Криминальный попаданец

Письмо комендантшу если не успокоило, то утихомирило. А то отыгралась бы на моей ночной мессионерше! Содрала с меня за ночлег 75 копеек, выписала квитанцию. И все, пошел я на электричку. Вечером шел поезд через Вязьму, так что надеялся успеть. А еще по Москве хотел побродить.

Вышел, естественно, на Ленинградском вокзале и пошел бездумно, просто по улицам от трех вокзалов, от Каланчевской площади. И неожиданно остановился возле какой-то стройки, которая оказалась вовсе и не стройкой. И тут подсознание, которое вчера управляло мной, как мошенником, включило режим журналиста. Не зря мне снились и уголовные, и газетные сны…

Но даже, если б не подсознание, я все равно бы застыл на месте, узнав что строители передвигают пятиэтажный дом. Вот так просто, с жильцами в квартирах, не отключая газ, воду и электричество!

Я представился корреспондентом районной газеты из города Вязьма и действительно взял поразительное интервью у одного из инженеров. Заголовком сделал строчку из стихов о путешествующих домах Агнии Барто, отрывки из которых, как ни странно, мгновенно всплыли в сознании.

Если нам мешает дом

— Здравствуйте, я корреспондент газеты из Вязьмы. Хотел бы узнать, кто тут главный?

— Я — главный, инженер министерства Путей сообщения, и работник Н.Ж.Д. Эмануил Маркович Гендель, с 1935 года занимаюсь этими проектами[13].

— Уточните, что за проекты?

— Проекты по передвижке домов. Если градостроительная концепция изменилась, у архитекторов остается два варианта. Самый простой — снести все то, что мешает. Но это непрактично. Поэтому был найден более изысканный способ: передвигать старые здания в новые места. Пусть даже они весят тысячи тонн. Благодаря инженерным находкам удалось расширить центральные московские улицы и сохранить исторические здания.

— А что вы сейчас двигаете?

— Старинный Дом Сытина, здание 1904 года, где до революции размещалась редакция газеты «Русское слово». Мы его срезали с фундамента на Пушкинской площади и мы перемещаем на угол улицы Горького и Настасьинского переулка. Вскоре вид на новое здание редакции газеты «Известия» ничего не будет закрывать[14].

— Простите, не верится что огромный дом можно передвинуть! Он же рассыплется, разломается?

— Кому-то это до сих пор кажется фантастикой. Тем более если учесть, что такие перемещения происходили без отключения коммуникаций и выселения людей.

— А что, такое возможно?

— Похожая история случилась при строительстве Большого Каменного моста. На его пути стоял совсем еще новый пятиэтажный жилой дом, включавший четыре подъезда. Никто не хотел его сносить. Но прежде чем перевозить здание, его требовалось поднять почти на 2 м. И это при том, что вес постройки составлял внушительные 7,5 тыс. тонны. Более того, при «переезде» люди продолжали вести привычную жизнь.

— Ну, это за гранью разума. Жители наверняка почувствуют, что с их домом что-то делают.

— Вот тут вы не правы, товарищ корреспондент. Советские инженеры перемещают объекты настолько плавно, что жильцы не всегда сразу это замечают. Так произошло с бывшим Саввинским подворьем, которое теперь находится по адресу Тверская, 6/1. О новом месте жительства люди узнали только наутро, когда проснулись. Им намеренно не озвучивали точные сроки проведения операции, поэтому в назначенный день все были в квартирах и ни о чем не догадывались. Пока жильцы спали — метростроевцы трудились в поте лица. Это сооружение оказалось самым тяжелым из всех, что перевозили ранее: оно весило 23 тыс. тонн. Результат впечатлил всех. Моя бригада провернула все так ловко, что в одной из квартир уцелела башня из кубиков, которую накануне вечером сложила шестилетняя девочка.

— Примите мое восхищение, вяземцам будет интересно узнать, как в столице двигают дома.

— Спасибо! Если вам там в Вязьме потребуется передвинуть дом, то обращайтесь.

Мы распрощались и репортаж я завершаю отрывком из стихотворения Агнии Барто:

Возвратился я из Крыма, Мне домой необходимо! Где высокий серый дом? У меня там мама в нём! Постовой ответил Сёме: — Вы мешали на пути, Вас решили в вашем доме В переулок отвезти. Поищите за углом! — И найдёте этот дом.

