XVII. Грязь, кровь и вино!

И все же выход должен был быть, я чувствовал это. И тут я внезапно кое-что вспомнил, а вспомнив, громко заявил:

— Я требую присутствия адвоката!

Мартель настолько изумился, что даже перестал писать. Он смотрел на меня, наверное, с полминуты, а потом осторожно поинтересовался, словно общаясь с лушевнобольным:

— Что, простите?

— Без адвоката я не скажу более ни слова!

Мой сосед по гаражу Юрий Абрамович был кандидатом исторических наук (я что-то начинал вспоминать из собственного прошлого!), и каждый раз, когда мы встречались дабы опустошить пару бутылок, он, попыхивая беломориной, рассказывал любопытные истории и факты, многие из которых я запомнил. К примеру, он говорил, что с момента, как все многочисленные кутюмы[14] во Франции начали упорядочивать и записывать — тут же стали нужны и адвокаты.

Каждый имел право на адвоката, но не каждый имел желание или возможность воспользоваться его услугами. Потому как стоили адвокатские услуги весьма дорого. В начале XVIIвека Парижский парламент решил было вновь возобновить прежде отмененную обязанность адвокатов открыто обнародовать сумму гонораров, но в результате парижские адвокаты попросту начали забастовку и объявили о своей готовности вообще отказаться от адвокатского статуса. В итоге, о распоряжении парламента тут же забыли, словно его и не было, а сведения о гонорарах с тех пор относятся к разряду адвокатской тайны.

Самое любопытное, что адвокаты нужны были и самой правовой системе. Почти до конца XVIII века должности судей покупались, и многие из них вовсе не блистали правовыми знаниями, так что адвокаты зачастую рассматривались как главный кадровый резерв судейского корпуса. Но при всем при этом сам судебный процесс по большей части был обвинительный. Оправдательной же части уделяли очень мало внимания, основываясь более на показаниях «заслуживающих доверия» свидетелей.

— Может быть, вас просто отправить в пыточный подвал и там вы все расскажете? — устало поинтересовался Мартель. — Понимаете ли, я имею на это право…

Этого я и опасался, но решил играть свою партию до конца.

— Если вам нужны ложные признания, выбитые под пытками, то вы вправе поступить, как вам будет угодно.

Пусть де Брас и был дворянином, но покровителей не имел, богатством не обладал, а знатность его рода никакой роли здесь не играла. Я прекрасно понимал, что правосудие — понятие для меня весьма условное, и шанс попасть в пресловутый подвал был весьма велик.

— Что же, ваша милость г-н де Брас, — следователь принял решение и отложил перо в сторону. — Вы получите своего адвоката.

Глава 6

Шевалье де Бриенн

— Что тебя привело ко мне, сын мой?

— Я шевалье де Бриенн, святой отец. У меня для вас письмо от отца Доминика из Мадрида, — я с поклоном подал письмо священнику.

Он еще несколько секунд испытывающе на меня смотрел, потом вернулся к столу, вскрыл конверт и быстро прочитал письмо.

И замер в безмолвии. Я уже думал, что он так уже и не заговорит, но сильно затрещала сальная свеча, отец Жозеф снял с нее пальцами нагар, встал и снова подошел ко мне.

У меня мурашки по коже пробежали, казалось, что священник пронизывает меня взглядом. Его взгляд был холодный как лед и одновременно жарким и липким.

— Откуда вы родом, сын мой...

— Я родился в Арманьяке, святой отец. Но мой род исходит из Шампани. Один из моих предков был коннетаблем Франции.

— Сын древнего, но угасшего рода... — едва слышно пробормотал священник. — С наследством у вас не задалось, и вы пустились сами зарабатывать деньги и славу. Ну что же, обычная история. Отец Доминик характеризует вас в высшей степени превосходно. Вы католик?

В голосе священника проскользнули фанатичные нотки.

— Да, святой отец. Моя вера незыблема.

— Вы воевали?

— Да, святой отец. Осада Бреды и некоторые другие эпизоды компании во Фландрии.

У священника впервые за разговор проявились на лице эмоции.

— Сколько же вам лет тогда было, сын мой? — с интересом спросил он.

— Я воюю с двенадцати лет, святой отец, — спокойно ответил я.

— Это несчастье, когда молодые люди вместо того, чтобы задуматься о душе, начинают с убийств... — сокрушенно прокомментировал священник. — Вот я начал с того же, хотя очень скоро Господь поставил меня на путь истинный. Возможно и вас он не оставит. И что вы скажете о этой войне? — отец Жозеф вплотную подступил ко мне.

Пламя в свечи заколебалось, тень отца Жозефа стала на мгновение громадной, угрожающе нависающей над моей.

