаров Карпова.

Но Карпов — человек и волевой, и очень умный, квартиру получил в итоге очень хорошую, и загородный дом в Подмосковье построил. В очень престижном посёлке. Большой, двухэтажный, сто восемьдесят метров жилой площади, плюс полуподвал, плюс надворные постройки. Всё, как у Чижика.

Так что да, сочинять я сочиняю, но исходя из того, что любые фантазии должны опираться на реальность.

За миллион долларов в семьдесят шестом можно было, конечно, купить роскошную квартиру в любом городе мира. Но Чижик (как и реальный Карпов, и многие другие) хочет жить в своей стране. В Советском Союзе. Квартира же в Доме Правительства и сегодня исключительно престижна. Вспомнить хоть историю с патриархом Кириллом, в миру Гундяевым: ему в 1994 году (тогда он, конечно, патриархом ещё не был) предоставили бесплатно пятикомнатную квартиру в этом доме, хотя московская жилплощадь у него уже была. Он и поселил в неё двух женщин. Своих троюродных сестёр, да. И потому описываемое предложение Чижику было вполне приемлемым и даже щедрым. Андропов распорядился.

Откуда вдруг взялась свободная квартира? Совсем недавно из неё выселили очень крупного деятеля, неразумно взявшего сторону Подгорного (в реальной истории это произошло годом позже). Нет, не расстреляли, что вы. Просто перевели в район страны, приравненный к Крайнему Северу. Там срочно возникла потребность в руководителе подобного масштаба.

Глава 9

ЧИЖИК В СОЛНЕЧНОМ ГОРОДЕ

13 мая 1976 года, четверг

Место у меня хорошее. Но дорогое. Потому и дорогое, что хорошее. Шум двигателей не беспокоит, коленки в сидение передо мной не упираются, вид из иллюминатора роскошный: внизу облака, вверху солнце, а рядом небо. Первый класс.

В самолете четырнадцать мест первого класса — и все заняты. Ну, и обычный класс, туристский тоже весь занят, а их, мест, чуть не полторы сотни. Рейс, видно, пользуется популярностью, хотя летит самолет не в Сочи и не в Симферополь, а в далекую Луанду, столицу Анголы.

Но я сойду раньше. В Триполи.

Рейс четыреста семнадцать только-только протаптывает тропинку в Африку. Два полета в неделю. Вот и полон самолет, Ту-154, гордость советской авиации.

Пассажиры большей частью серьезные мужчины. Одеты скромно и строго, прически короткие, выправка известно какая. Советники в штатском. Будут Ливии и Анголе оказывать братскую помощь по всем необходимым направлениям. Чтобы в социализм шли, а не куда-нибудь ещё. Не сбивались со светлого пути на путь тёмный. Глаз да глаз за ними нужен, добрыми, но простодушными народами Африки. А то налетят капиталисты и мигом облапошат: не успеешь оглянуться, а нефть в руках американцев. Или англичан. До чужого добра охотников много, все хороши.

Это со мной инструктаж проводил специалист по Ливии. Ливия, говорил он, это ни разу не Германия и даже не Соединенные Штаты. Ливия страна мусульманская, суровая, расхлябанности не терпит. Водка, вино — запрещены. Внебрачные связи — запрещены. Вести себя следует с достоинством, но сдержанно. В конфликты не вступать, на провокации не поддаваться. Стараться быть незаметным. Не привлекать внимание. И помнить, что советского человека украшает скромность, скромность во всём — в одежде, в прическе, в мыслях, в поступках.

Это он на меня намекал. На мою одежду. Прическа-то у меня простенькая, лейтенантская, а мысли, что мысли… Не могут еще мысли читать. Что до поступков, то они есть неотъемлемая часть меня самого. Какой уж есть.

В первом классе всё те же строгие и скромные мужчины. Но постарше. Заметно. Не иначе, генералы или около того. Один из них приказным тоном велел мне очистить место у окна. С чего бы это вдруг, я ведь сидел согласно купленному билету. Затевать свару не хотелось, и я просто спросил «Herr General, was wollen Sie?», и генерал — если это был генерал — сник. На вид ему лет пятьдесят, так что войну он мог и захватить, даже и Берлин брать мог, но тогда откуда такой пиетет к разбитым вдрызг немцам? Думаю, его тоже инструктировали — в конфликты не вступать, на провокации не поддаваться. И он, видно, заметил, что одет я не по-офицерски. Потому генерал улыбнулся, сказал «найн, найн, битте» — и сел тоже согласно полученному билету. Не думаю, что он покупал его, билет, на свои. Всё-таки сорок рублей разницы за право посидеть четыре часа в кресле чуть поудобнее — это перебор даже для генерала. Вернее, тем более для генерала. Генералы ценят комфорт, очень ценят, но только за казенный счет. За свой счет пусть лейтенанты пыль в глаза пускают. Может, он и меня за лейтенанта поначалу принял? Молодого, да раннего? Зятька чьего-нибудь?

Сейчас мы, набрав высоту, летим на высоте десять километров, самое время подремать. Я откинул спинку кресла, устроился поудобнее, надел черную шелковую маску для сна и стал дремать.

