Тревога

— Белогвардейская падаль! — не крикнул, а как-то прорычал Монин, тяжело дыша. Вбежавшим казакам, схватившим его за руки. Монин не сопротивлялся.

Ночью в камеру пришел пьяный Сербов. Под глазами налилась густая синева, на лбу вздулась огромная шишка.

— Раздевайся!

Мамонт Иванович неторопливо снял одежду. Во дворе тюрьмы его поставили лицом к стенке. Ему хотели связать руки, но он так сжал их на груди, что у двоих казаков не хватило силы их развести. В нескольких шагах выстроились солдаты тюремной стражи. Щелкнули затворы. Урядник скомандовал:

— Пли!

Раздались выстрелы. Мамонт Иванович покачнулся, но не упал. Он повернулся лицом к солдатам.

— Увести в камеру! — приказал Сербов.

Несколько раз выводили Мамонта Ивановича на расстрел, но ни признания, ни мольбы о пощаде вырвать у него не удалось.

Когда белогвардейцы были изгнаны из Акмолинска, Мамонта Ивановича освободили из тюрьмы. Комиссару красноармейской части, очистившей Приишимье от контрреволюционного отребья, Монин-отец сказал:

— Попал я сюда простым, темным мужиком, а ухожу коммунистом…

Пышная, темная шевелюра Мамонта Ивановича побелела, лицо избороздили глубокие морщины.

Судьба Нестора Монина и других членов Акмолинского Совдепа была трагичной. Им пришлось претерпеть в тюрьме неслыханные издевательства, многие были расстреляны или погибли в «вагонах смерти» Анненкова.

После очередной попойки Сербов, с ним несколько собутыльников, ворвались в темный карцер, где сидел Нестор.

— Сотворите ему распятие! — распорядился начальник тюрьмы.

Монина повалили на спину, один караульный сел на голову, другие прижали к полу руки и ноги. Палач так долго хлестал распростертое тело, что изнемог от усталости. Обрызганный кровью Нестора, Сербов кричал:

— Пой «Боже, царя храни!»

Превозмогая боль, Монин ответил:

— Его и так надежно хранят, без божьей помощи.

— Я тебя заставлю грызть пол, большевистская сволочь!

О дальнейшей судьбе Нестора рассказывает его сестра Вера Мамонтовна.

— Бандиты горели жаждой мести. Заводчик Фуколов привез в тюрьму цепи и предложил заковать в первую очередь Нестора Монина, Феодосия Кривогуза и Тимофея Бочка. Другим цепей не хватало. Белоказаки ездили по дворам и собирали даже металлические путы для лошадей. В тюрьме нашли кузнеца, он выковал из них «браслеты». Пробу сделали на Несторе. Затем заковали Феодосия Кривогуза, Тимофея Бочка и других. Кандалы врезались в руки и ноги, причиняли мучительную боль при малейшем движении. Когда к кузнецу привели матроса Авдеева, Нестор, Феодосии и Бочок едва могли стоять. Были закованы в кандалы и другие. Незакованной оказалась единственная среди арестованных женщина Елизавета Кондратьева.

Недели через две белогвардейцы задумали еще раз продемонстрировать свою силу, а заодно и припугнуть население города. С этой целью они решили повести арестованных в «баню», мол, полюбуйтесь, горожане, на своих бывших главарей.

У тюрьмы, в ожидании выхода заключенных, собрались их родственники, знакомые, соседи, просто любопытные. Наконец ворота были открыты и под конвоем 50—60 казаков с шашками наголо вывели арестованных в шеренге по четыре человека. Сытые лошади нетерпеливо танцевали под седоками, оттесняя хлынувших было к заключенным людей.

В толпе раздались крики гнева. Женщины плакали. Слышались потрясающие душу вопли матерей и жен арестованных. Закричала и я от ужаса.

В первом ряду шли Монин, Авдеев, Кривогуз и Катченко. Они улыбались и кивали нам. Нестор в порванном нижнем белье, на ногах какая-то деревянная обувь, руками поддерживал ножные цепи, верно, так было легче двигаться.