Я пошел дальше, испытывая странные чувства. Ну отчасти, было радостно что есть подход к вяземским газетчикам. Не сомневался, что кроме мошенничества умею и могу работать репортером. А странным чувство было потому, что мне не хотелось быть аферистом. Как-то стыдно было выманивать деньги у глупых торгашей, когда рядом советские люди Двигали Дома! А эти торгаши при все их богатстве виделись жалкими существами, нищими и убогими на горе из бумажных и рваных рублей и трешек, не видящих идущую вокруг жизнь. Где-то двигали дома, строили плотины, запускали в космос ракеты, а они все копошились в этих пустых бумажках, в желании купить машину или норковую шубу.

Такие мысли были для меня внове и я решил зайти в ресторан и все обдумать за хорошим столом с выпивкой.

Глава 11

Я    земной шар                чуть не весь                                    обошёл, — И жизнь               хороша,                         и жить                                    хорошо. А в нашей буче,                 боевой, кипучей, —                                        и того лучше. Вьётся            улица-змея. Дома        вдоль змеи. Улица —                моя. Дома —              мои. Окна        разинув,                 стоят магазины. В окнах          продукты:                          вина… В.В. Маяковский. Поэма «Хорошо!»

Выбор ресторанов, как я предполагал, в Москве в это время не мог быть большим. Я сразу поймал сам себя на этой мысли: «в это время». А я сам из какого времени? Время — лишь внешняя вариация вечности. Время стоит, оно все — и настоящее, и прошедшее — в современности. Время в моем осознании превращается в «становящийся образ вечности», которая в свой черед вмещает в себя весь смысл истории и выступает в виде головной боли.

Я оборвал чрезмерно сложную философскую мысль и посмотрел на табличку: Неглинная и на плотную толпу у входа в узбекский ресторан.

Пришлось обратиться к темно стороне своего сознания и из-за спины страждущих помахать в поднятой руке червонцем.

А в ответ — тишина.

Сменил купюру на четвертак.

И, будто по волшебству, массивные двери открылись, вышел швейцар и, обратив за спины очереди строгий взгляд, молвил:

— Кто тут по записи, пройдите.

И я прошел под обжигающими взглядами завистников!

Ну что тут рассказывать, узбеки всегда вкусно готовили. Опорожнив глубокую пиалу с насыщенным бульоном, кусками мяса и длинными плетями дунганской лапши, я испытал такое ощущение полноты бытия, о котором доселе читал только в библии (Я читал Библию?). И всего за 47 копеек! Потом принесли ароматнейший, весь в аппетитных поджаристых корочках и исключительно сочный внутри шашлычок. Причем, полноценной порцией на двух шампурах, да еще и с щедрым предложением зелени и теплой лепешки. А зубы у меня все на месте и все здоровые…

И опять меня пронзило ощущение мерзкой, беззубой старости где-то за пределами СССР. В одинокой, хоть и приличной квартире на берегу какого-то моря.

Я потряс головой и отхлебнул армянского коньяка из большого бокала. Резковат, но приятный, ароматный. «Двин», который специально сделали для полярников. А началось все с экспедиции полярников в 1937 году. Путешественников снаряжали всем Союзом, Армянская ССР в числе прочих снарядила исследователей севера коньяком в 50 градусов крепости. Вот помню же такие детали! Откуда, если родился где-то в этом времени?

Пятьдесят, не сорок, так что захмелел слегка. Швейцар на выходе спросил:

— Такси вызвать?

Но я решил пройтись. Не так уж далеко отсюда до Белорусского вокзала.

Приехал под утро. Хотел сразу навестить собаку, но вспомнил что проводником не буду, решил не травить душу, привязываясь и привязывая животное. Будут еще в моей жизни собаки! Так что и пошел прямо в редакцию, где нового потенциального рабкора встретили приветливо.

Узнал, что издается газета с 1932 года. Менялись названия: «Ленинец», «Правдист», «Ленинский путь», отражая, таким образом, идеологическую суть жизни страны и района.

Мою заметку приняли с удовольствием. Но пообещали привести её в надлежащий вид. Чем-то им не понравилась форма: «интервью», сочли зарубежной. Переделают в репортаж, добавят цитат, идеологии. Вполне подвал на первой полосе заполнят. 200 строк надо не меньше.

