Пушкин

Из Москвы Пушкин, сделав крюк в 200 верст, первым делом отправился в Орел, чтобы увидеть героя своей юности – прославленного генерала Ермолова.

Ермолов Алексей Петрович – герой Отечественной войны 1812 года, более десяти лет был главнокомандующим на Кавказе. В 1827 году он был уволен Николаем I в отставку и жил большей частью в своем Орловском имении, почти никого не принимая. В глазах современников он был легендарной личностью: не ведая страха и сомнения, Ермолов подавлял выступления горских народов. Современные историки считают генерала неоправданно жестоким: для того, чтобы склонить к миру новых подданных Российской империи, необходим был дипломатический талант, а жестокие действия главнокомандующего только еще больше злили горцев.

Ермолов принял Пушкина любезно. Поэт обратил внимание, что одет генерал был так, словно еще находился на Кавказе, – в зеленый черкесский чекмен[94], а на стенах его кабинета висели шашки и кинжалы, памятники его владычества на Кавказе. Выглядел Ермолов впечатляюще: «лицо круглое, огненные, серые глаза, седые волосы дыбом. Голова тигра на Геркулесовом торсе. Улыбка неприятная, потому что не естественна. Когда же он задумывается и хмурится, то он становится прекрасен…» Поэту показалось, что старик нетерпеливо сносил свое бездействие.

Ярким впечатлением для поэта стало и пребывание под Ставрополем, где он был гостем калмыцкой семьи, жившей в кибитке, беседовал с юной степной красавицей и пробовал сушеную кобылятину и калмыцкий чай, заваренный с бараньим жиром и солью. Напиток этот очень ему не понравился. Конечно, Пушкин не упустил случая пококетничать с юной калмычкой:

«…Ровно полчаса,Пока коней мне запрягали,Мне ум и сердце занималиТвой взор и дикая краса…»

Потом поэту предстоял долгий переезд по Военно-Грузинской дороге, которая начиналась от Екатеринограда и вела в Тифлис.

Военно-Грузинской дорогой назывался древний путь, соединявший Северный Кавказ и Закавказье. Его знали еще древние греки. Длина Военно-Грузинской дороги чуть более двухсот километров. Она проходит через Дарьялское ущелье вдоль рек Байдарка, Белая Арагви и Кура и соединяет города Владикавказ в Северной Осетии и грузинский Тбилиси.

В начале XIX века передвижение по этой дороге было весьма трудным: временами путь занимал больше месяца, но к моменту путешествия по тем местам Пушкина уже были проведены многие строительные работы: построены мосты, засыпаны овраги, выстроены подпорные стенки для предотвращения обвалов…

Вот уже два года по дороге регулярно ездили почтовые кареты. Именно с такой очень хорошо охраняемой почтовой каретой, ходившей два раза в неделю, и отправился в путешествие Пушкин. Это было самым безопасным. Переход показался Пушкину медленным и очень скучным, а дорога однообразной: равнина, по сторонам холмы и кавказские вершины на горизонте. На дороге были устроены 11 станций, где имелись помещения для бесплатного ночлега. Но комфортом эти станции похвастаться не могли: Пушкин посчитал такие ночевки очень неспокойными. Несносная жара, недостаток припасов и беспрерывный скрип нагайских арб выводили поэта из терпения.

Лишь встречавшиеся по пути грузинские древности развеивали скуку поэта: вдоль Военно-Грузинской дороги расположены древняя столица Мцхета, храм-монастырь Джвари и многое другое. Особенно запомнилось Пушкину посещение селения-крепости Татартуп, возникшего еще в X веке. Приближаясь к нему, почтовая карета проезжала по прелестной долине между курганами, обросшими липами и чинарами. Всюду пестрели цветы, «порожденные зараженным пеплом»: в долине некогда бушевала эпидемия чумы, унесшая много жизней, и стоявшие вдоль дороги курганы были их могилами. Известно селение было и под названием Минарет, так как высокий древний минарет был там единственным уцелевшим сооружением. Он стройно возвышался между грудами камней, на берегу иссохшего потока. Внутренняя лестница еще не обрушилась, и Пушкин взобрался по ней на площадку, с которой давно уже не раздавался голос муллы.

