Балтийские патриоты

Константин Буланов

Вымпел мертвых

Книга 4

Балтийские патриоты

Пролог

Наблюдая за быстро погружающейся в воду старой шхуной, Иван Иванович в очередной раз вынужден был взять на заметку, что его знания не только далеко не всеобъемлющи, но, зачастую, даже самообманчивы что ли. Слишком многое в его родные времена замалчивалось или перевиралось в угоду сиюминутному моменту. Либо оставалось достоянием специалистов узкого профиля. Так, прекрасно помня, что современный ему акваланг был создан во времена Второй Мировой Войны, он даже не помышлял о начале изысканий в этом направлении, довольствуясь тем, что имелось на флотах всего мира. И лишь в преддверии закладки на стапели Невского завода первой боевой подводной лодки, отдал команду собрать все имеющиеся сведения по подводному делу.

Легшая на его стол спустя всего три месяца пухлая папка наглядно продемонстрировала, насколько ущербны оказались его познания в данном вопросе. Да, Жак-Ив Кусто вместе со своим компаньоном разработали акваланг именно в том виде, что был известен в его время. Но, как оказалось, начинали они свои изыскания отнюдь не на пустом месте. Вообще, первые патенты на полноценные акваланги, позволявшие водолазам не зависеть от подачи воздуха с поверхности, были получены несколькими изобретателями еще в 70-х и 80-х годах XIX века. Более того, помимо самого оборудования, для разных рабочих глубин уже были подобраны оптимальные дыхательные смеси, а также, что было куда интереснее для будущих диверсантов, неплохо отработана технология дыхательных аппаратов замкнутого цикла, позволявших избавиться от такого демаскирующего фактора, как воздушные пузыри. И все это активно применялось десятилетиями! Но, применялось не флотом. Как бы это ни было удивительно.

Пожарные команды да горные спасатели на шахтах являлись едва ли не единственными, кто с удовольствием принял на вооружение столь необходимые в их нелегком деле средства. Собственно, для них они и разрабатывались, изначально представляя собой прародителей противогазов. И то, что эти самые полноценные противогазы тоже уже существуют, как и изолирующие дыхательные аппараты, способные, благодаря химическим реакциям, поглощать углекислый газ, оказалось невероятно приятным открытием.

Немало работ велось в данном направлении и отечественными специалистами, как гражданскими, так и офицерами флота. Вшивцев, Александровский, Мамота, Лодыгин, Хотинский — ни об одном из этих людей барон Иванов никогда не слышал. Впрочем, справедливости ради, стоило отметить, что указанные в подборке фамилии европейских изобретателей ему тоже не были знакомы. Но при этом, как минимум в Англии, уже сейчас можно было заказать полноценный акваланг. Неказистый, требующий постоянной ручной регулировки подачи воздуха, с замкнутым циклом дыхания и не рассчитанный на длительные погружения, тем не менее, он существовал.

К этому времени, что Хотинский, что Лодыгин, работали и проживали за границей, потому к делу создания полноценных аквалангов оказались привлечены инженеры кораблестроители занимавшиеся созданием подводной лодки. Именно в их руки были переданы десять ребризеров закупленных у Siebe Gorman Co, на основе которых вскорости создали первые ИДА[1] для будущих экипажей подводных лодок. То, что аварий с подводными лодками не представлялось возможным избежать, было очевидным фактом. Все же они являлись новым и весьма капризным изделием с целым букетом детских болезней, а потому заранее позаботиться об их будущих экипажах виделось более чем необходимым. А пока подводный боевой корабль еще находился на стапели, его будущий экипаж занимался активной подготовкой на созданных специально для них тренажерах, имитирующих затапливаемую подводную лодку, из которой им и приходилось выбираться.

Полноценный же акваланг появился на свет лишь ко времени окончания боев в Китае, да еще год ушел на его доработку и накопление опыта эксплуатации. Не были забыты и декомпрессионные камеры — все же про кессонную болезнь знали уже давно, а жалкие познания пришельца из будущего помогли отечественным военным медикам изрядно продвинуться в деле познания ее природы и возможности борьбы с ней. Однако, с проектом подводных боевых пловцов, способных своим ходом доставить мины на базы потенциального противника, пока выходило не очень. Даже с применением лучших из ныне существующих аккумуляторных батарей, не удавалось создать достаточно компактный подводный буксировщик, способный унести на себе, как водолаза, так и подрывной заряд достаточной мощности. Все инженерные расчеты показывали, что подобный аппарат водоизмещением в 8–9 тонн мог быть, либо тихоходным, не превосходящим по скорости пешехода, но при этом обладая дальностью хода хотя бы в два десятка миль, либо вдвое более быстрым, но при этом покрывая путь почти втрое меньший. И если в первом случае теоретически даже удавалось бы решить проблему с запасом воздуха для аквалангистов, то вот с системой обогрева решить что-либо не получалось. А за семь часов нахождения под водой люди рисковали погибнуть от переохлаждения. Все же действовать им было необходимо не на Карибах, а в куда более прохладных водах. Потому, оставив данную идею до лучших времен, те единицы избранных, которым первым в мире предстояло стать действительно обученными подводными диверсантами, продолжили осваивать тот донельзя гражданский аппарат, что идеально подходил именно для их работы.

Еще в детстве ознакомившись с величайшим произведением французского писателя Жюля Верна — «Двадцать тысяч лье под водой», сын владельца небольшого сталелитейного заводика загорелся идеей создания подводного корабля, что позволил бы людям находиться под водой столь же долго и комфортно, как и экипажу «Наутилуса». Правда, спустя годы, идея уже не мальчика, но молодого человека, не нашла должного понимания, ни у родителя, ни у возможных инвесторов, к которым в 1892 году обратился Саймон Лэйк с предложением выступить спонсорами постройки его первой подводной лодки. Все же 75 тысяч долларов САСШ являлись действительно огромной суммой, чтобы вкладывать их в столь рисковое мероприятие. Однако сам Лэйк даже и не думал отступать от своей идеи. Без малого два года ушло у него на постройку своими собственными руками первого подводного судна. Правда, назвать крохотную деревянную коробчонку на мускульной тяги и колесном подводном ходе настоящей подводной лодкой, не поворачивался язык. Уж больно дремучей древностью веяло от нее при первом же взгляде. Все же подобный аппарат мог смотреться относительно современно где-нибудь в веке 16-ом, но никак не в конце 19-го. Но этот неказистый образец, обладавший уникальной возможность — выпускать из своего чрева водолаза прямо под водой и впоследствии обеспечивать его работу на морском дне, не только смог продемонстрировать положительные результаты, он дал Саймону самую настоящую путевку в будущее, так как привлек к себе внимание газетчиков, и те растрезвонили о молодом изобретателе на все САСШ, дав превосходную бесплатную рекламу.

В результате уже в 1895 году в САСШ появилась еще одна небольшая компания — «Саймон Лэйк Сабмарин», чьей задачей стала постройка подводного судна для отыскания морских кладов. И если с кладами экипажу и владельцам вошедшего в строй в 1897 году «Аргонавта I» не повезло, то достаточное для окупаемости всего проекта количества денег они смогли заработать на спасении грузов с ушедших на дно пароходов и ремонте подводных частей судов. Но даже все эти успехи так и не позволили проторить путь в святая из святых — военно-морской флот САСШ. Его представители, с началом Испано-Американской войны хоть и соизволили оценить подводное судно Лэйка, не смогли найти для него применения в составе флота. Кубинским же повстанцам, также обратившим внимание на «Аргонавт I», изобретатель озвучил столь высокую цену, что он ней тут же позабыли. А вскоре прекратилась и война, так что всякий интерес официальных лиц САСШ к его лодке пропал вовсе. Именно в этот момент на горизонте и появился представитель едва созданной крохотной судоходной компании, что собиралась специализироваться на подъеме затонувших судов, либо разделке их на металл непосредственно на дне. И, как ни странно, денег у новой компании хватило не только для выкупа подводной лодки Лэйка, но и для ее последующей грандиозной перестройки по проекту все того же Лэйка. В результате лодка стала длиннее на 6 метров в подводной части, получила вдвое более сильные двигатели и множество сильно модернизированных систем, а также обзавелась верхним внешним корпусом с рубкой, делавшим ее весьма похожей на обычную небольшую шхуну. Она даже могла ходить под парусами, благодаря использованию обоих шноркелей в качестве мачт! Иными словами, Лэйк, сам того не подозревая, создал для пароходства «Иениш и Ко» идеальный носитель подводных диверсантов, что мог доставить на место будущей акции до шести водолазов и не менее тонны взрывоопасного груза. Правда от колес, на которых, по мнению самого изобретателя, лодка должна была передвигаться по дну, заказчик отказался в пользу системы полозьев, что позволяли бы опускаться на дно, избегая опасности повреждения нижней части корпуса о камни и рифы. Так вернувшийся в водную стихию в середине 1900 года «Аргонавт II», наряду со вновь набранным экипажем и продолжил заниматься всевозможными мирными подводными работами, позволяя наработать столь нужный опыт, пока у настоящих хозяев небольшого американского пароходства ни нашлась для них настоящая работа.

