XVII. Грязь, кровь и вино!

Где искать отца Жозефа? В соборе Парижской Богоматери, в портале Святой Анны. Но когда он там появится неизвестно, так что поиски могут занять несколько дней. Значит решено, прямо сейчас и отправлюсь.

Я отложил ложку.

— Я отправляюсь по делам.

Пока ополаскивал руки, Саншо мгновенно уничтожил остатки еды, сытно рыгнул и бросился помогать мне одеваться.

Закончив, я снова посмотрелся в зеркало и остался доволен, хотя решил в самое ближайшее время обновить гардероб — сваливали мы из Мадрида в чем были. Одежду успели привести в порядок после дороги, она была пошита из дорогого, качественного материала, но по меркам Парижа выглядел я бедновато, точнее — серовато. Опять же, Антуан де Бриенн одет по испанской моде, что подчеркивает мое иностранное происхождение, а это негоже.

Шпагу бережно вложил в перевязь — она, пожалуй, самая дорогая вещь в моем имуществе, хотя внешне неброская — никакой позолоты и драгоценных камешков. Ковал ее самый известный оружейник в Толедо Томас да Айала и Антоха отвалил за нее целое состояние. Клинок из стали с узором красноватого цвета, длиной чуть больше восьмидесяти сантиметров, с двумя долами на три четверти клинка, заточка обоюдоострая — можно колоть и рубить. Гарда испанского типа, чашка почти полностью закрытая, сложена из двух получашек, покрыта сплошной гравировкой, дуги и крестовина эфеса четырехгранные, ручка витая и вдобавок обтянута тончайшей кольчужной сеткой замысловатого плетения так, что рука совершенно не скользит. Оголовье восточного вида, в виде чалмы. Ножны твердые, обтянуты очень качественной кордовской кожей. со стальными вставками. Развесовка идеально сбалансирована. Словом — замечательное боевое оружие.

Есть у меня еще и парная к шпаге дага, но она пока останется дома, носят ее сзади за поясом, прикрыв плащом, а я сегодня без плаща, да и нет смысла таскать лишнюю тяжесть. Вместо даги сунул за пояс наваху в специальный карманчик.

На голову широкополую шляпу с пером страуса, на руки тонкие замшевые перчатки, на безымянный палец перстень от маркизы Гуэрра. Конверт с письмом для отца Жозефа под колет.

Пожалуй — все.

— Ты со мной.

Саншо кивнул и вылетел из комнаты — готовить лошадей.

Через полчаса мы уже выехали из гостиницы. В нос сразу ударил смрад, а в уши бурный гомон.

Я поморщился и оглядел улицу. Справа возле мясной лавки галдела толпа студиозусов, задирая монахов доминиканцев, назревала добрая потасовка, слева судачили торговки зеленью, чуть дальше, орал как резанный, облитый помоями персонаж в черном. Прямо по середине улицы уныло тащились запряженные ослами тележки с углем и хворостом, по краям дороги, осторожно, чтобы не заляпать обувь грязью, пробирались прохожие. Фоном доносились истеричные неразборчивые вопли — видимо кого-то лупили смертным боем.

Париж, мать его, город контрастов...

Что-то мне подсказывает, что я здесь бывал и раньше, но формально, в обличье Антуана де Бриенна — в первый раз. Но ничего, городок как городок, а публика, так вообще схожа с мадридской, хотя с другим темпераментом. Поехали, однако...

И почти сразу же, я поймал взглядом того самого кавалера, которого встретил на въезде в город. Судя по взгляду, он тоже меня узнал. Снимать шляпы мы не стали, ограничились легкими кивками. Интересно, кто он такой? По первым впечатлениям птица моего полета, я взгляд таких сразу узнаю. Ну что-то часто мы стали встречаться — это настораживает. Но рано бить тревогу, время покажет.