На Кавказе Пушкин переоделся в черкесский костюм, вооружился шашкой, кинжалом и пистолетом. Поэт с интересом наблюдал за чужими, непривычными ему обычаями, запоминая и записывая. Он затевал скачки, далеко удаляясь от охраны, другие подражали ему, но командовавший почтовой каретой офицер всегда возвращал их обратно, предупреждая об опасности быть захваченным или подстреленным. В горах было далеко не безопасно!

В дороге Пушкин встретил персидское посольство, направлявшееся в Петербург с дарами и извинениями по случаю убийства русского посла – Грибоедова. Среди членов «искупительной миссии» был персидский поэт Фазил-Хан Шайда. Между ним и Пушкиным состоялась беседа через переводчика. На «высокопарное восточное приветствие», начатое Пушкиным в «важно-шутливом» тоне, Фазил-Хан отвечал с «простою, умной учтивостью порядочного человека». Оказалось, что он хорошо знал, кто такой Пушкин, и рассчитывал на встречу с ним в Петербурге. Убедившись в своем ошибочном представлении о культуре общения на Востоке, Пушкин смутился и вынес для себя урок – не «судить о человеке по его бараньей папахе и по крашеным ногтям»[95].

Мгновенный переход от грозного Кавказа к миловидной Грузии показался Пушкину восхитительным. Тифлис напомнил ему Кишинев: по узким и кривым улицам бежали ослы с перекидными корзинами; арбы, запряженные волами, то и дело перегораживали дорогу. Армяне, грузинцы, черкесы, персияне теснились на площади; между ними молодые русские чиновники разъезжали верхами на карабахских жеребцах.

Поэт остановился в трактире, а на другой день отправился в славные тифлисские бани и оставил нам забавное описание этого посещения. Оказалось, что в тот раз был женский день, но Пушкина все же пропустили: «Более пятидесяти женщин, молодых и старых, полуодетых и вовсе неодетых, сидя и стоя раздевались, одевались на лавках, расставленных около стен… Появление мужчин не произвело никакого впечатления. Они продолжали смеяться и разговаривать между собою. Ни одна не поторопилась покрыться своею чадрою; ни одна не перестала раздеваться. Казалось, я вошел невидимкой. Многие из них были в самом деле прекрасны».

Оставил поэт и красочное описание самой бани и восточного массажа, который показался ему роскошным: банщик «начал с того, что разложил меня на теплом каменном полу; после чего начал он ломать мне члены, вытягивать составы, бить меня сильно кулаком; я не чувствовал ни малейшей боли, но удивительное облегчение. После сего долго тер он меня шерстяною рукавицей и, сильно оплескав теплой водою, стал умывать намыленным полотняным пузырем. Ощущение неизъяснимое: горячее мыло обливает вас как воздух!..»

В Тифлисе Пушкин надеялся найти своего старого друга Николая Раевского. Он командовал в армии Паскевича кавалерийской бригадой, и полк его уже выступил в поход. Поэт отправился к местам военных действий.

По пути туда поэт столкнулся с арбой, на которой из Тегерана в Тифлис везли тело убитого в Персии русского посла Грибоедова: «Два вола, впряженные в арбу, подымались по крутой дороге. Несколько грузин сопровождали арбу. «Откуда вы?» – спросил я их. «Из Тегерана». – «Что вы везете?» – «Грибоеда».

Пушкин Грибоедова знал близко, и дипломат ему очень нравился: поэта привлекал его меланхолический характер, озлобленный ум, сочетавшийся с добродушием. Они встречались в Петербурге всего лишь за год до этих событий, Грибоедов был печален и имел нехорошие предчувствия.