Чтобы продлить мучения, заключенных повели через весь город к Ишиму, в баню Гершмана, находившуюся далеко от тюрьмы. Зрелище было ужасное. Через некоторое время начальник конвоя, видя, что сочувствие собравшихся явно на стороне арестованных, дал команду разогнать толпу. Казаки нагайками избивали людей, однако кое-кому, в том числе и мне, удалось окольными путями добраться до бани.

Ни о каком мытье заключенных не было, конечно, и речи. Их там подержали немного и начали выводить. Мне удалось спрятаться. Поравнявшись со мною, Нестор показал на свои цепи: «Подарок Фуколова с его колодца».

Толпа сочувствующих стала еще больше.

Напуганные организаторы этого страшного «спектакля» усилили конвой и оттеснили людей подальше от колонны, направлявшейся к тюрьме.

Связь с тюрьмой мы держали через надзирателя Ивана Хорешко. Как-то в августе 1918 года он сообщил нам, что Нестора в 10 часов утра поведут на допрос в чрезвычайную комиссию по борьбе с большевизмом. Комиссия помещалась в здании мужской школы, через три дома от которого в то время мы жили. Таким образом, Нестора должны были вести мимо нашего дома. Мать, я, брат Георгий и две младшие сестренки вышли на улицу повидать Нестора. Вскоре со стороны тюрьмы показалось четыре всадника, между ними, все в том же изорванном белье, поднимая пыль кандалами, шел Нестор. Мы все плакали. «Сыночек, дорогой, что же они с тобой сделали?!» — закричала мать. Казак повернул коня к нам и, потрясая нагайкой над заплаканным, искаженным от горя лицом матери, со злобою проговорил: «Замолчи, старая, а то и тебе будет то же самое»…

Через несколько часов избитого и еле передвигающего ноги Нестора повели обратно в тюрьму. Увидев нас, он снова пытался улыбнуться. Это было наше последнее свидание. На другой день мы узнали от Хорешко, что допрашивали Нестора председатель чрезвычайной комиссии (бывший начальник тюрьмы) Ростов, начальник белогвардейского гарнизона Акмолинска Шохин, священник Добротин и член комиссии Ачкас. Закованного по рукам и ногам, они долго и безуспешно «убеждали» его отказаться от большевистских идей. В конце допроса к Нестору подошел Ачкас и сказал: «В последний раз спрашиваю, отрекаешься от большевизма или нет?» И когда Нестор тверди ответил: «Нет», Ачкас заявил ему: «Будешь первый повешен за скотобойней».

Однажды, в конце декабря 1918 г., когда я принесла передачу отцу, он сказал мне; «Передай матери, Нестора и Якова будут отправлять в Петропавловск».

Рано утром 5 января 1919 г. к нам в окно постучала жена Александра Ревшнейдера и крикнула: «Наших отправляют!»…

Кое-как, наскоро одевшись, мы бросились наперерез дороги, по которой увозили акмолинских большевиков. Спотыкаясь, часто падали, вновь поднимались, помогали обессилевшей матери, и снова бежали, не чувствуя ни мороза, ни боли.

Но вот метрах в пятнадцати проехали розвальни, из которых Яков крикнул: «Мама, мы здесь!» При этом показал почему-то себе на ноги. «Сыночки, дорогие мои, куда же вас уводят!» — сквозь слезы кричала мать, теряя сознание. Мы приводили ее в чувство и снова бежали за обозом, искали глазами дорогие нам лица. Нестора мы так и не увидели.

На всю жизнь запомнился мне этот страшный день, который нельзя и невозможно забыть.

Утром выяснилось, почему мы не смогли увидеть Нестора. Хорешко рассказывал, что в ночь под Новый год, т. е. за четыре дня до отправки наших, после новогодней попойки, в коридор тюрьмы пришел начальник тюрьмы Сербов, садист и палач. Он приказал вывести из камеры Нестора, раздеть его до пояса и положить на пол лицом вниз. После этого озверевший бандит обнаженной саблей бил по спине Нестора, вырезал несколько лент. Нестор лежал на каменном полу тюрьмы. В день отправки в Петропавловск его завернули в кошму и бросили в розвальни к ногам Якова. Поэтому Яков и показывал на свои ноги.