— Эта война... — я на мгновение задумался. — Ее нельзя назвать святой, хотя воюют добрые католики с еретиками, потому что в священные намерения вплетается недостойная корысть и ложная тщеславность. Испания погрязла в грехе, хотя нельзя отказать ей в праве отстаивать государственные интересы. Но государство — это та же человеческая душа — его тоже надо блюсти в чистоте.

Сказал я от себя, настоящий Антуан, пожалуй, ничего не смог бы сказать подобного. Для него война была лишь способом заработать деньги, неважно за кого воюя.

Судя по всему, ответ священнику понравился, он оживился и засыпал меня вопросами.

— А вы содержите свою душу в чистоте, сын мой?

— Насколько это возможно при моей жизни, святой отец. Что есть грех? Это слово, действие или желание, противные вечному Закону. Я убиваю — и этот грех не смыть показным набожием. Но свои помыслы и разум я содержу в чистоте и регулярно совершаю таинство исповеди и искренне раскаиваюсь. И верю в то, что Господь воздаст мне по своему разумению.

Я отвечал и слегка охреневал от себя, гадая откуда все это во мне взялось.

Отец Жозеф вздернул бровь.

— Вы учились, сын мой?

— Нет, святой отец. Но я обучен письму, люблю читать и иногда позволяю себе размышлять.

— Какую книгу вы читали последней?

«Когда же ты отстанешь, зануда...» — ругнулся я про себя, но мыс ли свои не озвучил и бодро соврал:

— «Спорные вопросы об истине», Фомы Аквинского, святой отец. Но, к сожалению, моего разума пока недостаточно, чтобы понять истинный смысл этого творения.

И приготовился к тому, что сейчас падре Жозеф устроит мне показательную порку расспросами. Название книги совершенно неожиданно всплыло в памяти, а вот что там писал оный Фома, я напрочь не помнил.

Но, к моему удивлению, священник удовлетворился ответом и не стал дальше расспрашивать.

— Хорошо, сын мой. Где вы остановились? Когда найдется применение вашим талантам — я вам дам знать.

Он протянул руку для лобызания.

И тут меня снова словно под локоть толкнуло.

— Святой отец...

— Что еще? — недовольно зыркнул на меня Жозеф.

— Прямо перед встречей случилось досадное недоразумение — на меня напали.

— Здесь, в Божьем храме?!! — неожиданно грубо и гневно рыкнул священник. — Кто, зачем?

Я кратко изложил суть.

— Женщина убежала, а кавалер понял, что я невольно подслушал их разговор и неожиданно напал на меня. Только божье произволение спасло меня... — я показал разорванный воротник.

— И где он сейчас? — отец Жозеф нахмурился.

— Лежит возле живой изгороди... — я скромно потупился и протянул письмо священнику. — Видимо речь шла об этом письме. Простите, я счел нужным отдать его вам.

А сам уже проклял себя за решение. Убийство в церкви? Как минимум пожизненно на галеры, а если возьмутся за дело инквизиторы — тут даже подумать страшно.

Падре бережно взял в руки письмо и зачем-то понюхал. Немного подумал, вышел и отдал какие-то распоряжения, но вернулся уже без письма.

После чего молча сел за стол, а я так и остался стоять.

Несколько минут прошли в молчании, потом появился какой-то невзрачный монашек и отдал Жозефу письмо уже раскрытым. Еще некоторое время святой отец его изучал, а потом, без раздумий, бросил мне.

— Вы совершили праведное дело, сын мой. Однако я накладываю на вас епитимью — ибо вы лишили жизни человека. Не вкушайте вина месяц и прочтите сто раз «Отче наш» стоя на коленях и облачившись во власяницу. Идите, в скором времени, я пошлю за вами. О сегодняшнем случае не рекомендую говорить даже во сне. Это вопрос вашей жизни или смерти, поверьте.

Когда я уже был на пороге, последовал неожиданный окрик:

— Стойте! Вы нуждаетесь в деньгах?

Падре опять проткнул меня испытывающим взглядом.

Я поклонился и честно ответил:

— На данный момент нет, святой отец.

Священник неожиданно улыбнулся и напутствовал:

— Обзаведитесь приличествующим видом, шевалье, чтобы не выделяться среди местных дворянских щеголей.

После чего, жестом отпустил меня.

А когда я уже вышел во двор, меня догнал тот самый монашек, что приносил письмо и торопливо сунул в руки увесистый кошель. При этом у него на лице было такое выражение, словно он передавал не золото, а мешок с ядовитыми змеями.

Я подавил в себе желание шугануть его и потопал глянуть на труп.

Очень скоро выяснилось, что дохлый кавалер уже исчез, была замыта даже кровь на брусчатке.

Саншо насчитал в кошельке сотню золотых монет со щитом с лилиями и восходящим над ним солнцем.

— Сто экю! — восторженно прокомментировал баск. — Уже можно жить, ваша милость! У нас снова есть работа?