Прибыв практически на передовую, Пушкин встретил не только Раевского, но и нескольких ссыльных своих друзей: товарища по Лицею Вольховского и Михаила Пущина, брата лицейского друга Пушкина, за участие в деле декабристов сосланного на Кавказ солдатом. Ко времени приезда Пушкина он был уже офицером. «Многие из старых моих приятелей окружили меня. Как они переменились! Как быстро уходит время!» – посетовал поэт.

Пушкин был представлен и самому графу Паскевичу, которого нашел перед бивачным огнем. Видел поэт и неприятеля: турки наезжали с большею дерзостью, прицеливались шагах в 20 и, выстрелив, скакали назад. Их высокие чалмы, красивые доломаны и блестящий убор коней составляли резкую противоположность синим мундирам и простой сбруе казаков. Поэт отметил их страшную для русского человека жестокость: турки отсеченные головы отсылали в Константинополь, а кисти рук, обмакнув в крови, отпечатывали на своих знаменах.

Пушкину очень хотелось побывать под ядрами неприятельских пушек и, особенно, слышать их свист. Желание его исполнилось, ядра, однако, не испугали его, несмотря на то, что одно из них упало очень близко.

Гарем

Выпала на долю Александра Сергеевича и редкая удача: он сумел увидеть самый настоящий восточный гарем! Гарем, который он вообразил и так живо описал в поэме «Бахчисарайский фонтан»! Теперь ему выпала возможность сравнить свои фантазии с реальностью. Русское командование отправило нескольких офицеров удостовериться, что жены Османа-паши, оказавшиеся на отвоеванной русскими территории, ни в чем не нуждаются. Пушкину разрешили пойти с ними.

Офицеров ввели в открытую, хорошо убранную комнату, украшенную цитатами из Корана, поднесли им кофе. Сначала с русскими беседовал старик-отец Османа-паши, который заверил их, что с женами все в порядке. Но русские не были удовлетворены таким ответом и потребовали, чтобы это же сказали ему сами жены. Турку показалось подобная просьба немыслимой: если паша проведает, что чужие мужчины видели его жен, то всем служителям гарема велит отрубить голову. Но офицеры были непоколебимы.

Делать было нечего. Их повели через сад, где били два тощие фонтана и подвели к маленькому каменному строению. Старик отпер дверь, не выпуская из рук задвижки. За дверью стояла женщина, с головы до желтых туфель покрытая белой чадрою. Это была мать паши. Старая женщина заверила офицеров, что все хорошо, но те снова были недовольны: они хотели говорить с женами. Старуха ушла и через минуту возвратилась с другой женщиной, покрытой так же, как и она, – из-под покрывала раздался свежий приятный голосок: молодая женщина благодарила графа за внимание и хвалила обхождение русских.

Далее Пушкин вспоминает: «Я между тем, глядя около себя, увидел вдруг над самой дверью круглое окошко и в этом круглом окошке пять или шесть круглых голов с черными любопытными глазами». Пушкин хотел было сообщить офицерам о своем открытии, но молодые женщины жестами стали предупреждать его этого не делать. Пушкин повиновался. «Все они были приятны лицом, но не было ни одной красавицы», – с сожалением отметил он, тут же вообразив, что истинно прекрасной была та из жен, что разговаривала с офицерами, стоя у двери вся укрытая. Она «была, вероятно, повелительницею гарема, сокровищницею сердец, розою любви», – мечтал Пушкин.

Возвращение в Москву

Переполненный впечатлениями, Пушкин вернулся в Москву, а здесь его уже ждали беды: в 1830-м году ушли из жизни сразу два близких ему человека.

Смерть Дельвига

В 1830 году под редакцией Дельвига в Петербурге стала выходить «Литературная газета», в которой печатались сам Пушкин и многие друзья и знакомые, разделявшие его взгляды на литературу. Но были у этого издания и противники!