В пути следования за Нестором ухаживала Кондратьева, старалась помочь ему или хоть немного облегчить страдания, но он уже не поднялся. 18 февраля 1919 года Нестор погиб в анненковском «вагоне смерти».

7. ЗАДАНИЕ

— Ведь вот что удивительно, — говорил, волнуясь, начальник Акмолинского отдела ОГПУ Шевченко на рабочей планерке, — дело это, оказывается, было закрыто. Розыск его был временно приостановлен. А вот несколько писем от граждан села Мариинки и Атбасара, в которых очевидцы и пострадавшие говорят о зверствах этого колчаковского мерзавца. На его руках кровь многих людей, верных борцов за Советскую власть. И розыск его даже временно не следовало приостанавливать.

— Это предстоит выяснить вам, — показывая молодым чекистам на пухлую папку с бумагами, продолжал Шевченко. — И самое главное, — в голосе прозвучал жесткий тон приказа, — надо непременно найти Шайтанова. Для нас это не только вопрос профессиональной чести, но и дело огромной политической важности. Давайте посоветуемся…

Чекисты молчали.

Спокойствие и выдержка, смелость и осторожность, хладнокровие и горячность, лед и пламень должны сочетаться в чекисте. В любой обстановке он обязан действовать с расчетом, энергично, наверняка. Эти качества Шевченко видел в Монине.

— Мне, кажется, надо… — Шевченко подозвал к себе самого молодого работника — Георгия Монина и что-то негромко сказал ему одному.

Снова и снова внимательно перечитывая извлеченное из архива дело, Монин за каждой строкой показаний старался мысленно представить себе душевное состояние людей, свидетелей преступлений, и тех жестоко пострадавших, против кого эти преступления были направлены. Картины, нарисованные воображением, вызывали чувство гнева и сострадания. Сердце чекиста не камень, однако гуманность гуманности рознь. Монин вспомнил, как справедливо говорил Шевченко о человеколюбии: «Если оно есть свойство характера каждого из нас, то нам, чекистам, надо это качество вырабатывать не вообще, а как специфическую черту характера, которой свойствен только классовый оттенок».

Вспомнились ленинские слова о колчаковской диктатуре — «самой бешеной, хуже всякой царской».

Монин все еще не допускал мысли, что Ленина уже нет в живых, что отравленные эсеровские пули и нечеловечески тяжелое напряжение сделали свое дело…

Монин посмотрел на портрет Ильича. В прищуре ленинских глаз ему почудилась одобряющая улыбка. Он вновь погрузился в изучение дела, где одинаково важным было все, начиная от общих выводов и заключений и кончая, казалось бы, самой малозначимой фразой из многочисленных свидетельских показаний.

…Самым тонким умением Колчака было умение обманывать народ фальшивыми лозунгами свободы и равенства, обещаниями радикальных реформ, прежде всего земельных. Недаром за Колчаком поначалу толпами валили обманутые им солдаты, крестьяне, казаки. До революции в Западной Сибири на одного казака в среднем приходилось 52 десятины земли. Колчак обещал больше. Но потом многие на собственном горьком опыте познали цену щедрым посулам «верховного», которые на практике с его одобрения осуществляли волковы и пепеляевы, катанаевы и шайтановы, вологодские и кузнецовы. Было бы противоестественным и невероятным, если бы эти посулы на деле не превращались в плети, нагайки и пули — без этого власть Колчака и его камарильи не продержалась бы и дня. А Вениамин Шайтанов был один из тех, кто на практике осуществлял эту власть.

Задание шефа (так чекисты за глаза называли Шевченко) было трудным. Прежде всего необходимо встретиться с теми, кто вел дело Шайтанова в 1922 году.

Монин сделал запись в блокноте и продолжал изучать материалы незавершенного следствия, все более углубляясь в анализ фактов. И вот новая пометка в блокноте: побеседовать с авторами писем — свидетелями зверств Шайтанова — с атбасарцами, мариинцами, и тогда, взвешивая и исследуя факты, определить свой образ действий.