Полеты наяву

Дремалось неважно, в десять утра не очень и хочется, но думалось хорошо, как и положено в это время.

Итак, я в лечу в Ливию. Зачем? Сыграть в Турнире Мира. Зачем мне играть в Турнире Мира? Во-первых, это задание. Ответственное. Отстоять шахматную честь страны, привлечь внимание к успехам социализма посредством успехов спортивных. Во-вторых, заработать для страны валюту. Елико возможно больше. В идеале — миллион долларов. Нет, мне тоже достанется. Десять тысяч — долларами, остальное — чеками. Минус подоходный. Советскому человеку доллары и вовсе не нужны, зачем? С чеками же пошел в «Березку», да и купил, что нужно. Дубленку, магнитофон, телевизор, даже автомобиль. И в-третьих, нужно же чем-то себя занять! А там и в-четвертых, и в-пятых, и в шестых можно отыскать.

В чём печаль? Лечу один. Условия такие поставили организаторы турнира. Ни тренера, ни подруг. Строгости у них насчет подруг, в Ливии. Мораль. Да я и сам бы не решился оторвать девочек на два с половиной месяца от учёбы, от дел, и вообще… Нет, немного тревожно, как там они без меня, но только немного. Справятся! Может, ещё и лучше, чем со мной. Ладно, не буду грустить и тревожиться.

В чем проблемы? В деньгах, мой дорогой друг, в деньгах! Вот ума не приложу, что я буду делать с чеками. Будь их, чеков, тысяча или даже десять тысяч, я бы придумал. Но на миллион долларов чеков будет очень много. Чемодан. К счастью, деньги при социализме не несут возможности эксплуатации человека человеком. На них нельзя купить средства производства, запрячь людей и получать прибавочную стоимость. Нельзя купить землю и получать земельную ренту. Нельзя купить доходный дом и сдавать квартиры. Нельзя купить лес, нельзя, нельзя, нельзя — в том и великое преимущество социализма. Справедливое распределение доходов и от промышленности, и от сельского хозяйства, и от сферы обслуживания, и от всего остального. И себе хватает, и вот с Ливией делимся, да. И не только с Ливией. Как я услышал из разговоров, некоторые летят дальше, в Анголу. Поднимать целину, создавать промышленность. Не только, не только военные были на борту, но еще инженеры, строители и прочий интересный народ. Только они не первым классом летят, инженеры. Но ведь летят! Надеются построить завод, фабрику, плотину. И привезти домой чеков столько, что хватит на «Жигули». А некоторые умудрятся даже на «Волгу» наэкономить, питаясь бататами и прочими дарами Африки. Вот маменька рассказывает, как артисты — и какие артисты! — везут на гастроли супы в пакетиках, «письма с родины». Чтобы сэкономить сотню-другую и купить магнитофон или джинсы. То есть артисты хотели бы и того и другого, но знали, что совершенно невозможно требовать двух вещей разом при суточных в пять долларов.

Строители будут рады за три года заработать и привезти домой пять-шесть тысяч в чеках. А у меня этих чеков будет как у всего самолета. И не за три года, а за три месяца, даже меньше. И не завод я буду строить, не дорогу в джунглях, а двигать по доске деревянные фигурки.

Странно? Странно. Одно примиряет: не с наших народных денег заплатят мне этот миллион.

Хотя… Может, и с наших. Ну, и что должен сделать советский студент, комсомолец, спортсмен? Купить на все призовые шоколадки и раздать их ученикам подшефной школы? Много шоколадок получится.

Но.

Но призовые сначала заработать нужно. А уж потом подсчитывать, сколько шоколадок я смогу купить.

Ещё квартира московская. Отказаться? Опять же — зачем мне московская квартира, да ещё в таком доме? Страшное ведь место. Если приглядеться. Или взять, щоб було? Всегда можно вернуть городу, а то и обменять на двушку в Ессентуках. Или на трёшку. Или на две трёшки. Или на три. Когда надоест играть в шахматы, и захочется поработать курортным врачом. На полставки. Пятьдесят рублей в месяц. Мне хватит.

Стюардесса принесла обед. Не совсем обед, а вроде. Куриная ножка среди вермишели, салатик, три маленьких кусочка сыра… Не то, чтобы я был привередлив, но всё же международный рейс, первый класс… Вспомнилось, как командой мы летели в Америку, играть с Фишером. Там даже икра была в самолете. И вино. Вина я не пью, но сейчас…

Стюардесса вернулась за подносом.

Я случайно коснулся её руки. Или не случайно.

Дым. Дым едкий, разъедающий глаза, расплавляющий легкие. Крики в салоне. Удар. И темнота.

— Вам нехорошо? — спросила стюардесса.

— Нет… нет, ничего, всё прошло, — ответил я. Отдал поднос. И стал смотреть в иллюминатор.

Самолет упадёт. Сначала дым, потом падение. Все погибнут. Стюардесса-то точно. Нет, все, конечно. Не сегодня. Не завтра. Но скоро. Через месяц, через два.

И что делать, товарищ гроссмейстер? Фер-то ке?