Я и не ожидал, что партийцы, составляющие редакцию этой газетенки, восхитятся моим стилем и формой подачи. Просматривая советские газеты в поисках своей личности, я убедился в их непроходимом канцеляризме. Только «Известия» и «Комсомолка» радовали свободой зарисовок и очерков. Но первая полоса и в них делалась по идеологическому шаблону. Мне просто надо было «засветится» на страницах партийной газеты.

Поэтому я сухо спросил:

— А гонорар как получить?

— Мы думали, что вы просто по зову души к нам пришли, — сказал заведующий отделом писем, полный мужичок в пиджаке мышиного цвета и вязанном галстуке. — У нас многие бесплатно печатаются.

— Я — не многие! Давайте обратно интервью, я его в областную газету отправлю. В «Рабочий путь». Там, надеюсь, переделывать не будут. Вы вообще про авторское право читали?

На скандал, так как я не сдерживал голоса, пришли ответственный секретарь и машинистка. Последняя — за текстом, который следует набирать в первую очередь.

— Да вот, Люся, — раздраженно сказал зав, — автор капризничает, править не позволяет. Вообразил себя журналистом!

Я совершенно забыл, что заметка нужна была не ради трешки гонорара, а для установления прочных связей с руководством Вязьмы. К человеку, пусть и без памяти, который сотрудничает с милицией и печатается в газете, относятся более уважительно. А я пытался отсидеться, повспоминать, очухаться, наконец.

Как-то не учел, что правит тут единолично и настойчиво коммунистическая партия во главе с туповатым, но решительным кукурузником Хрущевым. И я когда-то проклинал это правления, боролся с ним, ненавидел.

Я вырвал из рук зава свою рукописную заметку и хлопнул дверью. Как-то унизительно показалось мне приспосабливаться к этим замшелым правилам, слушаться людей, которые в подметке мне не годятся по интеллекту.

И я пошел в общагу, но через рюмочную, где выпил целый стакан, запив кружкой пива.

Жизнь уже не казалась мрачной, поэтому завалился на кровать в полудреме.

…Его со Светой как раз выгнали из газеты. Газета была — блеск! А больше всего — ее редакторша. Бывши продавцом сельмага, она, тем не менее, по чьему-то желанию унаследовала эту должность после смерти мужа — редактора. Звали редакторшу тетей Катей. Новая должность не спасла ее от фамильярности сначала бабок-покупательниц, а затем и литсотрудников. Тетя Катя — и все!

Должность ответственного секретаря газеты занимала ее племянница, еще полгода назад бывшая выпускницей местной десятилетки. Сельхозотделом заведовал спившийся учитель математики — личность толстая, флегматичная, глубоко и широко ориентирующаяся в алкогольном производстве и с таким же размахом поставлявшая сельскохозяйственную информацию на газетные полосы.

Под Новый год он со Светкой вместе дежурили по номеру. Доблестный зав. сельхозотделом зачем-то явился в редакцию во втором часу ночи с недопитой бутылкой в руках, а затем быстро уснул под столом. Это было весьма кстати: в редакции было очень холодно, и я, перепечатывавший стихи на машинке, согревал свои ступни, пристроив их к толстой заднице Их Сельхозмогущества. Светка сделала мне по этому поводу серьезное замечание, но я от него отмахнулся.

Мы жили в щелястой избе, которую вначале топили забором, а затем самим дровяным сараем. Для сбережения тепла в избе заклеивали щели рукописными плакатами. Например, «На отеческую заботу родной Коммунистической партии о советском человеке ответим ударным трудом!» Или: «Клопа танком не раздавишь!», «Черви орлов не боятся, черви боятся кур».

В идеологическом отделе райкома КПСС по поводу этих плакатов шли горячие дебаты, предлагались даже варианты воспитательного воздействия на «много о себе понимающих» журналистов.

Питались молодожены картошкой и бараниной. Поскольку все хозяйства района были овцеводческими, то баранину мы со Светкой запасали целыми тушами, рассчитываясь за них по внутриколхозным ценам. Одной туши нам хватало на четыре варки, а одной варки — на полтора дня.