Гонка вооружений. Этот термин появился задолго до начала «Холодной Войны», зачастую затрагивая совсем уж экзотические страны. Вот кто бы из современников Ивана мог знать о продолжавшейся десятилетиями Аргентино-Чилийской военно-морской гонке вооружение? Сто, тысяча человек? Да пусть даже десять тысяч! Капля в море по сравнению с населением планеты! Не имел никакого представления о ней и сам гость из будущего, до тех пор, пока не принялся искать способы максимально возможного ослабления японского флота в преддвериях начала войны.

Как-либо насолить японским армии и флоту на территории самой Страны восходящего солнца не представлялось возможным в силу выпестованного правительством неприятия населением иностранцев. Нет, моряков, торговцев, путешественников и просто редких гостей терпели. Все же именно они являлись болтиками того механизма, что снабжал Японию современными машинами, вооружением, деньгами и знаниями. А потому дураков отказываться от контактов с «западными демонами» и возвращаться во времена изоляционизма, не было. Во всяком случае, среди тех, кто имел право принимать решения. Да и простой народ, живущий портом или торговлей, без какого-либо отвращения варился в котле международных взаимоотношений, пусть они даже были ограничены каким-нибудь небольшим кабаком, куда заваливались матросы с иностранных судов и кораблей. Ведь то же пароходство Иениша вовсю напрямую сотрудничало с сотнями жителей Японии в сфере добычи биологических морских ресурсов. Не говоря уже о тех десятках завербованных, что открывали свои заведения в России, Корее или Китае. Но никого из них нельзя было подбить на настоящее дело, вроде закладки адской машинки в арсенале флота или бомбовом погребе корабля. О чем вообще можно было говорить, если скудные данные добывались русской разведкой через служащих немецкого и французского посольств в Японии? То есть приходилось довольствоваться крошками со стола разведчиков европейских держав! Вот и оставалось откусывать те кусочки, до которых, покуда, представлялось возможным дотянуться.

Кто-нибудь со стороны мог сказать — «А зачем усложнять себе жизнь? Выкупите у итальянцев ту пару крейсеров, что прямо перед войной перехватили японцы, и все дела!». И с одной стороны был бы прав, ведь в этом случае флот получал разом два относительно современных и добротно собранных броненосных корабля, а будущий противник, соответственно, их терял. Но вот с другой… Во-первых, требовалось где-то достать дополнительные двадцать миллионов рублей необходимых, как для выкупа кораблей, так и заказа для них систем вооружений принятых в Российском Императорском Флоте. Во-вторых, все имеющиеся заводы и так не справлялись с заказами флота на орудия для новых кораблей, так что даже пришлось снимать с канонерских лодок все восьмидюймовки с заменой их на орудия меньших калибров, а сами 203-мм орудия отправлять на судостроительные заводы, где проходили перевооружение броненосные крейсера. В-третьих, изрядно обидевшиеся на Россию итальянцы сами не горели желанием идти на сотрудничество, тем более, что у заложенных кораблей все еще имелся заказчик, да и отечественный флот все еще не отошел от потерь, понесенных в водах Красного моря. А ведь еще имелись, в-четвертых, в-пятых, в-шестых! Потому в данной ситуации лучшим выходом для России было следовать правилу собаки на сене. Но поскольку официально империя не могла себе позволить идти на весьма низкие и позорящие честь шаги, столь неблагодарное и далекое от благородства дело вынужденно взвалил на свои плечи небольшой коллектив людей под началом Иениша.

Официально числящийся погибшим в Трансваале еще в 1899 году отставной лейтенант Российского Императорского Флота Стольман уже незнамо в какой раз прильнул лицом к резиновому кожуху окуляров перископа. Неизвестно, что больше сказалось на его судьбе — успехи и достижения проявленные на службе, личные качества с тягой к справедливости или просто так сошлись звезды, но едва ему стоило заикнуться среди знакомых о желании подать в отставку, чтобы убыть на войну с англичанами, что вели буры в далекой Африке, как к нему явился человек с предложением, от которого оказалось невозможно отказаться.

На что мог рассчитывать такой, как он, оставаясь на действительной службе? Ни родных, ни высоких покровителей, что могли бы поспособствовать карьерному росту, у Бориса Андреевича не имелось. А потому надеяться на должность хотя бы командира контрминоносца ему не приходилось даже в самых потаенных мечтах. Особенно в ситуации, когда, в связи с выводом из состава флота огромного количества устаревших кораблей, свои должности теряли куда более маститые офицеры. Тем не менее, сменив государственную службу на контракт с частным пароходством, корабль под свое командование он таки получил. Причем, именно миноносец. Но какой это был миноносец! Его, пожалуй, можно было назвать кораблем призраком, ибо ни в одном официальном документе подводный миноносец № 150 не числился. Те же, в коих он упоминался, находились под грифом «Совершенно секретно» и курировались лично владельцами «Иениш и Ко». Даже доставка вставшей под его командование подводной лодки с Балтики на Дальний Восток проходила с максимальным сохранением тайны. Будучи заведенной под гини «Командора Беринга» ночью под светом редких фонарей, его подводная лодка к утру обросла столь огромным нагромождением деревянных и фанерных надстроек, вдобавок обтянутых парусиной в несколько слоев, что распознать в образовавшейся «куколке» не то что подлодку, а хотя бы корабль, не представлялось возможным.

Именно в таком виде он и был доставлен к порту Находка, откуда впоследствии под гинем все того же судна-катамарана, но уже с другой, куда более «боевой», командой оказался направлен на первое не учебное задание. По сути, ему предстоял самый тяжелый за все прожитые годы экзамен, ставка в которым была даже не жизнь, а куда большее. И сдал он его, как и весь немногочисленный экипаж, на отлично. Во всяком случае, именно такой оценки удостоил его действия исполнявший обязанности минного офицера в момент торпедной атаки на английский броненосец Георгий Федорович Керн, человек, что стал олицетворением минной войны на море не только для русских моряков.

По завершении «Боксерского восстания» еще дважды они выходили на дело вместе, результатом чего стало исчезновение старого японского броненосца «Фусо». Сам по себе этот ветеран японского флота еще во времена войны с Китаем уже мало на что годился в плане боевой эффективности, и потому его потеря никак не могла повлиять на ход будущих сражений. Но в данном случае целью являлся не столько корабль, сколько будущее японского флота. Ведь он выходил в дальнее плавание, имея на борту сотни курсантов. Тех, кому всего через пару лет предстояло занять должности младших артиллерийских офицеров, младших штурманов, вахтенных начальников на кораблях Императорского Флота Японии. Тех, кому не предоставили возможности спастись охотившиеся на них русские «китобои» первыми подошедшие к месту гибели корабля. Одной этой удачной атакой люди Иениша нанесли флоту будущего противника столь серьезный урон, возместить который не представлялось возможным в ближайшие три — четыре года. А большего и не требовалось.

Естественно, исчезновение «Фусо» привело к продолжительным расследованиям, но упокоившийся на солидной глубине броненосец навсегда унес тайну своей гибели с собой, а немногочисленные спасшиеся вскоре присоединялись к своим погибшим сослуживцам, получая удар веслом по голове и мешок угля на ноги. Подобная трагедия могла бы показаться до невозможности подозрительной, если бы не частые аварии, что ежегодно случались на флотах мира, включая японский, лишившийся за то же время в результате штормов и навигационных ошибок авизо и полудюжины миноносцев. Потому, расследование, как началось, так и закончилось ничем. Разве что один раз удалось наткнуться в море на спасательный круг с броненосца, да пару деревянных обломков. Но те, среди всего прочего выловленного на месте торпедной атаки мусора, специально были перевезены на борту вставшего под американский торговый флаг «Командора Беринга» на три сотни миль от места реального упокоения корабля, после чего сброшены в воду. Не одни англичане и японцы готовились к будущей войне. Просто каждый это делал по своему — в меру своих скромных сил и возможностей, благо Тихий океан славно умел хранить свои тайны.

И вот теперь лучшим специалистам минного дела, что только имелись у Иениша под рукой, вновь предстояло нанести удар по Императорскому Флоту Японии. Правда, опосредованно. Уж откуда его нынешним командирам стало известно о грядущем приобретении Японией двух броненосных крейсеров в Италии, Борис Андреевич не имел никакого понимания. Тем более, что эти сами крейсера всего как год были заложены по заказу Аргентины. Однако допустить даже саму возможность получения будущим врагом этих кораблей следовало пресекать на корню, чем они с Керном собственно сейчас и занимались, пребывая на борту «Аргонавта II», в командование которым Стольман вступил после своих «подвигов» в водах Тихого океана.