Путешествовать верхом по улочкам Парижа куда предпочтительней, чем тащиться по дерьму пешком, но задачка еще та. Надо быть постоянно начеку, чтобы не вывалили на голову ночной горшок или не попасть под ломовую телегу. К тому же, простые парижане народ бурный и своенравный, дворянство его вконец достало, толкнешь лошадью, могут и слегой огреть или какашками закидать.

Впрочем, очень скоро мы благополучно выбрались в квартал побогаче. Тут точно так же смердело, а центр улицы покрывала грязь, но публики было поменьше.

— Гей, гей... — под ор кучера из-за поворота прямо навстречу вылетела запряженная четверкой роскошная карета.

Я успел свернуть перед самыми мордами лошадей. Кучер заорал, натянул поводья, лошади встали на дыбы, карета рыскнула, пошла юзом, снесла выносную витрину магазина посуды, но все-таки остановилась.

— Да я тебя! — кучер занес кнут, но увидев пистоль в руке Саншо, тут же заткнулся.

Хлопнула украшенная резными виньетками и позолотой дверца, из кареты выскочил расфуфыренный дворянин, одетый в небесно-голубые цвета и увитый ленточками со шнурами словно баран.

— Какого черта, ублюдок?!! — заорал он на кучера, но тот с перепуганной рожей показал кнутом на меня.

Кавалер обернулся и ехидно процедил:

— С каких это пор простолюдины носят шпагу? Слезь с лошади дуралей, когда разговариваешь с благородным господином...

Это было прямое оскорбление. Не ответить — значит потерять честь навсегда. Из Парижа можно стразу уезжать — здесь все заплюют, даже чернь.

«Как же все достало...» — уныло подумал я, отпустил себе настоящего де Бриенна и пошевелил поводьями.

Вышколенный жеребец легонько толкнул дворянина грудью, тот попятился, поскользнулся и сел задницей в размазанную по брусчатке грязь.

Я неспешно спрыгнул, шагнул к кавалеру и спокойно процедил:

— Я шевалье де Бриенн. Мои предки были коннетаблями Франции, когда ваши еще пасли свиней. И я вас сейчас убью. Выпотрошу словно свинью на бойне. Вы не успеете даже попросить о заступничестве Деву Марию.

Если бы я хотел, он бы уже булькал кровью. Но убивать мне не хотелось.

В глазах дворянина плеснулись злость и страх, активно работая ногами, он отполз задом от меня, вскочил и выхватил шпагу — коротенькую, придворную, а не боевую. Его лицо сильно исказилось, голос начал заикаться.

— Вы... вы... как вы смеете...

— Еще как смею... — я тоже достал бретту, все еще очень надеясь, что убивать не придется.

Неожиданно раздался резкий окрик.

— Гастон, мы спешим. Все потом...

Из окошка кареты выглядывало слегка прикрытое вуалеткой хорошенькое женское личико с кокетливой мушкой на подбородке. Из-под изящной шляпки спадал каштановый завитый локон. Выглядела она просто шикарно и соблазнительно, но в глазах этого милого создания пылала совершенно неженская холодная ярость.

Меня словно ядовитая змея ужалила. Сердце кольнуло тревожное предчувствие.

— Как прикажете... — кавалер мгновенно сник и скрылся в карете, бросив напоследок:

— Мы с вами еще встретимся, будь я проклят.

Я вежливо обмахнулся шляпой и невозмутимо ответил:

— В любое удобное для вас время, мессир...

Саншо глянул вслед уезжавшей карете и тихо сказал:

— Боюсь, ваша милость, это только начало. Мы с вами опять вляпались в дерьмо. Хорошо, что вы его не убили. У этой благородной сучки из глаз сочится яд. Даже просто смотря на нее можно отравиться.

Я пожал плечами и запрыгнул в седло.

— Все как всегда, мой друг. Все, как, всегда.

Дальше мы без приключений перебрались через мост «Двойного денье» на остров Сите, откуда уже было видно величественную громаду Собора Парижской Богоматери.

Но тут пришлось притормозить, масса народа шла с утренней мессы. Так что к собору мы добрались уже ближе к полдню.