Главным оппонентом Дельвига и Пушкина был Фаддей Венедиктович Булгарин – человек очень непростой судьбы. Родился он в Польше, и польский язык был для него родным. Отец его участвовал в польском восстании, и вся семья пострадала из-за этого. Позднее военная карьера Булгарина рухнула из-за одной-единственной эпиграммы, написанной Фаддеем на великого князя Константина Павловича. Обиженный Булгарин услышал об обещаниях Наполеона вернуть Польше независимость и вступил во французскую армию. Он воевал на стороне Наполеона, попал в плен, но был прощен царским указом.

Булгарин выучил урок и больше никогда не ссорился с властью. Он связал свою жизнь с журналистикой и литературой: издавал журнал «Северный архив» и театральный альманах «Русская Талия», стал соредактором и соиздателем «Сына Отечества», открыл первую частную газету – «Северная пчела», пользовавшуюся огромной популярностью. Писал он и бульварные романы, которые публика просто сметала с прилавков.

Когда Пушкин и его друзья начали выпускать «Литературную газету», она немедленно вступила в конкуренцию с изданиями Булгарина.

Булгарин не чурался никаких методов борьбы. Он винил Пушкина в раболепии и заискивании перед сильными мира сего, чудовищной безнравственности, в исключительно пародийном значении его творчества. Еще больше доставалось его друзьям, менее знаменитым и любимым публикой, особенно Дельвигу как редактору.

Битва кончилась резким вмешательством правительства, «Литературная газета» была временно закрыта, Дельвиг отстранен от ее руководства. Суровые объяснения с Бенкендорфом, оскорбительные и пугающие, привели к тому, что Дельвиг заболел, и вскоре случайная простуда стала для него роковой. Ближайшему другу Пушкина было всего лишь 32 года. «И мнится, очередь за мной…» – написал поэт по поводу кончины Дельвига. Произведения, созданные Пушкиным в это время, полны грозных предчувствий, мотивов смерти и трагедии: «Брожу ли я вдоль улиц шумных…», «Безумных лет угасшее веселье…» и др.

Смерть Василия Львовича

Накануне свадьбы скончался дядя поэта Василий Львович Пушкин. Александр Сергеевич зашел к умирающему, тот был уже совсем слаб, но, увидев племянника, произнес: «Как скучен Катенин!». Перед этим читал он его в «Литературной Газете». Пушкин при этих словах вышел из комнаты, чтобы дать дяде умереть «исторически» – так сказал он друзьям.[96]

Сватовство

Избранница Пушкина, Натали Гончарова, несмотря на редкостную красоту, все еще оставалась незамужней: она была бесприданницей. Поэт решил вторично сделать ей предложение. Собираясь ехать к Гончаровым, поэт заметил, что у него нет фрака, и обратился за помощью к своему другу Нащокину. Друзья были одинакового роста и сложения, а потому фрак Нащокина как нельзя лучше пришелся на Пушкина.

Сватовство на этот раз было удачное, что поэт в значительной мере приписывал «счастливому» фраку. Нащокин подарил этот фрак другу, и с тех пор Пушкин, по его собственному признанию, в важных случаях жизни надевал счастливый «нащокинский» фрак.

Строгая мать семейства Наталия Ивановна задала Пушкину два вопроса: о его имущественном положении и о его положении относительно правительства, то есть благонадежности. Свое имущественное положение поэт охарактеризовал как удовлетворительное, что же касалось положения в отношении к правительству, не мог скрыть, что оно было ложно и сомнительно:

Пушкин был исключен из службы в 1824 году, не получив чинов. Поэтому теперь он вынужден был писать Бенкендорфу, рассчитывая на его ходатайство о поступлении на службу. Бенкендорф просьбу исполнил: последовало высочайшее повеление определить Пушкина в Государственную коллегию иностранных дел с дозволением отыскивать в архивах материалы для сочинения истории Петра I. Пушкин был зачислен на службу 14 ноября 1831 года, а 6 декабря произведен в титулярные советники.