Я начинал свою творческую деятельность литературным работником сельхозотдела, но быстро сбежал оттуда из-за чрезмерных профессиональных амбиций своего зава (правил, сука, все мои заметки), и меня провели по штату фотокором. Светка же так и продолжала занимать должность заведующей отделом писем трудящихся. По дому у нее хлопот было тоже немного: раз в три дня сварить баранину с картошкой и три раза в день накормить милейшего щенка Антея — отпрыска отарных овчарок. Мы прожили втроем и проработали вдвоем относительно спокойно только зиму и лето.

Не полуостров — Полустанок, Где остановка — Ноль минут…

У меня в ту пору прекрасно шли стихи, музой которых была, конечно же, Светка. Она на долгие часы уходила в тайгу, окружавшую поселок, возвращаясь с прогулок возбужденной и румяной, буквально тащила меня за собой, чтобы повторить вылазку вдвоем, но я упрямился. Однажды она встретила в тайге белую ворону, и восторгов по этому поводу было не счесть. Однако, как она меня ни уговаривала, смотреть белую ворону я не пошел, а написал стихи про синюю птицу.

Там, где кедры запудрены густо, (В этот лес только я не ходил), Где истошно трещат трясогузки, Кто-то синюю птицу ловил…

Кончались стихи тем, что удалой охотник подстрелил синюю птицу, забыв, «что хотел причаститься, что молится о счастье хотел, что молиться хотел и виниться…»

С криком: «Света!» я и вышел из дремоту, вскинулся, всматривался в полумрак. И осознал, что кто-то стучит в дверь моей комнаты. Давно стучит.

Встал, открыл.

Оказался тот самый шпаненок. В сапогах (как ноги не отморозил) и с претензиями.

— Я спросил смоленского смотрящего, он на слышал про таких воров в законе!

— Горло пересохло поэтому я сперва выпил воды из граненного графина, налив её в граненный же стакан. Потом спросил:

— Про каких?

— Чего про каких?

— Про каких воров он не слышал? И кто он такой — этот смотрящий?

— Как кто — Гоша Ростовский.

— Если он Ростовский, то почему в Смоленске?

— Вы меня опять путаете…

— Слушай, пацан, сбегай ты лучше за бутылкой. Без неё не разберемся тут со смоленскими и ростовскими. Только «Московскую» не бери, возьми «Столичную» за три рубля и колбасы ливерной. Вот пятерка, сырок еще возьми пару. Я уже знал главные цены холостяков этого времени: «Столичная» — 3-07, «Московская» — 2-87, колбаса ливерная — 46 копеек, сырок «Дружба» — 14 копеек. И цены нашей поселковой столовой, которая вечерами работает как Кафе, тоже изучил. Молодость и хорошее здоровье делают чудеса: сижу за грязным столиком, ем порцию пельменей за 36 копеек (неизвестного состава) со сметаной. К этому имею даже чашку «бульона» из кастрюли, где они варились и ощущаю полное удовлетворение.

Но пока я раздумывал над ценами и желанием побриться — не бриться на ночь, шпаненок уже вернулся. Так что вопрос отпал, да и не очень-то хотелось выполнять ритуал: помазок, пена для бритья, станок с одноразовой бритвой «Нева», тройной одеколон и, обязательно, кусочки газеты — заклеивать порезы. Кто-то брился опасной бритвой, правя её на специальном ремне, но я так и не научился.

Парень разлил водку по полстакана, разломил сырок, нарезал колбасу. Бахнули, подышали, закусили. Столичная — водка приятная.

— Скажи, — начал я, — твой смотрящий меня видел?

— Нет, откуда.

— Так почему он решил, что меня не знает?

— Ну ты же Непомнящих Владимир?

— Эту фамилию мне в ментовке дали, потому что я ни хера не помню.

— А-а-а! И погоняло свое не помнишь?

Я задумался. Если в моем прошлом были уголовные моменты, то наверняка и кличка была. И что-то такое вырисовывается. То ли Маэстро, то ли Профессор. Профессор пойдет, нейтральная кликуха.

— Помню, вот сейчас вспомнил. Профессор. А ты давай, хиляй отсюда, водку можешь забрать. Я спать хочу, только из Москвы приехал, устал.

Выпроводив парня излишне поспешно задумался. Какие-то смутные образы витали в памяти в связи с погонялом Профессор. Вот досплю, может и приснится что?

Глава 12

Заключенные стихи не часто пишут, Заключенные навзрыд поют стихами. Учащенно звезды ночью дышат Над моими скомканными снами. Владимир Круковер, тюремные стихи

И приснилась мне камера (неизвестно где и неизвестно когда) полная зеков, кроме двухъярусных нар лежали даже на цементном полу матрасы. Это была камера, для свезенных сюда туберкулезных. И их лечили: вызывали по одному на уколы, давали вместе с едой таблетки. И еда была больничная: к баланде и каше добавляли кусочек сливочного масла, утром давали стакан молока.

В камере все курили. Кто имеет отоварку в тюремном магазине — те курили сигареты прима или памир, не имеющие денег — махорку и бычки. Они собирали бычки от сигарет в пепельнице — банки из под бычков в томате и крошили их, сушили на здоровенной батарее рядом с толчком и крутили цигарки.

Я и сам был тубиком, доставленным сюда с зоны. Но лежал на вип-месте, над смотрящим. Наши кровати даже были отделены простыней от остальных восьми сдвоенных и спинками примыкали к окну. Но света от этого не прибавлялось, так как окно было не только забрано решеткой, но и прикрыто «зонтом», металлическим щитом, не позволяющим передавать в камеру вещи по веревочным «проводам» — кидать коня на жаргоне. Поэтому вещи передавали через надзирателей, а в соседние камеры — через туалетные трубы.

Меня как раз вызвали на вечерний укол. Вертухай открыл кормушку (откидную дверцу в тюремной двери) и крикнул:

— Профессор, к лепиле (врачу).

И такая тоска меня охватила, ведь ждал, надеялся узнать свое настоящее имя, фамилию. Такая тоска, что сразу проснулся. И свои собственные, вспомненные стихи записал:

Заключенные стихи не часто пишут, Заключенные навзрыд поют стихами. Учащенно звезды ночью дышат Над моими скомканными снами. Спит планета в горестной оправе, Спутники — слезинки среди ночи. Заключенный в собственной державе Безутешно сны свои полощет. Вдоль забора ходят часовые, Автомат отсвечивает грозно, Лают глухо псы сторожевые, И все реже всхлипывают звезды. Утро наступает, как проклятье, Зона изувечена туманом. И разборчивых стихов заклятья Как обычно кажутся обманом.

Ну а потом пошел на работу — в милицию. Только стакан воды выпил и пошел.

Горбатов был уже на месте, покормил собаку и пытался дрессировать. Сделал замечание, погладил Джулю и отпустил в вольер.

— После еды отдых молодым собакам нужен, как и детям. Вот, например, охотничьих собак если покормить перед охотой, то они пищу отрыгивают, чтоб не мешала. Или отключают процесс переваривания, еда лежит в организме мертвым комом. Вот отдохнет часик и начнем. Выборка вещи по запаху человека, выборка человека по запаху вещи, движение по свежему следу, движение по старому (спустя несколько часов) следу, задержание и обездвиживание. Дресс-халат сшили? Нет, ну тогда задержание отрабатывать не будем.

Но день нынешний, после угрожающего визита шпаны, не ожидался томным. Сперва вызвал капитан Свиридов, поинтересовался скандалом, который я якобы устроил в редакции. Вон как оскорбленные графоманы дело повернули!

Я вкратце объяснил ситуацию и успокоительно сказал:

— Вот в областной газете материал напечатают, всем злопыхателям нос утрем. С человеком, которого печатают в области, районщики связываться побоятся.

— Так уверен? Видать что-то вспоминаешь по этому — журналистскому делу. То-то я гляжу, речь у тебя грамотная, интеллигентная. А о чем статья-то?

— Про передвижению пятиэтажных домов. Так переносят на другое место, что жильцы спят спокойно.

— Где-то я читал, — сказал капитан, — что в 1455 году некто Аристотель Фиораванти переместил двадцатичетырехметровую колокольню делла Маджоне при церкви Санта Мария Маджорегuen в Болонье. Говорят, древние египтяне тоже это умели. А еще на острове Пасхи статуи голые туземцы не только высекали, но и перемещали. Статуи 90 тонн, при росте в 15 метров!

— Ого! — сказал я. — Удивили, товарищ капитан. Так что — мне начинать бояться этих коммуняг.