— Пока не знаю, — пожал я плечами. — Скорее всего, мы опять попали в гнездо с ядовитыми осами, но нам не впервой, не так ли мой друг?

— Господь рассудит и не даст нас в обиду! — Саншо истово перекрестился. — Какие будут приказания, мессир? Переедем в гостиницу получше? Более приличествующую для вас?

Я на мгновение задумался и отрицательно мотнул головой:

— Не стоит. Возьми из этих денег себе жалование на два месяца вперед, приоденься, найди мне хорошего портного и сапожника, а дальше по своему разумению. И вот еще... купи мне власяницу[15].

У баска глаза на лоб полезли.

— Власяницу, мессир?

— Пора задумать о своей душе, дружище, — я подмигнул слуге.

— Тогда я и себе возьму! — решительно ответил баск.

Вернуться в гостиницу получилось без приключений, хотя нас все-таки пытались облить с верхнего этажа дерьмом.

Следующие два дня прошли в сравнительном безделье. Я по ночам со всем христианским усердием драл Констанцию, днем тренировался со шпагой и прогуливался: пешком по Парижу, верхом по его окрестностям и на лодке по Сене. Несмотря на все свое зловоние и грязь — этот город все-таки обладал своим неповторимым шармом.

А еще усердно исполнял епитимью — ходил к каждой мессе и исправно молился в чертовой власянице, хрен бы ее побрал — эту колючую дрянь. И дело не в набожности, просто падре Жозеф, вполне мог проверить, как я исполняю наказание. А если взялся за гуж, не говори, что не дюж. Своему образу надо соответствовать.

Ничего примечательного за эти дни не случилось, я умудрился избежать ссор и драк. Хотя нет, не совсем так, кое-что интересное все-таки случилось.

Вечером второго дня, я возвращался с прогулки и совершенно случайно заметил, как один дворянин заколол второго в одном из двориков у монастыря Кармелиток. Заколол насмерть, проткнув горло шпагой. Для Парижа дело житейское, для дуэли хватит порой косого взгляда, но дело в том, что этот дворянин был тем неизвестным, с которым я въехал в один день в город.

Судя по всему, он уже успел обзавестись слугой, с помощью которого успешно сбежал с места дуэли. При этом, кавалер имел несколько охреневший вид, словно убил человека впервые. Именно это меня больше всего и удивило, так как раньше я думал, что он обладает сходной со мной профессией.

Впрочем, долго задумываться над этим я не стал, потому что жизнь давно отучила лезть в чужие дела.

Вестей от отца Жозефа пока не поступало. Не знаю, увы, пока не знаю, к счастью это или к беде.

Саншо нашел хорошего портного с сапожником и шляпником. Гардероб пополнился еще кучей обуви: парадными и повседневными сапогами, а в придачу, наконец, домашними туфлями. У шляпника обзавелся еще одной шляпой, тоже на случай торжественных выходов. Ну и до кучи прикупил еще кожаных изделий — новый кошель, пояс и прочее обязательное для мужчины.

Склонности в особом позерстве ни в себе, ни в Антуане я не заметил — это было необходимостью. Опять же, падре Жозеф явно не зря рекомендовал приодеться. Сейчас время такое — принимают по одежке. Впрочем, никакой особой роскоши я себе не позволил — все в довольно скромных рамках — чтобы подумали, что я могу себе позволить большее, но сознательно себя ограничиваю из-за врожденного аскетизма.

С портным пришлось тяжелей всего — он наотрез отказывался понимать мои запросы.

— Мессир! — лысый как яйцо мэтр Жиль огорченно всплеснул руками. — Зачем? Сейчас никто такого не носит. Здесь вам не Испания, — он ткнул в набросок. — В Париже вас не поймут! Где ленты? Где разрезы? Где фестоны? А цвета? Вы же не гугенот, господи помилуй! Но ладно, здесь я согласен... белые фламандские кружева подойдут к темно-синему испанскому бархату, что до фасона... — он решительно схватил свинцовый карандаш и принялся уродовать мой эскиз. — Без вот этого и этого не обойтись...

Я немного поспорил и плюнул. В итоге появился скромные по виду и дорогущие по качеству материалов два комплекта –повседневный и парадный. Парадный — колет из темно-синего, почти черного бархата, с серебряной вышивкой, в строгом испанском стиле, но с минимальными вкраплениями французской моды. Повседневный — попроще, но тоже в темных тонах. А в штаны я ввел внутренние карманы и ширинку — чем поразил мэтра до глубины души.

Нахрена? Просто забавлялся. Все равно о себе ничего не помню, так хоть какие-то знания использую.

Вот как раз после последней примерки меня и взяли...

Я вернулся домой, вымылся в деревянном корыте, а потом взялся за пистолеты — почистить и обдумать их усовершенствование, потому что у меня в голове неожиданно появилось несколько идей. Надо думать, из моей настоящей памяти.