Пойти сказать командиру экипажа? Во-первых, никто меня в кабину не пустит. Во-вторых, еще и пристрелят, среди пассажиров очень может быть спецагент со спецпистолетом — чтобы человека обезвредить, а дырку в иллюминаторе не пробить. Знающий товарищ говорил. В-третьих, даже если выслушают, подумают, что гроссмейстер от страха просто сошел с ума. Многие боятся летать. Некоторые сильно боятся. А порой, хотя и редко, сходят с ума. Иногда временно, иногда навсегда.

Хорошо. Приземлимся, и я пойду… ну, положим, в посольство. И скажу: здравствуйте! Я гроссмейстер Чижик, прибыл на Турнир, но в полёте было мне видение, что самолет скоро разобьется. Когда точно, не скажу. Почему? Не знаю. Может, что-то загорелось. Или террорист взорвал бомбу. Или еще что-нибудь.

И кто меня послушает? Подумают просто, что от чрезмерной нагрузки на мозги Чижик и того… свихнулся. С шахматистами это бывает.

Ладно. Еще вариант. Напишу анонимку, мол, командир Ту-154 распространяет слухи, порочащие советскую действительность. Или вообще американский шпион. Его, командира, станут проверять и на время отстранят от полета. Ну, допустим. И что? С чего я решил, что во время крушения на самолете был именно этот командир? Или, предположим, его проверят, поймут, что в анонимке поклёп, вернут в экипаж, но он, командир, из-за душевного расстройства примет неверное решение, результатом которого и будет падение?

Синдром Кассандры. Никто не верит в предсказания будущего. В психоневрологическом диспансере нам показывали пророков. Один говорил, что через десять лет атомная электростанция на Украине взорвется и засыплет радиацией полмира. Типичный случай нуклеофобии. Другой утверждал, что за Плутоном есть сотни и тысячи планет, внутри которых живет древняя цивилизация. Третий постоянно восклицал, что Китай — великая держава и скоро обгонит Америку. А Советский Союз, спрашивали его. Не будет никакого Советского Союза, отвечал больной. Пропадет Советский Союз. Убьют его. Кто ж убьет, допытывались мы, враги, интервенты? Нет, отвечал тот. Коммунисты и комсомольцы. И КГБ. Ну, сумасшедший, что возьмёшь.

Вот меня к ним и определят. До кучи. И никогошеньки я не спасу. Это не в шахматы с Фишером играть, это жизнь.

А, может, я и в самом деле нездоров? Мне часто кажется… всякое. В той квартире, что мне сватают, я видел кровь на стенах. Много крови. Которой там, разумеется, не было. В таком количестве. Колю Васина вижу часто, того, кто погиб, не начав даже учиться в нашем славном институте. Не только вижу, а и порой разговариваю. А, главное, часто снится мне горящий Чернозёмск. Полностью горящий, целиком. И я горю вместе с ним. Мировая война, да. И, рассуждая объективно, я и в самом деле сумасшедший. Что-то изменилось в сознании. Резко. Тем летом, когда я поступал в медицинский институт. Взамен я получил способность невероятно сильно играть в шахматы. Как, отчего? Опухоль? Но уже четвертый год идёт. Никаких признаков, кроме снов, призраков и видений. Ага, никаких, будто призраки и видения — это пустяки. Но я обследовался на кафедре физического воспитания и лечебной физкультуры, и у хорошего невропатолога, и рентгенографию черепа делал по знакомству. Ничего пугающего не нашли. Значит, не опухоль. Обыкновенная шизофрения. И поэтому молчи. Терпи и молчи. Молчи и терпи. И думай, думай, думай, вдруг что и надумаешь.

А тут и самолет пошёл на посадку. Сел гладко, стакан воды бы не расплескался в руке. Пилоты — мастера. Машина — ласковый и нежный зверь. Ну да, опасаюсь я полетов, плюс еще волнение перед турниром, вот и дал слабину.

Прямо в аэропорту меня встретил сотрудник посольства. Сосед по перелёту не знал, что и думать обо мне: кто я, немец? Или советский человек, но сын очень большой шишки?

Я Чижик. Но ему, соседу, видно, не до шахмат, раз не узнал меня. Что слава — тлен.

К тому же я был в солнцезащитных очках. И в салоне самолета тоже. Хороших, немецких. Сорок марок, однако. Что ни думай о собственном здоровье, а солнечный свет меня угнетает.

А тут, в Триполи, солнце светит пятикратно против Чернозёмска. Высоко-высоко и ярко-ярко. Нельзя без солнцезащитных очков. И легкой шляпы-канотье, сто десять марок! И костюм из чесучи. На мне. А в чемодане еще два. И — сюрприз от девочек — авторский летний костюм а ля матрос черноморского флота. Легкая парусина, полувоенный покрой. Никаких шорт, ни-ни. Солнце вызывает рак кожи. Научно доказано. Наши прабабушки это понимали: в солнечный день ходили с зонтиками, в длинных юбках, в кофтах с длинным рукавом, или носили нитяные перчатки. У меня тоже есть перчатки. Лайковые. Две пары. Но на весь турнир не напасешься. Надеюсь, у них найдется приличная химчистка. И прачечная.