К величайшему сожалению, в целях сокрытия тайны, на очередное грязное дельце никак нельзя было направлять ставшего уже столь знакомым и, можно сказать, родным подводного хищника ходившего исключительно в паре с весьма примечательным катамараном. Тот же «Командор Беринг» еще вполне мог появиться у западного побережья САСШ, не вызывая каких-либо подозрений. Но вот его внезапный переход с Тихого океана в Атлантический грозил привлечением совершенно ненужного внимания не только к мирным китобоям, но к не менее мирным морским спасателям, что уже год активно промышляли у восточного побережья Северной Америки.

Потому к берегам Аргентины выдвинулся куцый караван из трех небольших судов, одно из которых являлось столь внешне похожей на шхуну подводной лодкой, второе — морским буксиром спасателем, а третье выполняло роль снабженца для первых двух. Но если кто-то мог подумать, что экипажи этих судов, быстро собравшись, мгновенно сорвались с места выполнять поставленную командованием задачу, таковой человек явно ничего не смыслил, ни в морском, ни в военном деле. Так не менее года ушло только на подготовку будущей акции, выстраивание ложного следа, сбора всех потребных улик для последующего расследования и, естественно, создания алиби. С борта ушедшего на дно у берегов Кубы «Нью-Орлеана» были подняты четыре самоходных мины Уайтхеда и с десяток их боевых частей. Осенью прошлого, 1901-го года, погибла во время буксировки из Ньюпорта в Аннаполис первая субмарина ВМС САСШ. Естественно, погибла не просто так, а за огромную взятку, сделавшую возможным подрыв паров бензина в замкнутом пространстве. Примерно в трех сотнях миль от места базирования будущих жертв был затоплен старый барк, на подъем груза медных слитков с которого и оказались наняты американские морские спасатели. Причем часть этих слитков мирно покоились на глубине 13 метров вместе с судном, тогда как большая часть уже находилась в трюме судна снабжения, дабы впоследствии при необходимости можно было наглядно продемонстрировать результаты их труда.

Итогом грамотного планирования, не менее грамотной подготовки и поистине профессионального исполнения стало не только потопление броненосного крейсера «Гарибальди», завалившегося в результате подрыва двух 18-тидюймовых самоходных мин на правый борт прямо у причальной стенки, но и срыв намечавшегося к подписанию в мае 1902 года международного соглашения, призванного урегулировать имеющиеся территориальные споры Чили и Аргентины. А чтобы страны точно не аннулировали имеющиеся заказы на корабли, ведь для Чили, опасающихся отстать от своего противника, в Англии заложили пару превосходных броненосцев 2-го класса, Стольману и Керну предстояло, как минимум, еще пару раз наведаться к берегам Южной Америки с самыми недобрыми намерениями, благо после первой акции взрывоопасных «подарков» с американской родословной оставалось с избытком.

Глава 1

Казус белли

Один из старейших портов Кореи, открытый для торговли с иностранцами лишь пару десятилетий назад, Чемульпо, с населением немногим более двадцати тысяч человек, никак не мог похвастать роскошными по европейским меркам зданиями и сооружениями. И если бы не удобная гавань, да близость к столице, он никогда бы не стал местом сосредоточения стационеров всех уважающих себя военно-морских держав, имевших хоть какие-то интересы на Корейском полуострове.

Начиная с 1883 года, иностранные суда и корабли стали постоянными гостями этого корейского порта, и даже более того, именно они превратились в основной источник дохода практически для всех жителей города. Поставки свежего продовольствия, угля, погрузо-разгрузочные работы, развлечения для уставших за долгие недели плавания моряков — все это за довольно скромное, по все тем же европейским меркам, вознаграждение можно было получить в этом порту. Особенно, после вхождения Кореи в зону интересов Японии по результатам войны последней с Империей Цин имевшей место десять лет назад. С тех пор, что город, что порт, изрядно разрослись, впрочем, как и население, четвертую и наиболее состоятельную часть которого ныне составляли перебравшиеся с островов на материк японцы. Но просто так уступать Корею подданным микадо никто из ведущих мировых игроков не собирался, потому в порту можно было увидеть суда и корабли под флагами многих развитых стран. Не стало сюрпризом и появление здесь весьма выделяющегося своей конструкцией судна под флагом САСШ. «Командор Беринг», уже не первый год ходивший под звездно-полосатым флагом, являлся одним из немногих судов, имевших право на промысел китов в корейских территориальных водах. Да и в Чемульпо он успел изрядно примелькаться, выбрав именно этот порт в качестве своей перевалочной базы, так что даже многочисленные японские шпионы, что заполонили город в преддверии войны с Россией, не видели ничего угрожающего в его появлении здесь. Странным можно было назвать лишь факт отсутствия на борту катамарана китобойных баркасов, но те никуда не делись и покорно плелись вслед за своей базой в паре сотен метров за ее кормой. По какой причине китобои спустили на воду свои катера, можно было только гадать, если бы это вообще было кому-нибудь интересно. Куда больший ажиотаж вызвало бы появление в порту одного русского пограничного крейсера, но «Полярный лис», заранее высадив пассажира на подваливший к его борту катер, поспешил уйти дальше по намеченному маршруту, дабы не смущать умы излишне наблюдательных и информированных индивидуумов своим многообещающим видом. Все же давняя шутка господина Иванова нашла отражение в разговорной речи, пусть и в несколько не том виде, что подразумевалась изначально. Тем не менее, фраза — «Вам песец!», получила тот же смысл, что и в его времени. Но ныне под небольшим северным хищником имелось в виду наименование корабля изрядно насолившего тем, кто становился противником его капитана. И пусть данное название носил уже совершенно другой крейсер, царящий на его борту дух от этого не изменился, заставляя редких, отваживающихся наведаться к русским дальневосточным берегам браконьеров, покрываться холодным потом от одного вида несущегося к ним наперерез небольшого пограничника. Ныне именно «Полярный лис» стал олицетворением того самого белого крейсера, коему в своих произведениях Джек Лондон отводил роль наказующей длани. И пусть данный корабль был вполне по зубам даже одному находящемуся сейчас в Чемульпо немолодому японскому «Чиоде», сам факт его появления мог заставить изрядно понервничать — ведь сменился только корабль, а экипаж, как минимум по духу, остался прежним.

Впоследствии сошедший с катера неприметно одетый джентльмен поспешил скрыться в одном из припортовых складов, чтобы вновь явить себя миру спустя пятнадцать дней, когда из Фузана была получена шифровка о захвате находящегося в этом корейском порту русского судна моряками Императорского Флота Японии. Естественно, отсылалась она не на имя прибывшего гостя, и уж конечно в ней не было ни одного слова о начале войны. Во всяком случае, для любого не посвященного. Просто один корейский купец средней руки из Фузана отослал отчет своему компаньону в Чемульпо, что прежде происходило не один десяток раз. Все же свою собственную разведывательную сеть пароходство Иениша начало создавать многие годы назад, добившись к нынешним временам куда лучших результатов, нежели сама империя.

По причине отсутствия под рукой личной радиостанции, а также в связи с блокированием пересылки сообщений российских подданных по телеграфу, принадлежащему как раз японской компании, недавно прибывший гость явился к трапу русского крейсера выполнявшего роль стационера, где и поспешил испросить дозволения о встрече с командиром корабля.

Многие, наверное, посчитали бы насмешкой судьбы пребывание на командной должности «Памяти Азова», как раз и выполняющего роль стационера в Чемульпо, капитана 1-го ранга Руднева Всеволода Федоровича. Как ни крути, а крейсер являлся гвардейским и, возможно, заслуживал более боевитого, что ли, командира. Но те, кто годами разрабатывал ловушку для отряда японских крейсеров, выдвинули кандидатуру Руднева и назначили на роль приманки именно старый полуброненосный фрегат не просто так. Что касалось корабля — то, в отличие от того самого «Варяга», он мог похвастать изрядной броневой защитой, которая лишь улучшилась после проведенной модернизации, так что крейсер обладал куда большей стойкостью к фугасным снарядам бывших причиной выбытия огромной части экипажа бронепалубного крейсера. Вдобавок, в результате проведенного перевооружения «Память Азова» мог вести на борт огонь из полудюжины 120-мм скорострелок и трех 203-мм орудий, пусть последние и относились к устаревшему образцу конструкции Бринка 1885 года. Что поделать? Из всех броненосных старичков ни один так и не получил новые восьмидюймовки. Даже на «Адмирале Нахимове» все расстрелянные при испытаниях СУАО орудия главного калибра пришлось заменить на таковые же снятые с черноморских канонерских лодок. Вообще, в результате перевооружения и довооружения тройки старых броненосных крейсеров лишь тихоокеанские «Кореец» и «Маньчжур» сохранили свои 203-мм орудия, всем же прочим их одноклассникам пришлось довольствоваться старыми шестидюймовками Бринка, коих оказалось в избытке после замены их на крупных кораблях, где на 120-мм, а где и на 152-мм орудия Канэ. Не смотря на все прилагаемые усилия, промышленность попросту не успевала производить потребное вооружение в нужных объемах, вот и использовали то, что имелось в наличии.