Я сориентировался, расспросил прохожего монашка, оставил Саншо с лошадьми и пешком перешел к порталу «Святой Анны».

После душного и смрадного Парижа, гулять здесь было просто наслаждением. От древних стен несло прохладой, щебетали птички, пахло розами, ладаном и почему-то свежим хлебом.

Думал, что ничего не получится, но мне сегодня, наконец, повезло.

— Вы к кому, ваша милость? — вежливо задал вопрос дюжий привратник в сутане, стоявший возле боковой дверцы в портал.

Я сдержанно поклонился в ответ:

— Я ищу отца Жозефа. У меня к нему письмо от отца Доминика Боканегро из Мадрида.

— Подождите здесь, мессир, — монах мазнул по мне внимательны взглядом и скрылся за дверью.

Я отошел от двери и присел на каменную скамейку у аккуратной постриженной живой изгороди.

Неожиданно, сквозь заросли донесся торопливый женский шепот:

— Я не могу, вы не понимаете, это очень опасно. Вся корреспонденция королевы тщательно просматривается. Если меня поймают с письмом — сразу посадят в Бастилию и будут пытать, а госпожу снова ждет немилость.

— Но в письме нет ничего предрассудительного, только весточка с родины, — уговаривал ее густой мужской голос. — И я вас очень хорошо отблагодарю. Смотрите, вот оно, совсем маленькое, Вы его можете спрятать в корсаж. А это золото. Половину я отдам сразу. Поверьте, вы станете богаты...

— Нет, королеве настрого запрещено общаться с родными, отстаньте от меня, я вас прошу. Я уже жалею, что согласилась на встречу...

Из-за поворота выбежала молоденькая девушка, одетая как состоятельная горожанка и убежала по аллее.

— Черт, трусливая сучка, но ничего... — пробормотал голос, а потом появился и его хозяин — кавалер в темно-бордовом колете, отороченном розовыми кружевами. Длинный, голенастый, сутулый и худой. Из-под его шляпы на воротник спадали плохо завитые черные, сальные волосы.

Он сразу наткнулся на меня взглядом, узкие, бледные губы исказились в злой гримасе.

— Вы меня слышали? — прошипел он, а потом, неожиданно, очень быстро выхватил шпагу и распластался в резком выпаде.

Этот, в отличие от несчастного де Ганделю, оказался настоящим мастером клинка. Если бы я хотел кого-то быстро и бесшумно убить — ударил бы точно так же. Все было сделано мастерски — стремительно и точно, если бы он попал — я бы умер в течении нескольких секунд. Вокруг никого, свидетелей нет, ищи убийцу до посинения.

Но спасла скользкая брусчатка — кавалер слегка проскользнулся и промазал — клинок лишь царапнул мне воротник.

Второго шанса я ему уже не дал — придержал в захвате, выхватил наваху и, в движении раскрывая ее, несколько раз быстро ударил его в печень.

Неизвестный рухнул, несколько раз дернул ногой и затих, по мостовой быстро расплывалась лужа крови.

— Да уж, денек определенно не задался... — я быстро оглянулся, затем вытер заляпанный кровью клинок и перчатку об одежду дворянина. Потом вытащил из его колета маленькое, запечатанное восковой печатью письмо, забрал из кошеля тяжелый мешочек с монетой, а труп оттащил в кусты.

Зачем я это сделал? Сам не знаю, словно кто-то под руку толкнул. Интуиция, мать ее.

А потом сразу поспешил к двери.

Только подошел, как появился привратник.

— Прошу за мной, мессир...

Мы прошли по узкому сводчатому коридору к тяжелой, потемневшей от времени дубовой двери.

Привратник стукнул по двери два раза костяшками пальцев и отошел в сторону.

В маленькой, скудно обставленной, освещенной только одной свечой келье сидел за столом невысокий щуплый мужчина и что-то писал на листе бумаги. Его грубая ряса серого цвета была подпоясана простой веревкой, а ноги босы.