Особые надежды Монин возлагал на встречу с Владимиром Стремянным — свидетелем, давшим в 1922 году очень важные показания, тщательно зафиксированные Погореловым. О своей деятельности в управлении коменданта Атбасара Стремянной, разумеется, никому не говорил, предпочел умолчать и перед Погореловым. Он знал, что в его тонко законспирированную работу были посвящены лишь несколько человек, прежде всего чекисты, разработавшие операцию и забросившие его в тыл Колчака. Погорелову было лишь известно, что Стремянной — коммунист, в настоящее время работает в Атбасарском упродкоме. Между тем Владимир после первых же бесед со следователем заметил его настороженное отношение, особенно после того, как то намекнул на его службу в комендантском управлении. Как бы то ни было, откровенной беседы у следователя со свидетелем не получилось. Между тем Стремянной знал многие секреты канцелярии Шайтанова и не собирался держать их в тайне. Спустя некоторое время он вновь пришел к чекистам с намерением рассказать о преступлениях Шайтанова.

Монин, как и его предшественник Погорелов, не знал о том, что Стремянной выполнял в тылу Колчака особое задание ЧК, и видел в нем не просто свидетеля. Что-то (потом он поймет, что именно) подсказывало ему удивительно знакомое в этом человеке.

Стремянной решительно произнес, глядя в глаза Монину:

— Я и мои товарищи делали все, чтобы не дать свершиться издевательствам и убийствам, но не всегда нам удавалось предотвратить их. И тогда я видел, с каким хладнокровием истязали обреченных Шайтанов и его подручные…

8. КТО ВЫ, ВЛАДИМИР СТРЕМЯННОЙ?

Чекист слушал Стремянного. Перед его мысленным взором вставали страшные картины кровавых оргий, происходивших во дворе канцелярии коменданта или за высоким каменным забором, огораживающим плац возле солдатских казарм.

Шайтанов, пользовавшийся особой благосклонностью «верховного», с величайшим рвением проводивший в жизнь кровавую карательную политику Колчака, пользовался каждым удобным случаем, чтобы показать глубочайшую преданность своему покровителю. Он мог часами разглагольствовать о «необыкновенной учености Александра Васильевича», о его географических экспедициях, золотой Константиновской медали, венчающей научные труды адмирала, об «истинном демократизме» Александра Васильевича в его бытность командующим Черноморским флотом, о том, как недотепа и фигляр Керенский, правильно оценив необычайные достоинства Колчака, увидел в нем опасного соперника, и в самое горячее время под благовидным предлогом ответного визита срочно отослал его в Соединенные Штаты. В пылу вдохновения Шайтанов сравнивал Колчака то с Иваном Грозным, то с Петром Великим, утверждая, что наконец-то Россия обрела достойного и проницательного правителя, знающего народные нужды и ценящего хлебопашца-кормильца. О демагогических проектах земельных реформ Колчака Шайтанов распространялся с особым усердием. Используя малейший повод, он старался подтвердить полную обоснованность и достоверность разговоров о том, что Колчак, недовольный своим бездарным и «трусливым окружением», намерен взять себе личным адъютантом боевого офицера, преданного, храброго, решительного и, разумеется, с отличной головой. А именно такими качествами, по глубочайшему убеждению атбасарского коменданта, обладал он, Вениамин Шайтанов, кавалер двух Георгиевских крестов, ордеров святой Анны и Станислава с мечами. И только оставаясь наедине с собой, силясь вдуматься в то, что происходит вокруг, постичь внутренний смысл всей этой диковинной свистопляски, он вдруг с поразительной ясностью сознавал, что его не только боятся, но и ненавидят все — от подхалима Рекина и до вчерашнего невзрачного крестьянина. Как же его фамилия? Кажется, Щека? Он этого Щеку до тех пор хлестал плетью, пока спина не превратилась в кровавое месиво. И когда жертва уже почти не проявляла признаков жизни, пошатываясь, медленно ушел в коридор канцелярии к рукомойнику, тщательно мылся, потом долго обтирался услужливо поданным денщиком махровым полотенцем и потребовал крепкого чая. Брезгливо протерев руки одеколоном, он принялся, за чаепитие, заглядывая в одну из французских книжиц, которые возил с собой. Читал и говорил Шайтанов по-французски весьма сносно, не упуская случая уязвить этим «рохлю и дворянского недоноска» штабс-капитана Воскресенского, которому подчинялась местная белогвардейская команда, враждовавшая с казаками.