Также не стоило забывать о проходившем по уровню ватерлинии бронепоясе. Пусть не полный, пусть из устаревший на пару поколений брони, он все-таки имелся, и это было лучше, чем ничего. И что тоже являлось немаловажным фактором — этот старый корабль было попросту не жалко потерять, пойди все задуманное вкривь и вкось. Во всяком случае, не так жалко, как один из новых бронепалубников. И то же самое можно было сказать о его командире. Капитан 1-го ранга Руднев являлся отличным командиром мирного времени. Не самым лучшим, но и далеко не худшим. К тому же, в тот раз он не спустил флаг. Но и не предпринял действительно активных действий направленных на спасение вверенного ему корабля. В общем, офицером он был признан хорошим, но не способным на столь потребные в военное время решительные самостоятельные ходы, а потому оказался отнесен к списку не сильно сберегаемых кадров, как бы бесчеловечно это ни звучало.

Справедливости ради можно было сказать, что подобных ему офицеров и адмиралов в Российском Императорском Флоте имелось в избытке. К сожалению, сама система отбора и воспитания кадров оказалась направлена на выпестовывание именно такого типа людей. И сломать ее в одночасье не представлялось возможным, как и подготовить замену из тех, кто имел воинскую жилку. Потому к началу войны, во избежание ненужных внутренних конфликтов, приходилось очень аккуратно подводить людей к тем командным должностям, на которых они могли раскрыть себя во всей красе или хотя бы не так сильно напортачить, как могли бы.

Когда-то давно и сам Лушков был ничуть не лучше. Лишь события, последовавшие за гибелью «Русалки», создали из него по-настоящему боевого офицера. Офицера, что многие годы готовился к противостоянию с достойным противником и сейчас, вместо того, чтобы стоять на мостике своего корабля, вынужден был сделать все возможное, чтобы отправить на смерть сотни русских моряков, оставаясь при этом в безопасности. Протопопов строго-настрого запретил ему проситься на борт крейсера, когда тот выйдет навстречу противнику. Потому оставалось ограничиться лишь передачей пароля, да удостовериться, что Руднев вскроет нужный пакет, уже давно хранившийся в капитанском сейфе.

Итогом весьма продолжительной беседы стало то, что Николай Михайлович ныне наблюдал с борта изрядно задержавшегося в порту китобоя. В 15:40 канонерская лодка «Кореец» полностью выбрала якорь и, дав малый ход, начала потихоньку выползать с рейда порта Чемульпо, отправляясь в путь, завершить который, ей уже было не суждено. О чем, правда, на борту канонерки в этот момент знали лишь четыре человека — командир, старший помощник, артиллерийский и минный офицеры. Все они днем ранее были вызваны на борт «Памяти Азова», где, под роспись о неразглашении, ознакомились с содержимым секретного пакета. Война! То, чем пахло в воздухе вот уже многие месяцы, все же случилось — Япония без какого-либо предупреждения начала военные действия против России, по словам Лушкова захватив к данному моменту, как минимум, один пароход под русским флагом. Но куда более интересной и одновременно страшной новостью стало приближение к Чемульпо целого отряда японских крейсеров, сопровождающих авангард сил вторжения. Крейсеров, чьей задачей, помимо прикрытия десанта, являлось склонение к сдаче, либо уничтожение российских кораблей. Именно на соединение с этим отрядом минувшей ночью ушел японский стационер, дабы добавить свои орудия в бортовой залп. И этот самый залп первой должна была прочувствовать на своей стальной шкуре мореходная канонерская лодка.

От одной мысли, что командование уже давно списало их, намереваясь специально подставить под огонь целой эскадры, превосходящей даже ту, что когда-то разгромила Бэйянский флот, непроизвольно сжимались кулаки, а на лицах начинали ходить желваки. Но это был приказ. Приказ, который следовало, либо выполнить с честью и с большей долей вероятности погибнуть, либо проигнорировать, тем самым сохраняя собственные жизни, платой за что, несомненно, было бы все, чего офицеры добились за года службы.

Позора, от которого не смогли бы отмыться даже их потомки, не пожелал никто. Хорошо еще, что на подготовку дали целые сутки, в течение которых с борта канонерки на пришвартовавшийся к ее борту «Командор Беринг» успели сгрузить все, что не пригодилось бы в битве. Да и лишних людей на борту не осталось — всех, кто не пригодился бы в скоротечном бою, составленным на скорую руку приказом временно переводили в отряд охраны посольства, тем самым сокращая экипаж на шестьдесят три человека. Естественно, у матросов вызывало немалое недоумение убытие с корабля даже всех коков. Впрочем, держать ответ перед командой капитан 2-го ранга Беляев не посчитал нужным, отговорившись полученным от Руднева приказом. Да и времени на это не осталось — не смотря на круглосуточный аврал, ставший возможным лишь благодаря временному откомандированию в помощь сотни моряков с «Памяти Азова», последний ящик с корабельным имуществом передали на борт китобоя за полчаса до снятия с якоря, после чего катамаран поспешил отойти вглубь рейда.

Естественно, пересудов было не избежать. Даже не имея семи пядей во лбу, представлялось возможным осознать, что корабль готовят не столько к переходу, сколько к бою. Ведь для перехода вряд ли могли понадобиться забитые песком мешки, коими оказались обложены, как орудия, так и рубка, а вот деревянная мебель, в числе всего прочего, наоборот — была бы не лишней. Среди нижних чинов то и дело начинался спор, куда именно пойдет корабль — вновь усмирять китайцев или на сей раз корейцев, хотя бы в тот же Пусан, где в достатке имелось российских интересов, а вот боевых кораблей не было вовсе. Причем, последняя версия с каждым часом находила все больше сторонников, поскольку на остающемся в Чемульпо «Памяти Азова» также параллельно велись работы по приведению корабля к бою. Но, кто бы что ни говорил, официальной версией выхода «Корейца» была доставка корреспонденции в Дальний от посланника России в Корее, действительного статского советника, Павлова, что уже пару недель не мог связаться с городом по телеграфу. Сами телеграммы к отправлению принимались без каких-либо проволочек, но вот отсутствие хотя бы одного ответа, в свете сложившейся взрывоопасной обстановки, заставляло его изрядно нервничать.

На самом деле запрос на отправку канонерки был получен еще неделю назад, но у Руднева, являвшегося старшим морским начальником на станции, на сей счет имелись собственные приказы, распространяться о которых он не имел никакого права. Что, в свою очередь, не улучшало его отношений с представителем гражданской власти. И вот появление на борту его крейсера отставного капитана 2-го ранга, наконец, разрешило ту нервную ситуацию, что начала складываться в небольшом мирке подданных российского императора, что несли службу в этом небольшом уголке мира.

— Вы ведь понимаете, что мы отправляем их на верную смерть? — хмурясь, Всеволод Федорович, провожал взглядом покидающую порт канонерскую лодку.

— Еще как понимаю, — тяжело вздохнул Николай Михайлович. — Но, порой, нам всем приходится принимать весьма непростые решения, поскольку в нашем великом и могучем языке существует такое слово как «надо». И сейчас нам всем надо, чтобы японцы на глазах у, так сказать, всего мирового сообщества сделали первый выстрел в этой войне. Да, скорее всего, мы потеряем, как саму канонерскую лодку, так и большую часть ее экипажа. Но именно эта жертва позволит нам захлопнуть расставленную мышеловку и при этом сохранить лицо. Большая политика всегда требует тех или иных жертв. И сейчас этой, столь необходимой нашей стране жертвой, должен стать экипаж «Корейца».

Отливное течение уже практически сошло на нет, прибавляя от силы дополнительный узел, потому скорость идущей малым ходом старенькой канонерки едва превышала 6 узлов. Сколько десятков, если не сотен, раз она вот так же покидала рейд того или иного порта, но еще никогда на ее борту не было столь гнетущей атмосферы. Все понимали, что что-то грядет. Что-то плохое. Но командир продолжал хранить молчание, лишь вглядываясь с помощью бинокля вдаль, словно пытаясь обнаружить там ответы на терзающие его душу и разум вопросы. Он даже полностью проигнорировал предложение мичмана Бирилева, озабоченного излишне бледным видом командира, обратиться к их врачу, чем поверг в недоумение всех находившихся в этот момент на мостике проявлением подобного неуважения.

— Павел Гаврилович, — наконец оторвался от своей оптики капитан 2-го ранга и повернулся в сторону находящегося тут же артиллерийского офицера, — приказываю подготовить орудия к бою. Заряжайте фугасными и отдайте приказ подать к орудиям еще как минимум по пять выстрелов. Это, конечно, риск немалый. Но не с нашим устаревшим вооружением тягаться в скорострельности с десятками современных орудий японских крейсеров. Будем надеяться, что хотя бы эти снаряды успеем отстрелять. — Продолжать фразу о том, что отстрелять они их успеют до своей неминуемой гибели, Беляев не стал. Это и так было понятно даже самому молодому матросу. Впрочем, наконец, настало время дать пояснения собравшимся на мостике офицерам, чьи недоуменные взгляды грозили вскорости просверлить в нем немало дырок. — Мы идем в бой, господа. Впереди, прямо по курсу, находится японская эскадра, чьей задачей является уничтожение или захват «Памяти Азова» и «Корейца», а также высадка десанта в порту. Об этом совсем недавно узнал я, об этом теперь знаете вы. Прошу донести сей факт до нижних чинов. Кстати, Александр Иванович, — теперь внимание командира оказалось сосредоточено на минном офицере, — прошу вас лично удостовериться, что самоходная мина готова к применению. Ведь когда вокруг начнут рваться снаряды, времени на ее пуск у нас останется не так много, как хотелось бы. И, главное, господа. Знайте сами и втолкуйте всем нижним чинам! Ни в коем разе первый выстрел в этой войне не должен быть сделан нами! На открытие ответного огня нас должна спровоцировать атака японских кораблей. А теперь, господа офицеры, прошу разойтись по своим боевым постам.

— Господин капитан, разрешите обратиться? — стоило всем разбежаться выполнять полученные приказы, как Беляева от наблюдения за противником отвлек оставшийся на мостике штурманский офицер.

— Слушаю вас, Павел Андреевич. — не стал отказывать тот в беседе мичману.

— Я не совсем понимаю. Если нам известно о начале войны, то почему в бой с превосходящими силами противника идем мы одни? Прошу не считать меня трусом или паникером, но ведь у нас нет ни единого шанса прорваться. Тогда как при поддержке «Памяти Азова» могла бы появиться хотя бы таковая возможность. У него ведь вес бортового залпа раза в три больше чем у нас! Да и броневой пояс в семь дюймов. — задал таки вполне ожидаемый вопрос заметно спавший с лица молодой офицер.

— Потому что, выйдя одновременно с нами, крейсер не сможет уйти. По предварительным данным японцы выставили против нас полдюжины крейсеров, два из которых броненосные, и, как минимум, один отряд миноносцев. А если «Память Азова» будет тащиться с нашей скоростью, он просто-напросто превратится в большую мишень для японских артиллеристов. В особенности на дистанции пистолетного выстрела, на которую нам придется сойтись с противником, не открой они огонь загодя. Чего они сделать не должны, предполагая о нашей неосведомленности по поводу начала войны.

— Это что же получается, чтобы сохранить крейсер, в качестве мишени для японцев должны выступить мы?

— Вы офицер Российского Императорского Флота, господин мичман. — мгновенно лязгнул сталью в голосе капитан 2-го ранга, услышав недостойную офицера панику смешанную с обидой. Ему самому тоже совершенно не хотелось вести свой корабль и экипаж на верную погибель, вот только показывать это подчиненным первый после Бога не имел никакого права. — И быть мишенью для врагов нашего отечества — это ваш долг! Это же касается и всех остальных. — уже не столько для штурмана, сколько для жадно прислушивающихся к диалогу матросов произнес Григорий Павлович. — А теперь лучше сходите, переоденьтесь в чистое, враг уже близко.

Слух о том, что «Кореец» идет в настоящий бой, распространился по кораблю меньше чем за минуту, и Беляев начал ловить на себе многочисленные недоумевающие взгляды матросов. Однако, не смотря на видимую растерянность, они, тем не менее, принялись выполнять распоряжение и у орудий уже начали выкладывать снаряды и заряды.

Время неумолимо утекало, и вскоре дым на горизонте материализовался в две кильватерные колонны. Насколько Беляев мог разобрать — в одной шли крейсера, а в другой миноносцы и, судя по их движению, «Корейцу» предстояло пройти как раз между ними, так как ширины безопасного прохода было бы недостаточно для обхода одной из кильватерных колонн. До японских кораблей оставалось еще сорок кабельтовых, но поскольку «Кореец» все еще находился в территориальных водах Кореи, японцы не открывали огонь, а продолжали сближаться.

— Что же они не перестраиваются? Ведь если так пойдет и дальше, то по нам смогут вести огонь только несколько носовых орудий идущих первыми в колоннах кораблей, — недоумевал вернувшийся на мостик старший офицер.

— Сам не понимаю. Возможно, хотят подпустить поближе. Они ведь уверены, что мы до сих пор не знаем о начале войны. Да и развернуться здесь такому количеству кораблей будет невозможно. Если начнут маневрировать, то существует очень большая вероятность столкновения или посадки на мель. Так что столь большое количество японских кораблей нам даже на руку. Как бы безумно это ни звучало. Будь здесь один или два крейсера, они легко расправились бы с нашим «Корейцем», встав поперек фарватера, но такой сворой им в узости фарватера негде разойтись.

Не спускавший с японцев глаз, старший офицер, словно последние секунды жизни, отсчитывал кабельтовы. И вот когда до головных крейсера и миноносца осталось не более полутора миль, обе кильватерные колонные начали отклоняться в стороны, полностью перекрывая «Корейцу» возможность обойти их стороной и вынуждая пройти между. При этом были нарушены все правила входа в порт, но в связи с началом войны, составленные для мирного времени правила мало кого могло интересовать.

— Полюбопытствуйте, Анатолий Николаевич, у них все орудия расчехлены и направлены на траверзы. Да и, насколько я могу разглядеть, обслуга стоит у орудий, — обратился к старшему офицеру Беляев. — Точно вам говорю, хотят дождаться, когда мы окажемся в каком-нибудь кабельтове или двух от них, и накроют нас бортовым залпом. А с такой дистанции промахнуться будет трудно.

— Так, может, не стоит доводить до подобного исхода? Если уж нам суждено вступить в бой, давайте вступим в него так, как это будет удобно нам. Снизим ход до малого, поравняемся с головным крейсером. Если я не ошибаюсь, то им является столь знакомая нам «Чиода». Да и спровоцируем японцев на открытие огня. Уж с этим-то небольшим кораблем мы сможем сохранять паритет сил, пока не вернемся обратно в территориальные воды Кореи.

— К сожалению, мы не имеем на это права.

— Это еще почему?

— А вы обратите внимание на третий мателот в правой колонне. Это явно один из японских башенных броненосных крейсеров. Палач, которого пригнали по душу «Памяти Азова». Не будь его, и действительно можно было повернуть назад, после чего вступить в бой со всей японской эскадрой на пару с нашим крейсером. Одержать верх мы бы вряд ли смогли, но дать достойный отпор было бы по силам. Однако, наличие этого, по сути, броненосца 3-го класса ставит крест на любой попытке прорыва. — о возможной встрече с «Асамой» Лушков уже после окончания общего совещания офицеров предупредил только его, попросив попытать счастья в нанесении максимально возможных повреждений именно сильнейшему кораблю японского отряда. Сделано это было для того, чтобы заранее не вызывать у людей чувства безысходности. Ведь только ему и Рудневу дополнительно было донесено, по какой причине, зная о неминуемом нападении, их корабли оставили в этом порту. И почему им не было дозволено покинуть порт еще вчера, как только стало известно о начале войны. — Но если нам повезет поразить его самоходной миной, да вдобавок нанести достаточные повреждения артиллерийским огнем, то шансы «Памяти Азова» в противостоянии с оставшимися японскими кораблями возрастут многократно. Вы так не считаете?

— Вынужден полностью с вами согласиться, Григорий Павлович, — признал правоту командира Засухин. — Значит, будем прикидываться ничего не ведающими простачками?

— Да, Анатолий Николаевич. Ничего иного не остается. Либо нам повезет, и мы успеем выполнить свой долг с максимальной пользой для отечества, либо японцы накроют нас полноценным бортовым залпом разом нескольких крейсеров, и тогда нам с вами уже не удастся пожалеть о чем-либо. Главное, чтобы никто не сорвался раньше времени. Ни мы, ни они.

В 16:29 «Кореец» прошел по траверзу «Чиоды» и в целях усыпления бдительности японцев на верхней палубе был выставлен караул для отдачи чести флагу японского контр-адмирала, что находился на флагмане 4-го отряда крейсеров «Наниве» возглавлявшей замыкающую тройку крейсерской колонны, в центре которой шли транспорты с десантом. Но стоило канонерке поравняться с шедшим вторым «Такачихо», как у командира броненосной «Асамы» сдали нервы, и он приказал перекрыть путь русскому кораблю, тем самым прикрывая своим бортом шедшие следом транспорты. Все же, не смотря на показное бахвальство солдат, моряков и офицеров, война с одной из ведущих стран мира внушала изрядную долю страха в души воинов микадо, что приводило к излишней осторожности и перестраховкам. Одним из подобных шагов как раз и был приказ капитана 1-го ранга Ясиро Рокуро. Сам того не подозревая, он сыграл на руку своему русскому визави. Выведя крейсер поперек и так весьма неширокого фарватера, командир «Асамы» фактически подставил борт корабля под огонь наиболее тяжелого вооружения русской канонерской лодки, одновременно сильно ограничивая себя в маневре. Именно в этот момент Беляев пожалел, что приказал зарядить и подать к орудиям фугасные, а не бронебойные снаряды. Ведь, выдвигаясь навстречу противнику, он и предположить не мог, что судьба подарит ему шанс вывести из игры наиболее опасный из пришедших по их души японских кораблей. Но менять что-либо было уже поздно, и оставалось уповать на то, что тяжелые 203-мм снаряды смогут нанести броненосному крейсеру достаточные повреждения, чтобы выбить его из строя. Все же расстояние между ними не превышало трех кабельтовых и продолжало активно сокращаться, благо «Кореец» уже шел со скоростью 11 узлов.