Увидев меня, он встал; тихо брякнули вериги[12] под рясой, на изможденном аскетичном лице мимолетно скользнула боль.

В келье прошелестел тихий безжизненный голос:

— Что тебя привело ко мне, сын мой?

Глава 4

Наваррец

— Франсуа, ну, проснись же! Франсуа, милый!..

Что за дьявол? Ласковый женский голос прорвался сквозь завесу сновидений, заставляя меня вынырнуть в суровую реальность. Сон все никак не хотел уходить, я еще витал где-то там, в небесных сферах, но между тем непреклонно просыпался.

Я почувствовал, как чьи-то тонкие и нежные пальчики легко пробежались по моей груди и спустились ниже, потом еще ниже… Так, может, все же пора окончательно пробудиться? Тем более, я не чувствовал на себе одежды, только легкую простыню поверх тела. Кажется, все заходит слишком уж далеко…

Только я собрался открыть глаза и взглянуть на мир вокруг, как случилось самое интересное — все во мне возбудилось и напряглось, и мне внезапно стало уже не до того, чтобы решать, сон это или явь. Если даже сон, пусть он закончится самым благоприятным образом…

— Ах, Франсуа…

Я несколько раз глубоко выдохнул, стараясь успокоить дыхание, и только после этого все же открыл глаза.

Надо мной нависало весьма премилое юное создание. Овальное личико, обрамленное легкими кудряшками, чувственные губы, которым только что нашлось весьма достойное занятие, большие карие глаза, ну а ниже… ниже все было очень даже неплохо.

Девица навалилась на меня тяжелой грудью, так и просящейся в ладони, и с любопытством вглядывалась в мое лицо.

— Кати? — всплыло в памяти имя.

— Я — Лали! — слегка обиделась красавица.

— Допустим.

Мои руки действовали собственной волей, обхватив красавицу за тонкую талию и легко повернув ее в иную, более подходящую для дальнейших действий позицию. Она лишь тихонько вскрикнула и закатила глаза, всем своим податливым телом показывая смирение и покорность.

Следующие полчаса прошли самым, что ни на есть приятнейшим образом, и, клянусь, за все это время в моей голове не мелькнуло ни одной сторонней мысли, я просто ловил хрен знает как образовавшийся момент. Но кто я такой, чтобы игнорировать подарки судьбы?..

Жаль, что все плохое и хорошее (и это самое обидное) рано или поздно кончается. Вот и моя таинственная нимфа, насытившись, наконец, происходящим, ловко выскользнула из-под меня, одним движением натянула валявшееся подле кровати платье, игриво улыбнулась мне на прощание, и скрылась с глаз.

Весело день начинается!

Я встал с постели, полностью обнаженный, и тут же уткнулся взглядом в высокое зеркало, стоявшее прямо напротив кровати. Оно было совсем не похоже на привычные мне зеркала и скорее напоминало отполированный до блеска лист металла, и отражение в нем было весьма смутным, ты скорее угадывал черты, чем видел их… И все же кое-что разглядеть я сумел, вот только зеркало показало мне вовсе не того человека, которого я привык видеть последние… хм… тридцать или сорок лет.

Только теперь я окончательно и бесповоротно осознал, что я попал в чужое тело, пусть и весьма достойное, но чужое.

Из отражения на меня смотрел совсем еще молодой, по моему разумению, парень, наверное, двадцати — двадцати трех лет на вид, среднего роста — ниже, чем я привык, черноволосый и остроглазый, чуть более жилистый, чем я себя ощущал прежде. Грудь пересекал косой шрам, на шее так же белел небольшой шрам, а более дефектов я не приметил. На лице усы и легкая щетина, руки-ноги на месте, пальцы тоже, мужское, хм, достоинство, пусть и не вызывало удивления, но и перед женским полом краснеть бы не пришлось, что несколько минут назад доказала Кати-Лали. Парень в отражении был вполне себе видный и в меру симпатичный, разве что мрачноватое выражение лица чуть портило общую картину.