Болдинская осень

Решив все вопросы, связанные с предстоящим бракосочетанием, поэт отправился в Болдино, нижегородское имение отца, чтобы вступить во владение близлежащей деревней Кистенево, подаренной отцом к свадьбе.

Пушкиным Болдино принадлежало в течение нескольких веков. Оно было получено одним из предков поэта от Ивана Грозного за заслуги при обороне Смоленска. В 1790-м году обширное имение, включавшее несколько деревень и усадеб, дед поэта разделил между своими сыновьями. Сергею Львовичу достались половина села и расположенное рядом сельцо Кистенево, которое он теперь подарил сыну на свадьбу. В 1830-х годах Пушкин посетил Болдино трижды и каждый раз он испытывал здесь прилив вдохновения.

Летом 1830-го года в Москве началась эпидемия холеры, и карантины задержали поэта в деревне на три месяца. Пушкин изнывал от скуки: «Въезд в Москву запрещен, и вот я заперт в Болдине. Я совсем потерял мужество и не знаю в самом деле, что делать? Ясное дело, что в этом году (будь он проклят) нашей свадьбе не бывать. Мы окружены карантинами, но эпидемия еще не проникла сюда. Болдино имеет вид острова, окруженного скалами. Ни соседа, ни книги. Погода ужасная. Я провожу мое время в том, что мараю бумагу и злюсь. Не знаю, что делается на белом свете. Я становлюсь совершенным идиотом; как говорится, до святости».[97]

Беспокоясь о жизни и здоровье своей невесты, Пушкин несколько раз пытался проникнуть в Москву, но карантинные заставы останавливали его. Лишь в начале декабря ему удалось вернуться в город.

Время вынужденной изоляции поэта в деревне получило наименование Болдинской осени. Осень всегда была для Пушкина продуктивным временем, но тогда, лишенный развлечений и обуреваемый беспокойством, он создал сразу несколько великолепных произведений: «Повести Белкина», «Маленькие трагедии», последние главы «Евгения Онегина», «Домик в Коломне», «Историю села Горюхина», «Сказку о попе и о работнике его Балде», стихотворения «Бесы», «Элегия», «Моя родословная» и многие другие.

«Евгений Онегин»

Работа над романом в стихах «Евгений Онегин» продолжалась с 1823 по 1830 годы. Первые главы были написаны еще в Кишиневе, следующие – в Одессе, затем в ссылке в Михайловском… Задуман роман был именно как реалистический, не романтический.

Роман охватывает события с 1819 по 1825 год, то есть время создания и время действия романа примерно совпадают. Сюжет романа прост: любовные взаимоотношения пресыщенного столичного мажора и наивной провинциальной барышни. Но помимо основного сюжета в романе наличествует масса лирических отступлений, зарисовок, размышлений. Поэт описал моду, обычаи, быт столичный и деревенский, культурные явления…

«Евгений Онегин» выходил отдельными выпусками, содержащими каждый одну главу; отрывки из романа печатались в журналах и альманахах. В 1833 году вышло первое полное издание всего романа в одном томе.

Первоначально Пушкин задумал девять глав романа, потом выбросил одну – путешествие Онегина – посчитав, что в ней слишком много критических замечаний и ее не пропустит цензура. Но затем Пушкин написал еще одну главу – десятую, содержавшую описание событий 14 декабря 1825 года, которую уничтожил, оставив только зашифрованные четверостишия. Видимо, для памяти. Эта глава считается безвозвратно утерянной, и пока не найдено никаких свидетельств о том, что она существует в каком-нибудь списке.