— Вот мы и дождались, господа. — тихо произнес Беляев, наблюдая за эволюциями кораблей противника — миноносцы тоже не остались безучастны и головной уже уходил в циркуляцию лево на борт с целью сближения с русской канонеркой, после чего перекрестился и прокричал, — Держать курс прямо в борт японского крейсера! Машинное, дайте полный ход! Александр Иванович, как окажемся в полутора кабельтов от «Асамы», пускайте мину.

— Мина по левому борту! — неожиданный крик одного из сигнальщиков заставил капитана 2-го ранга прерваться на несколько секунд, чтобы бросить быстрый взгляд в сторону приближающегося к борту его корабля пенного следа. По всей видимости, у командира шедшего третьим в строю миноносца не выдержали нервы.

— Держать курс! — тут же взревел на было дернувшегося рулевого Беляев и, удостоверившись, что матрос более не помышляет о самодеятельности, поспешил прокричать в переговорную трубу, — Машинное, полный вперед! Самый полный вперед! На нас идет мина, так что выжмите из машин все, на что они способны и даже больше! — Утерев выступивший на лоб пот, он кинул еще один взгляд на хорошо различимый бурунный след, после чего едва слышно произнес, — А вот теперь обратного пути точно нет. — скорее даже обрадовался идущей прямо на них подводной смерти Беляев, ведь она давала столь необходимое оправдание его будущим приказам, являясь тем самым первым выстрелом, пусть и сделанным не из артиллерийского орудия. — Павел Гаврилович, открывайте огонь по «Асаме» и постарайтесь засадить ей в борт столь много снарядов, насколько это только возможно! — с трудом заставив себя проигнорировать мысли о возможном скором поражении миной, Григорий Павлович продолжил отдавать приказы, нацеленные на выбивание главной ударной силы противника.

— Огонь! — едва не лопнув от нетерпения и нервного перенапряжения, прорычал Степанов и только когда рык восьмидюймовок на несколько секунд полностью оглушил всех находящихся на мостике, а непроглядный пороховой смог накрыл всю носовую оконечность канонерской лодки, капитан 2-го ранга Беляев неожиданно для самого себя успокоился. Теперь от него не зависело уже ничего. Теперь все находилось в руках японских канониров.

Промахнуться по столь крупной цели с дистанции чуть более четырех сотен метров оказалось невозможно даже комендорам «Корейца», у которых учебные стрельбы последний раз проводились более года назад. Правда, снаряды попали не совсем туда, куда их хотели всадить, но все равно оба старых восьмидюймовых фугаса разорвались на корпусе крейсера, изрядно промяв броню верхнего пояса и обдав стволы обоих шестидюймовок кормового каземата целым роем тяжелых осколков.

Не отстали от своих коллег и комендоры ретирадной шестидюймовки, загнавшие снаряд точно в корму «Такачихо». Им вторили и все прочие орудия канонерки за исключением носовых револьверных пушек, чьи расчеты были отогнаны от орудий рыком артиллерийского офицера еще до первого залпа главным калибром. Не поступи он так, и бедолаги, в лучшем случае, отделались бы тяжелейшей контузией и отравлением пороховыми газами от огня носовых восьмидюймовок собственного корабля. Да и какую лепту они реально могли внести в ход боя? Той же «Асаме» — единственной, по которой они в данный момент могли открыть прицельный огонь, небольшие снаряды противоминного калибра были, что слону дробина. Даже для успевшего полностью развернуться и кинуться вслед за канонеркой миноносца «Аотака» огонь кормовых револьверных пушек оказался не сильно страшен. Несколько неприятен, но не страшен. Куда больше хлопот японским миноносникам доставили старые, но все еще весьма убойные на столь небольших дистанциях девятифунтовые пушки, что подали свой голос практически одновременно с ретирадным орудием. И если для бронепалубного крейсера, в который умудрились всадить уже три 107-мм снаряда, они не являлись смертельно опасными, то для небольшого минного корабля водоизмещением в полторы сотни тонн полудюжины попаданий хватило бы для полной потери боеспособности. И первой же жертвой оказался «Кари». Разорвавшийся за второй дымовой трубой 107-мм снаряд подчистую выкосил расчет 57-мм орудия и обдал веером осколков кормовой минный аппарат. Находись в нем снаряженная самоходная мина, и миноносец имел шансы попросту исчезнуть во вспышке взрыва. Но именно из него был сделан первый выстрел этой войны.

— Мина прошла за кормой! — крик очередного сигнальщика практически совпал с предупреждением об еще одной мине выпущенной по канонерке японским миноносцем. Но это уже не имело большого значения, ведь буквально секундой ранее из-под открывшегося клюва люка носового минного аппарата вылетела собственная «акула», что при определенном везении могла бы задрать даже такого матерого зверя, как броненосный крейсер.

Тем временем по «Корейцу» открыли артиллерийский огонь с миноносцев и из орудий противоминного калибра «Такачихо». Небольшие бронебойные болванки с треском и звоном принялись впиваться в корпус канонерской лодки, пробивая ее борта насквозь и снося все на своем пути. Но привнести серьезный вклад в развитие сложившейся ситуации они уже никак не могли. Спустя каких-то тридцать секунд у борта «Асамы» напротив кормового мостика поднялся фонтан воды, что почти достиг высоты обзорной площадки на мачте, а после «Кореец» содрогнулся всем своим корпусом от попадания разом двух шестидюймовых снарядов — это прилетел ответ от удаляющегося «Такачихо», для более современных орудий которого текущая дистанция боя тоже являлась смешной.

Одновременно с этим, наконец, ожили орудия броненосного крейсера, и на небольшой русский корабль обрушился натуральный шквал стали и огня. Точно так же как не промахнулись русские комендоры, не пустили ни одного снаряда в молоко их японские коллеги. Хорошо еще, что орудия обеих башен крейсера все еще не были введены в бой, и потому в ответном огне приняли участие лишь пять уцелевших шестидюймовок. И все же разрыв пяти поразивших носовую оконечность снарядов заклинивших восьмидюймовку правого борта «Корейца» и изрядно проредивших находившихся на правом крыле мостика моряков, как и резкий переклад руля самой «Асамы», уже не могли предотвратить столкновения двух кораблей. Да и второй залп двойки старых русских восьмидюймовок, по времени совпавший с ответом противника, наворотил изрядно бед. Прекрасно осознавая, что им не пробить достаточно толстую бортовую броню крейсера, артиллерийский офицер приказал накрыть носовой и кормовой мостики «Асамы», на которых он сумел разглядеть фигуры множества моряков и офицеров противника. Те, скорее всего, не предполагали начала столь сумбурного сражения на столь малых дистанциях и попросту не успели даже подумать об уходе под защиту боевой рубки. На сей раз наводчики постарались на славу, и оба снаряда угодили именно туда, куда надо, в одночасье лишив сильнейший крейсер, как командования, так и управления.

Так и осталось неизвестным, вспомнил ли вообще сильно отвлеченный внезапно начавшимся боем и сверх меры накрутивший себя Ясиро Рокуро о малых глубинах местных вод и столь же малой ширине судоходного канала, не превышавшего на данном отрезке одной мили. К тому моменту, как пятнадцатый по счету шестидюймовый снаряд выпущенный из орудий его корабля настиг противника, а сам капитан 1-го ранга уже пол минуты как отошел в мир иной, крейсер сильно тряхнуло и под пронзительный скрежет мнущегося металла он вылетел на изобилующую камнями заиленную песчаную мель, из-за чего на борту попадало все и всё, что не было надежно закреплено. Пара котлов даже сместились с фундаментов и принялись травить в отсеки обжигающий пар. Да и попадавшие из беседок снаряды обеспечили появления немалого количества седых волос на головах японских моряков. Но даже с такими повреждениями корабль никак нельзя было списывать со счетов — пробоины можно было заделать цементом, затапливаемые отсеки — изолировать, пожары — потушить и даже отремонтировать или заменить вышедшие из строя котлы, не говоря уже о куда меньших проблемах. Даже со съемом крейсера с мели не могло возникнуть особых проблем — во время прилива уровень воды в местных водах повышался более чем на 10 метров, так что корабль и сам мог оторваться ото дна. Если бы еще что-то оградило борт «Асамы» от промявшего его спустя минуту тарана «Корейца», то было бы вообще замечательно. Но подобных чудес в мире не существовало. Впрочем, не один броненосный крейсер стал жертвой малых глубин и опасного маневрирования в ходе этого боя.

Капитан 1-го ранга Японского Императорского Флота, Мори Итибэй, наблюдал за выходящей с рейда Чемульпо российской канонерской лодкой и в тайне молился богам о том, чтобы они послали сынам Страны восходящего солнца удачи в войне с великим северным соседом. Боги неплохо присматривали за ними во время войны с китайцами, и вот сейчас пришло время проверить, насколько все они окрепли и закалились в тех боях, чтобы встретиться на поле боя с представителями белой нации, поскольку те же русские совсем недавно драли китайцев, и в хвост, и в гриву. Переход к западному побережью Кореи оказался вполне рутинной задачей, вот только стоило контр-адмиралу Уриу сделать первый рисковый шаг в их операции, отказавшись от высадки десанта в заливе Асанман и отдав приказ выдвигаться к Чемульпо, как русские оказались тут как тут. По сведениям, полученным от командира крейсера «Чиода», до настоящего момента русские уже длительное время не предпринимали попыток покинуть порт, с тех самых пор, как ушел к Дальнему крейсер «Боярин», но стоило транспортам с войсками втянуться в наиболее узкий участок фарватера, как прямо по курсу обнаружился идущий навстречу «Кореец». В этот момент капитан 1-го ранга не завидовал контр-адмиралу. Мало того, что в весьма сжатые сроки требовалось принять очень непростое решение, так еще сам командующий находился отнюдь не в первых рядах и потому не мог оценить всю картину собственным взглядом. С одной стороны, русские еще не могли прознать о начале боевых действий, о чем также удалось узнать от командира стационера, и потому у них не было причин нападать на двигающиеся навстречу японские корабли. С другой стороны, русские вышли из порта не раньше и не позже, а именно в тот момент, когда вся их эскадра оказалась зажата в небольшом проходе шириной не более десяти кабельтовых, где невозможно было осуществлять полноценное маневрирование. И теперь от командующего требовалось такое хладнокровие, на какое не был способен даже самый стойкий самурай — слишком большая ответственность лежала на его плечах. Мори буквально кожей ощущал, как растет напряжение на мостике его крейсера. Все внимание было обращено на одинокий русский корабль идущий прямо на них. Расстояние сокращалось, казалось, с огромной скоростью. Прошло чуть более четверти часа, прежде чем русская канонерка прошла по траверзу головного крейсера их колонны. При этом в бинокль было хорошо видно, как на ее палубе выстроился караул, как того требовали обычаи военно-морского флота, но даже этот мирный шаг не мог развеять закравшиеся в душу капитана 1-го ранга подозрения. Что-то было не так. И только когда русские разминулись с его крейсером, он понял причину своего беспокойства — у всех орудий канонерки стояли расчеты. Да и возвышавшиеся вокруг них укрытия из мешков ясно свидетельствовали о готовности корабля к бою. По иной причине ни один командир не дал бы своего согласия на столь царапающую взгляд любого моряка эрзац-фортификацию.

Внезапно следовавшая за ними «Асама» начала поворачивать вправо, преграждая русским выход из порта, а пролетевшие со стороны противоположного борта русской канонерки миноносцы пошли на последовательную циркуляцию, имея явной целью нагнать канонерскую лодку. Со своей стороны японские моряки сделали все возможное, чтобы спровоцировать русских на смену курса. И только теперь холодный пот прошил командира «Такачихо». А всему виной стали действия команды русской канонерки. По всей видимости, там и не думали отворачивать, продолжая держать курс прямиком на «Асаму». Но что было еще хуже — в этот момент у кого-то из командиров миноносцев не выдержали нервы.

— Мина! Они пустили по русским мину! — под самым ухом взревел артиллерийский офицер крейсера и, словно маленький, запрыгал на месте, указывая рукой на пенную полосу устремившуюся в сторону «Корейца».

— Идиоты! — не поддержал восторга своего офицера Мори и с досады саданул биноклем по поручню мостика, отчего тонкий и хрупкий оптический прибор разлетелся вдребезги. Следующие секунды буквально растянулись во времени. Не смотря на то, что бинокль оказался разбит, он и так прекрасно видел, что восьмидюймовое орудие ближнего к нему правого бота канонерской лодки пришло в движение, начав выцеливать броненосный крейсер, а кормовая шестидюймовка уставилась черным жерлом своего ствола на его бронепалубник. Единственное, что он успел предпринять, до того как первый русский снаряд впился в борт «Такачихо», это схватить за шкирку первых попавшихся под руку офицеров и втащить их за собой внутрь прикрытой броней рубки. А потом началось избиение приблизившихся в свете дня слишком близко к вражескому кораблю миноносцев.

Так нерасторопность канониров японских крейсеров и несогласованность действий всех вымпелов эскадры позволили русским выпустить десятки снарядов до того, как они начали получать в ответ. И пусть большая их часть приходилась на практически безвредные 37-мм бронебойные малыши, выпущенные кормовыми револьверными пушками по кинувшимся вслед канонерке миноносцам, даже они умудрились найти свои жертвы. Что уж было говорить про два восьмидюймовых и столько же шестидюймовых чемодана уже успевших попробовать на прочность корабли Императорского Флота Японии. Третий, поразивший корму «Такачихо» 152-мм снаряд, полностью вывел из строя кормовое орудие, при том, что свою лепту вносили и снаряды меньшего калибра куда более часто рвущиеся на борту и палубе японского бронепалубника. В результате, когда к орудиям подали таки первые снаряды, по русской канонерке могли вести огонь лишь пара шестидюймовок «Такачихо» и столько же 120-мм пушек ушедшей вперед «Чиоды». В результате Мори был поставлен перед непростым выбором — продолжать идти вслед даже не думающей менять курс «Чиоды», чей командир, по всей видимости решил перекрыть путь заметному даже с такого расстояния и уже давшему ход «Памяти Азова» или попытаться принять вправо, чтобы ввести в бой еще два оставшихся невредимыми 152-мм орудия.

Не имея много времени на обдумывание плюсов и минусов того или иного решения, капитан 1-го ранга Мори здраво рассудил, что с одной то канонеркой броненосный крейсер справится играючи, не смотря на уже полученные повреждения, а вот против русского крейсера, по водоизмещению превосходящего «Чиоду» с «Такачихо» вместе взятых и вооруженного уже четырьмя такими же восьмидюймовками, что как раз устроили заметный пожар на борту «Асамы», капитану 2-го ранга Мураками в одиночку было не совладать. Более того, обоим японским крейсерам вряд ли было по силу справиться с таким крупным, да еще и бронированным противником. А вот задержать его до того, как будет пущена на дно эта бешенная канонерка — вполне по силам. Тем более что последняя уже вовсю полыхала, получив с дюжину попаданий снарядами среднего калибра. Плюс подрыв самоходной мины, вошедшей в левый борт «Корейца» в районе машинного отделения, не оставлял русским ни малейшего шанса на спасение.

От одновременного подрыва обрушившихся на корму и правый борт снарядов, просвистевших буквально над головой тех, кто находился на ходовом мостике, канонерка даже просела в воду. Помимо японских снарядов, сдетонировала солидная часть русских, что уже были поданы к орудиям, отчего взрыв действительно вышел ошеломительным. Из разверзшегося на верхней палубе филиала Ада во все стороны полетели обломки и перекрученные в невероятных позах тела моряков. В одно мгновение «Кореец» потерял ретирадную пушку, три девятифунтовых орудия и кормовые револьверные пушки вместе с их расчетами. Стоило облаку взрыва остаться за кормой продолжавшей потихоньку разгоняться канонерки, как взгляду предстала удручающая картина — все находившееся в промежутке от кормового орудия до дымовой трубы было раскурочено, разбито, либо сметено за борт. А на остатках палубы и обломках шлюпок разгорался нешуточный пожар. Из тех, кто находился на мостике, погибли сигнальщик Кузнецов и мичман Дурново. Все остальные отделались контузией. На их счастье единственная дымовая труба канонерки приняла на себя весь рой осколков, превративших ее в дуршлаг. Однако, хоть и затапливаемые через подводную пробоину, но продолжавшие работать машины не пострадали, и потому «Кореец» упрямо продолжал идти вперед, все больше сближаясь с броненосным крейсером, до которого оставалось не более кабельтова.

Перед глазами витали сплошные круги, в промежутке между которыми то и дело проступало лицо мичмана Дурново. Именно его стеклянный, сосредоточенный на одной точке, взгляд заставил Беляева сдвинуться с места.

— Эй, мичман, вставай, — с трудом подползя к вахтенному начальнику, капитан 2-го ранга принялся тормошить того. Внезапно кто-то схватил его самого за плечо и, приподняв, развернул к себе. Это оказался лейтенант Степанов, незадолго до того убежавший с мостика руководить огнем последней оставшейся восьмидюймовки. Беляев видел, что тот пытался что-то сказать, но в ушах стоял непрекращающийся гул, и потому разобрать что-либо не представлялось возможным.

— Лейтенант, надо таранить японца, — не слыша самого себя, прокричал Беляев и махнул рукой в сторону возвышающегося впереди крейсера. — Еще один залп и нам конец. Надо успеть нанести им как можно больше повреждений.

Понимая, что командир ничего не слышит, лейтенант закивал головой, давая понять, что все понял и, аккуратно опустив Беляева на палубу мостика, кинулся к штурвалу. Не смотря на царящий на борту кошмар, там уже успели заменить оглушенного и потерявшего сознание рулевого, так что артиллерийскому офицеру осталось лишь указать рукой направление, да прокричать в переговорные трубы о скором таранном ударе, в надежде что в машинном и котельном отделениях его услышат. Последнее, что он успел сделать, прежде чем весь корабль дернулся, словно дикий мустанг под седлом, это вцепиться в поручень, с куском которого он и улетел за борт, когда нос канонерской лодки с душераздирающим скрежетом рвущегося металла впился под углом близким к 45 градусам в борт «Асамы» как раз напротив второй дымовой трубы. И на все это глазами, в которых плескался истинный ужас, наблюдали моряки и солдаты императорской армии с бортов как раз проходящих мимо судов. Всего одной картины разыгравшейся прямо на их глазах трагедии стало достаточно для понимания того ужаса, что вскоре обещали обрушить на их головы западные демоны, в пасть которых они влезли по воле своего императора.

Капитан 1-го ранга Руднев опустил бинокль и прикрыл глаза. С того момента, как «Кореец» снялся с якоря, Всеволод Федорович не покидал правого крыла мостика, откуда открывался наилучший вид на южный фарватер. Да, он уже прекрасно знал, что ждет находящихся в Чемульпо русских моряков, но все равно не смог сдержать эмоций, когда на горизонте появились множественные дымы приближающиеся к порту. Нет, естественно он не начал визгливо голосить, подобно зажатой босотой в переулке гимназистке. Да и бинокль не обрушился на ограждение в порыве негодования. Более того, даже стоявший в каком-то метре сигнальщик не расслышал, что именно пробурчал себе под нос главный человек на корабле. Но загиб, озвученный скорее для себя, нежели для окружающих, вышел у командира «Памяти Азова» знатный. Наверное, за все десятилетия службы с его уст прежде не срывалось ничего столь же резкого.

Представив же себе, что могло произойти, не сработай разведка на отлично, он лишь добавил к первому загибу не менее живописный второй. Кто бы мог подумать, что затихорившиеся в последние годы служащие пароходства «Иениш и Ко», ни в коем случае не перестали воевать. Просто перенесли поле битвы с куда более привычной им морской глади в область специалистов плаща и кинжала. Агенты, шпионы, простые доносчики и даже целые экипажи пароходов находящихся под флагами других государств по крупицам собирали информацию о планах японцев на начало войны. Ничем иным объяснить факт наличия в сейфе его корабля пакета с четким приказом подписанным командующим Тихоокеанским флотом — вице-адмиралом Макаровым, и то, что пароль дающий право вскрыть этот самый пакет озвучил один из давних последователей Виктора Христиановича, было попросту нельзя. И вот теперь именно его кораблю предстояло стать одной из первых фигур русского командования, что будут сдвинуты на доске уже начавшегося противостояния. Радовало в сложившейся ситуации только одно — судя по всему, большая часть фигур, что вскоре точно так же должны будут покинуть свои клетки, уже давно были расставлены и лишь ждали отмашки игрока. А вот что расстраивало, так это куцый срок, отведенный на подготовку к грядущему бою. Тем более, что в отличие от действий на канонерской лодке, все приготовления на крейсере приходилось производить скрытно, дабы не насторожить тех же англичан и американцев, которых никак нельзя было заподозрить в поддержке России в грядущем противостоянии. Именно по этой причине пары поддерживались лишь в одном котельном отделении. Именно по этой причине, прежде чем ринуться на подмогу «Корейцу», требовалось дождаться проявления акта агрессии со стороны японцев.

— Ну что там с якорем? — все же не сдержался капитан 1-го ранга и рявкнул во всю глотку, так ни к кому и не повернувшись. Успевшая заметно удалиться канонерская лодка уже минуту как открыла сильный артиллерийский огонь из всех стволов, а они, не смотря на проделанную подготовку, до сих пор оставались на месте.

— Почти выбрали, ваше высокоблагородие! — поскольку Руднев, не отрываясь, наблюдал за перипетией противостояния «Корейца» целой крейсерской эскадре, он так и не понял, кто именно ответил на заданный вопрос. Но это было и не важно. Ведь главным являлась сама информация, а не передаточное звено.

— От дна уже оторвался?

— Так точно, ваше высокоблагородие!

— Значит, ход дать можем. — Пройдя быстрым шагом в рубку, он сам прокричал в переговорную трубу, — Малый вперед! — отчего более не удерживаемый якорями крейсер уже спустя секунд десять сдвинулся с места и, взбивая винтами вонючую, заполненную илом, воду, взял курс прямиком к будущему месту гибели «Корейца». Никто не питал надежд, что, пусть крупная, но всего лишь канонерская лодка, сможет продержаться в бою с крейсерами до подхода подкрепления в лице «Памяти Азова». Особенно, учитывая тот факт, что пара головных японских крейсеров, не поменявших направления движения, по всей видимости, имели целью преградить им путь. Но вот прикрыть своими орудиями, или хотя бы видом этих самых орудий направленных на японские корабли, тех, чьей задачей являлось спасение уцелевших в бою моряков канонерки, было жизненно необходимо. Ведь разошедшиеся и явно обозленные японцы могли проигнорировать развивающиеся за кормой пары устремившихся на полной скорости вперед керосиновых катеров флаги САСШ и открыть огонь по спасателям. К сожалению, сам броненосный крейсер не имел права покинуть территориальные воды Кореи до поступления по беспроводному телеграфу приказа. Главной поставленной Рудневу задачей было недопущение в эти самые воды японских судов и кораблей, чтобы те не могли укрыться в нейтральном порту от парового катка, что уже сейчас накатывал с юга, идя след в след за не подозревающими о скором захлопывании ловушки японцами. Да и выпестовавшим японцев англосаксам виделось необходимым наглядно продемонстрировать, что тут вам не там, что русский флот, за прошедшие со времен осады Севастополя полвека, изменился в лучшую сторону.

Коммандер Бейли как раз занимался составлением рапорта о ситуации сложившейся в Чемульпо, когда в дверь постучали, и появившийся на пороге вестовой передал просьбу старшего офицера подняться на мостик.

— Что там такое произошло, Томсон? — нахмурился Бейли. Ему совершенно не хотелось отрываться от составления документа, пока мысли весьма грамотно ложились на бумагу.

— Русские и японцы, сэр! Они открыли друг по другу огонь!

— Что? Они совсем с ума сошли? Кто посмел открыть стрельбу в нейтральном порту? Кто-нибудь уже пытался остановить их? — отложив перьевую ручку, он требовательным взглядом уставился на матроса, будто последний сам должен был в первых рядах кидаться разнимать нарушителей.

— Остановить, сэр?

— Ну конечно остановить! Когда пьяная матросня бьет друг другу морду, это еще можно принять и стерпеть. Но когда они открывают стрельбу — это уже перебор!

— Вы меня неправильно поняли, сэр. Русские и японские корабли открыли друг по другу огонь.

То, что офицер высказал непутевому вестовому, являлось настолько нецензурным и витиеватым, что даже у бывалого матроса отпала челюсть, и он впервые в жизни пожалел, что не имеет привычки что-либо записывать, поскольку словесные «дифирамбы» выплеснутые командиром на его голову являлись настоящим шедевром для понимающего человека. К тому моменту как раскрасневшийся коммандер Бейли поднялся на мостик «Талбота», скоротечный бой русской канонерки с японской эскадрой подошел к концу. Но ему повезло застать эпический момент, поставивший окончательную и бесповоротную точку на противостоянии — примерно в четырех милях от его крейсера в небо взметнулся огромный огненный столб, и до всех докатился звук грандиозного взрыва — это сдетонировали снаряды в носовом бомбовом погребе «Корейца», до которых, наконец, добрался огонь.

— Да что там произошло? Кто-нибудь может мне объяснить? — едва не взревел пропустивший явно много чего интересного командир английского стационера, при этом бросая настороженный взгляд на изрядно чадящий одной трубой и двигающийся на выход с рейда русский крейсер.

— Русская канонерская лодка, сэр, вступила в бой с тремя японскими крейсерами и несколькими миноносцами. — тут же отозвался старший офицер.

— Так это взорвалась русская канонерка? — из-за висящего на месте грандиозного подрыва порохового облака, что-либо разглядеть за ним не представлялось возможным.

— Так точно, сэр. Она вся была охвачена пламенем, так что, скорее всего, сдетонировали погреба с боеприпасами. До своей гибели они успели повредить артиллерийским огнем японский броненосный крейсер. Если приглядитесь, сэр, то вы увидите нос этого корабля.