…Стремянной умолк и попросил попить.

— Не побрезгуете? — спросил Монин, указав глазами на кружку с остывшим чаем.

Стремянной залпом осушил кружку, твердо поставил ее на стол и как-то странно, пристально посмотрел в окно. Там, во дворе, на душной жаре подремывали нахохлившиеся куры, к которым незаметно подкрадывался откормленный ленивый кот.

Монин снова попытался вспомнить, где и когда он видел раньше своего собеседника, казавшегося ему воплощением безразличия и спокойствия. А тот, словно угадав монинские мысли о себе, сказал:

— Вы, вероятно, думаете, что я был преступно пассивен? Но, поверьте, в тот момент я ничего не мог сделать. Да, я не имел права рисковать. Не знаю, как мне удалось сдерживаться, находясь в двух шагах от Шайтанова.

Он помолчал, закурил. Манера держать папиросу и сама папироса снова обратили на себя внимание Монина. Где он видел такой необычный прикус мундштука?

— И вы, — спросил, напрягая память, Монин, — и вы примирились с белогвардейским террором?

— Нет, не примирился. Я видел в исступленном состоянии Шайтанова обреченность. Мы с вами не на митинге, но я скажу вам, что террор, порождаемый жестокой классовой борьбой, гражданской войной, навязанной буржуазией, мне представляется явлением исключительно классовым. Я понял, наблюдая за действиями Шайтанова, что кровавый террор обреченной колчаковщины рубил сук, на котором она держалась, показывал ее неспособность удержаться у власти иными средствами. В этом, по-моему, и есть ключ к объяснению преступлений Шайтанова, если есть надобность их объяснять.

— Скажите, а кем вы, товарищ Стремянной, были в прошлом?

Свидетелю показалось, что слово «товарищ» Монин произнес с легким нажимом.

— Когда? — спокойно уточнил он.

— До Октября.

— Хлебопашцем.

— Кто вы сейчас?

— Вы не хуже моего знаете, — отрывисто ответил Стремянной и тяжело придавил недокуренную папиросу к дну пепельницы, подумав: «И этот начнет сейчас выспрашивать о моем прошлом. Ну что ж, не советовать же ему писать Дзержинскому».

Ожидать настойчивых расспросов следователя у Стремянного были все основания. В данных о жизни и деятельности работника Атбасарского продовольственного комитета, которыми располагало Акмолинское ОГПУ, был существенный пробел: по ним невозможно было установить, где Владимир Стремянной, бывший служащий канцелярии коменданта Атбасара, находился и чем занимался после своего исчезновения из города вместе со всем шайтановским окружением.

И тут Монин, глядя на недокуренную Стремянным папиросу, как-то разом вспомнил, где и когда видел человека с этой не совсем обычной фамилией. Уж не тот ли это офицер, который явился в дом Мониных в ту памятную ночь? Сходство между этим свидетелем и ночным пришельцем искать было не надо — сомнений никаких: это именно он! И Монин, припомнив слова офицера, вслух весело произнес их: «У вас найдется седло с хорошими стременами?». И свой ответ отчетливо вспомнил: «Седло без стремян, что кобура без пистолета». Ведь после этого он и впустил пришедшего в дом, в подвале которого шло совещание большевистской подпольной группы. Да, перед ним был человек, которого он в морозную декабрьскую ночь семнадцатого года вез в санях в сторону солдатских казарм.

Сведения, сообщенные В. Стремянным, С. Федюшевым из части особого назначения Атбасара, показания, данные помощником станичного атамана Суфтиным, допрос бывшего начальника уездной белогвардейской милиции Карпова и других давали Монину факты, служившие убедительным доказательством преступных злодеяний Шайтанова и его окружения.