Дошедшие до нас фрагменты строф удалось расшифровать. За одну только характеристику, данную им Александру Первому, поэт мог жестоко поплатиться:

«Властитель слабый и лукавый,Плешивый щеголь, враг труда,Нечаянно пригретый славой,Над нами царствовал тогда…»

Но даже и в урезанном тексте «Евгения Онегина» цензоры нашли к чему придраться! Существует забавный анекдот о том, как митрополит московский Филарет пожаловался Бенкендорфу на один стих Пушкина в «Онегине», там, где он, описывая Москву, замечает «стаи галок на крестах». Здесь Филарет нашел оскорбление святыни. Цензор, которого призвали к ответу по этому поводу, сказал, что «галки, сколько ему известно, действительно садятся на крестах московских церквей, но что, по его мнению, виноват здесь более всего московский полицмейстер, допускающий это, а не поэт и цензор». Бенкендорф отвечал учтиво Филарету, что это дело не стоит того, чтобы в него вмешивалась такая почтенная духовная особа»[98].

«Маленькие трагедии»

«Маленькие трагедии» – это цикл из четырех одноактных пьес в стихах, действие которых происходит в Западной Европе в разные времена. В основе сюжета трех из них – «Каменный гость», «Скупой рыцарь», «Моцарт и Сальери» – человеческие страсти: любовь, ревность, скупость, зависть; тема четвертой, «Пира во время чумы», – глобальная катастрофа.

Первоначально Пушкин задумывал создать гораздо больше таких пьес, об этом замысле свидетельствует сохранившийся список заглавий: «Скупой», «Ромул и Рем», «Моцарт и Сальери», «Дон Жуан», «Иисус», «Беральд Савойский», «Павел I», «Влюбленный бес», «Дмитрий и Марина», «Курбский». Однако успел поэт осуществить лишь три идеи из списка, добавив к ним жутковатый сюжет – «Пир во время чумы», навеянный, по всей очевидности, эпидемией холеры.

Скупость отца, зависть коллег, безрассудная страсть – все это было известно Пушкину не понаслышке. Невероятной скупостью отличался его собственный отец, Сергей Львович, послуживший прототипом скупого рыцаря. В противопоставлении «гуляки праздного» гениального Моцарта и обделенного талантом педанта Сальери явно прослеживаются отношения самого Пушкина с завистниками. Но особенно интересен образ обольстителя и сластолюбца Дон Гуана! Сюжет этот пришел в литературу в XIV веке: прототипом легендарного Дона Жуана считается севильский аристократ дон Хуан Тенорио. Его смелые любовные и дуэльные похождения наводили ужас на всю Севилью, пока убийство Хуаном командора рыцарского ордена Калатравы не переполнило чашу. Члены ордена Калатравы решили сами наказать дерзкого убийцу: от имени молодой и красивой женщины они назначили ему свидание поздно ночью в церкви, где был похоронен командор, убили развратника и распустили слух, что дон Хуан низвергнут в ад статуей. Образ легендарного обольстителя воплощали многие талантливые поэты и драматурги: Тирсо де Молина, Мольер, Гольдони, Гофман, Байрон… Пьеса Пушкина была написана после того, как он увидел русскую премьеру оперы Моцарта «Дон Жуан или наказанный развратник», поставленной в апреле 1828 года в петербургском Большом театре.

Безусловно, между героем произведения и самим Пушкиным очень много сходства. Как и Дон Гуан, Пушкин был непревзойденным «импровизатором любовной песни» и соблазнял женщин без счета. «Разврата покорный ученик», он не раз в письмах хвастался своими любовными успехами. Он не стремился ни оправдать, ни обелить своего персонажа – и себя в его лице. Теперь он собирался жениться на чистой, неиспорченной девушке, которой, как и его герой, мог сказать: «Вас полюбя, люблю я добродетель / И в первый раз смиренно перед ней / Дрожащие колена преклоняю». Но, может быть, он предчувствовал и грядущую беду и спрашивал себя, готов ли он встретить без трепета все, что пошлет ему судьба?

«Повести Белкина»

«Повести покойного Ивана Петровича Белкина» – это литературная мистификация: Пушкин опубликовал их от имени некого увлекавшегося писательством помещика, которому поэт придумал и имя, и внешность, и биографию. Цикл состоит из предисловия и пяти повестей с отличающимися друг от друга сюжетами: «Выстрел», «Метель», «Гробовщик», «Станционный смотритель» и «Барышня-крестьянка». Пушкин выпустил их без указания собственного авторства. Вымышленный персонаж Белкин выступил и как автор хроники «История села Горюхина».

Это первый дошедший до нас образец пушкинской литературной прозы. Язык этих повестей – фактически современный русский. Он разительно отличается от того напыщенного слога, которым обыкновенно выражались авторы – предшественники Пушкина.

Перед женитьбой

«Участь моя решена. Я женюсь… – писал Пушкин за неделю до свадьбы. – Та, которую любил я целых два года, которую везде первую отыскивали глаза мои, с которой встреча казалась мне блаженством, – боже мой, она почти моя. …Я женюсь, т. е. я жертвую независимостью, моей беспечной, прихотливой независимостью, моими роскошными привычками, странствованиями без цели, уединением, непостоянством. Итак, я удвоиваю жизнь и без того неполную, стану думать: мы. Я никогда не хлопотал о счастии: я мог обойтись без него. Теперь мне нужно его на двоих, а где мне взять его? … Дамы в глаза хвалят мой выбор, а заочно жалеют о бедной моей невесте: „Бедная! Она так молода, так невинна, а он такой ветреный, безнравственный“…»

Надо признать, что накануне свадьбы, означавшей крутую перемену в его жизни, Пушкина мучили сомнения. Несмотря на горячую любовь к красавице-невесте, он был очень грустен. Как-то зашел он к своему другу Нащокину, жившему с цыганкой Ольгой. У Ольги в гостях как раз была ее подруга из табора. Пушкин попросил молодых женщин спеть. Они почему-то выбрали грустную подблюдную песню «Ах, матушка, что так в поле пыльно?», повествующую о том, как девушку насильно выдают замуж. Слушая ее, Пушкин разрыдался.

В день, предшествующий венчанию, Пушкин собрал своих приятелей на мальчишник. Собрались все его близкие друзья, они старались веселиться, но сам жених был необыкновенно грустен, так что гостям было даже неловко.

Свадьба

Жених с будущей тещей постоянно ссорились. Пушкин не уступал привыкшей к полному подчинению вздорной Наталии Ивановне и, когда она говорила ему, что он должен помнить, что вступает в ее семейство, отвечал: «Это дело вашей дочери, – я на ней хочу жениться, а не на вас». Даже когда Натали писала жениху письма, у нее над душой стояла мать и диктовала ей колкости. Натали записывала их всегда P. S. – то есть постскриптум, после нежных писем, и Пушкин понимал, кто действительный автор обидных слов.

Свадьба несколько раз откладывалась еще и по причине отсутствия денег. Скупая Наталия Ивановна твердила, что у нее денег нет, и Пушкин был вынужден заложить имение и одолжил еще 120 тысяч рублей на расходы по свадьбе.

Венчались Пушкин и Гончарова в церкви Вознесения у Никитских ворот. Произошло это по старому стилю 18 февраля, по новому – 2 марта – 1831 года.

Казалось, поэт оставил позади свои сомнения: он казался веселым и радостным, его невеста была чарующе прекрасна. Однако приметы, преследовавшие поэта всю жизнь, и тут имели место: во время обряда Пушкин, задев нечаянно за аналой, уронил крест; говорят, при обмене колец одно из них упало на пол… Поэт изменился в лице и тут же шепнул одному из присутствующих: все это плохие знаки!

Первые годы семейной жизни

Пушкины первое время жили во втором ярусе большого дома на Арбате, между церквами Николы в Плотниках и Святой Троицы. Отец позволил Пушкину заложить в Опекунском Совете Нижегородскую деревню. Из полученных денег (до 40 тысяч) поэт заплатил имеющиеся долги, а остаток принялся легкомысленно тратить и, живя на широкую ногу, за три месяца до того истратился, что денег этих не хватило, и пришлось ему заложить у ростовщика женины бриллианты, которые потом так и не были выкуплены.

Отношения в молодой семье наладились не сразу. Друзья поэта подмечали, что он стал раздражителен, как беременная женщина, и жалели его молодую супругу.

Наталия Николаевна рассказывала княгине Вяземской, что муж ее в первый же день брака, как встал с постели, так и не видал ее: к нему пришли приятели, с которыми он до того заговорился, что забыл про жену и пришел к ней только к обеду. Она очутилась одна в чужом доме и заливалась слезами.

Однако уже спустя несколько дней Пушкин писал другу: «Я женат – и счастлив; одно желание мое, чтоб ничего в жизни моей не изменилось – лучшего не дождусь. Это состояние для меня так ново, что, кажется, я переродился»[99].

Перерождение, однако, не помешало ему всего лишь через месяц после свадьбы пропасть на несколько дней: оказалось, что он встретился с дворцовыми ламповщиками, которые отвозили на починку в столицу подсвечники и лампы, разговорился с ними и добрался до самого Петербурга, где и заночевал.

Суровое воспитание матери, которая ограничивала круг чтения девушки, запрещала ей мыслить самостоятельно – все это сузило кругозор прекрасной Наталии Николаевны, и теперь ей было очень трудно соответствовать своему супругу. А Пушкин, хоть и любил жену, но все же откровенно скучал в ее присутствии, вздыхая: «Грустно… тоска…». Как-то раз Наталья Николаевна пожаловалась, что завидует другим дамам, старым знакомым своего мужа: с ними ему весело, а при ней он зевает.

Но Натали не сдавалась! Она старалась, как могла: помогала супругу, переписывала его сочинения и собранные им в архивах материалы. Сохранились выполненные ею копии «Секретных записок Екатерины II», «Журнала дискуссий», «Домика в Коломне».

Пушкин и Брюллов

Знаменитый художник Карл Брюллов, близко друживший с Пушкиным, называл его семейное счастье натянутым. Однажды, не утерпев, он напрямик спросил поэта:

– На кой черт ты женился?

Пушкин отвечал:

– Я хотел ехать за границу, а меня не пустили, я попал в такое положение, что не знал, что делать, и женился.[100]

Впрочем, при других обстоятельствах Пушкин отзывался о своем браке не столь пессимистично.

Брюллов собирался писать портрет Пушкина, но по разным причинам друзья все откладывали и откладывали этот замысел. И так его и не осуществили.

Хотел лепить с поэта бюст и близко знакомый с Брюлловым скульптор Иван Петрович Витали, но тут уже Пушкин отказался: «… арапское лицо мое, безобразие будет предано бессмертию во всей своей мертвой неподвижности; я говорю: у меня дома есть красавица, которую когда-нибудь мы вылепим».[101] Витали все же реализовал свой замысел, но уже после смерти поэта, по его посмертной маске.

Переезд в Петербург

В середине мая 1831 года, по желанию Пушкина, уставшего от чрезмерной опеки властной тещи, они переехали в Царское Село, на дачу, где несколько месяцев жили уединенно, принимая только близких друзей и родственников. Квартиру в Царском Селе Пушкиным помог найти их верный друг – Плетнев: «Найди мне фатерку… на какой бы то ни было улице царскосельской… Был бы особый кабинет – а прочее мне все равно»,[102] – писал ему Пушкин.

Хоть Пушкины и выбирали для прогулок уединенные места, прекрасная Наталья Николаевна все же не избежала встречи с самим императором и его супругой. Царская семья выехала за пределы столицы из-за холеры; император и императрица уставали быть в центре внимания и предпочитали гулять по тем же заповедным тропкам, что и молодая Пушкина.

Николай Павлович и Александра Федоровна встретили поэта и его молодую жену очень ласково и настаивали, чтобы они появились при дворе. Императрица даже назначила день, когда юная Пушкина должна была к ней явиться. Ослушаться было невозможно.