Рассказ Стремянного укреплял мнение Монина о том, что Черный Гусар был не просто мелкой сошкой, а птицей большого полета, хитрым и расчетливым врагом, который ни на каких условиях не пойдет на примирение с Советской властью. Размышляя над фактами, сообщенными работником уездного продовольственного комитета, Георгий Монин, разумеется, не мог и предположить, что судьба еще не раз сведет его с этим человеком.

9. ЗАПИСКА

Успехи Красной Армии и активная работа большевистского подполья давали свои результаты: несмотря на демагогические призывы «верховного» боевой дух колчаковцев быстро улетучивался. Однако к середине лета 1919 года Троцкий, бывший тогда председателем Реввоенсовета республики, сделал все от него зависевшее, чтобы приостановить наступление Красной Армии на Восточном фронте. В. И. Ленин и ЦК партии вмешались в это дело, и 15 июня 1919 года Пленум ЦК, рассмотрев вопрос, дал директиву — продолжать наступление на колчаковские позиции.

Советские 2-я, 3-я и 5-я армии устремились на врага. 26-я дивизия 5-й армии под командованием Генриха Христофоровича Эйхе умелым маневром вышла в тыл противника. Другая дивизия взяла Златоуст. 1 июля были освобождены Кунгур и Пермь. Не прошло и двух недель, как пал Екатеринбург — его очистила от белогвардейцев 28-я дивизия 2-й армии под командованием «волжского Чапаева» Владимира Мартыновича Азина.

Одни имена красных полководцев вселяли в колчаковских солдат трепет и невольное уважение. «Пусть долговязый морж сам с Вацетисом, Тухачевским да Фрунзе повоюет!» — поговаривали уже в открытую о Колчаке его же солдаты. В белогвардейских войсках ходили легенды о том, что на всех фронтах у красных многие командиры не только из «башковитых рабочих и крестьян, но есть и генералы, обиженные царем, и даже настоящие профессора, изучавшие прежде звезды и планеты», — так солдатская молва говорила о П. К. Штернберге, выдающемся русском астрономе, проявившем в борьбе с Колчаком незаурядное дарование военачальника (сегодня имя П. К. Штернберга носит один из крупнейших научно-исследовательских институтов СССР).

Что касается генералов, «обиженных царем», то это были думающие, честные русские люди, сразу принявшие сторону трудового народа. В конце гражданской войны белогвардейцами был составлен внушительный список генералов, «продавшихся III Интернационалу». Не жалея черных красок, хитроумно изощряясь в самой гнусной клевете, белогвардейская и эмигрантская печать писала о генералах А. А. Брусилове, М. Д. Бонч-Бруевиче, А. Е. Гуторе, П. О. Валуеве, А. А. Поливанове, В. Кукуране и многих других, честно служивших делу революции.

В стане контрреволюции бее более усиливалось разложение. При каждом удобном случае колчаковские солдаты старались любым способом освободиться от опостылевшей службы. Невиданный размах приняли дезертирство, самострелы, членовредительство. Белая армия разлагалась, несмотря на все старания зверствующей колчаковской разведки, о которой даже очевидец, его трудно было заподозрить в сочувствии большевикам, барон Будберг писал в своем дневнике:

«Здесь контрразведка — это огромнейшее учреждение, пригревающее целые толпы шкурников, авантюристов и отбросов покойной охранки… Все это прикрывается самыми высокими лозунгами борьбы за спасение родины, и под этим покровом царят разврат, насилие, растраты казенных сумм и самый дикий произвол…».

Процесс всеобщего разложения был необратим. Видимость армейской дисциплины поддерживалась жестокими экзекуциями и приговорами полевых судов. В казачьем же ведомстве Вениамина Шайтанова, которого к тому времени Колчак назначил комендантом Атбасара и Атбасарского уезда, внешне царил полный порядок. Этого Черный Гусар добивался самыми жестокими мерами. Схваченных по селам бежавших из колчаковской армии солдат под строгим конвоем пригоняли в Атбасар. В очередную такую облаву набралось до двухсот дезертиров. Шайтанов приказал выпороть всех, что белоказаки немедля исполнили. Но на этом комендант не остановился. Всех пойманных снова выстроили на плацу перед крыльцом канцелярии. После экзекуции многие солдаты не могли стоять на ногах, их поддерживали товарищи. Ждали коменданта, но тот не торопился. Младший офицер Рекин доложил Шайтанову о дожидавшем его строе. Черный Гусар грохнул кулаком по столу:

— Пусть эти красные сволочи постоят перед тем, как лягут покойниками!

Но вот в коридоре, ведущем к выходу, мелькнули начищенные до блеска сапоги, плетка угрожающе хлестнула по блестящим голенищам и на крыльце в сопровождении офицеров Рекина, Васильева, Иванова появился «сам». Шайтанов матерно выругался и произнес тогда, как он сам считал, свой знаменитый монолог:

— Защитники отечества, мать вашу так! Смотрите сюда. У входа в канцелярию я прикажу поставить виселицу на две персоны. Одно место должно быть всегда занято — пусть на веревке болтается труп дезертира или бунтаря, пока мы не перевешаем их всех; другое место, под перекладиной, будет вакантным. В любой момент, когда я захочу, на второй веревке тоже будет висеть кандидат в мертвецы.

Федор Рекин хохотнул от удовольствия, но, заметив злобный взгляд коменданта, опасливо примолк. Быстрыми шагами Шайтанов подошел к неровному строю, вглядываясь в лица измученных, окровавленных людей. У крайнего — это был пожилой солдат — голова от побоев бессильно свисла на грудь. Шайтанов черенком плетки, поддев подбородок солдата, резким движением поднял его голову. Несчастный, поддерживаемый с двух сторон товарищами, не открывал в забытьи глаз. Шайтанов изо всех сил несколько раз хлестнул его плетью, приговаривая:

— Глядеть не хочешь, мерзавец! Поди и детишки у тебя есть? Чему же ты, красная сволочь, сможешь научить детей?

Комендант жестоко избил несколько человек, из которых двое тут же скончались, трупы их были выброшены на улицу.

— Расстрелять! Перевешать! — хрипло выкрикивал окончательно взбесившийся комендант. Но осуществить это злодеяние на сей раз ему не удалось. На следующий день Шайтанов нашел у себя на столе записку:

«Идею с виселицей поддерживаем. Первым кандидатом на перекладину будешь ты. Сделаем все быстро — ведь под рукой и виселица, и кандидат в мертвецы».

Записка не только привела Черного Гусара в неописуемое бешенство, но и вселила в него страх. Шайтанов вызвал офицеров, которым не приходилось видеть начальника гарнизона таким даже во время изощренных казней.

— Я вас всех спрашиваю, — потрясал Шайтанов запиской перед самым носом перетрусившего Рекина, — что это такое? Кто писал эту записку? Расследовать, найти, доложить!

Жестокость Шайтанова, проявляемая при экзекуциях, приводила в трепет даже близких, видавших виды белобандитов. Рекин всегда злорадствовал неудачам начальника гарнизона, хотя был предан ему, как пес, и боялся его, чаще всего вымещая свою злобу на подчиненных.

Автор записки (а им был Стремянной) так и остался для Шайтанова неизвестным. Допросы солдат местной команды, а также служителей канцелярии коменданта и тех казаков, кто хоть косвенно подозревался в непочтительном отношении к начальству, ничего не дали, и Черный Гусар еще больше свирепел, сознавая собственное бессилие.

Безуспешные поиски автора записки на какое-то время отвлекли внимание Шайтанова от арестованных и, возможно, это сохранило жизнь обреченных.

10. БРОШЕННЫЙ КОРТИК

В местной команде, подчиненной штабс-капитану Воскресенскому, были солдаты, сочувственно относившиеся к Советской власти. Стремянной давно приглядывался к ним, кое с кем даже сдружился. Однажды один из солдат — Степан Федюшев — обронил словно невзначай: