Девочка

— Да нас в участок определили, меня за несение культуры в массы, а тебя и не знаю, ты им вроде наркоманкой показалась.

— А откуда ты знаешь эти стихи? Те, что пел, — в глазах девушки появилась надежда, вот он сейчас расскажет, что знает автора, и уже очень скоро она найдёт любимого, и всё встанет на свои места.

— Это те, что про «раны»? — Аня кивнула. — Да я их в сети как-то нашёл, уже и не помню где. Вроде хорошие, на музыку сразу легли, а что, ты их тоже знаешь?

Это было как удар молотом, причём не по наковальне, а сразу этак с размаху по лицу, в челюсть или висок.

— Значит, ты не знаешь лично автора? — упавшим, поблёкшим голосом спросила девушка. Ответ был уже не важен, конечно, он не знал.

Стражи порядка долго возились, что-то писали, куда-то звонили, а потом ушли, даже не подойдя к клетке.

— А они куда?

Анечка только сейчас осознала, что она вынуждена провести ночь в отделении милиции, запертая в клетке с незнакомым сексуально активным парнем. Ей стало страшно, не то слово страшно, она опасалась. Всё же что бы ни происходило в жизни девушки, а та городская трусливая деваха ещё не до конца забита камнями, которые так щедро падают на голову нашей героине.

— Хм, наверно, ушли ловить нам сокамерников. Но я не уверен, что найдут. Здесь всё тихо, и дядя Егор не придирается особо, Сашка хуже — молодой и горячий.

— Дядя? Сашка? — Аня была в изумлении, — так это твои родственники?

— Нет, что ты, — юноша попятился и замахал руками, ловко сел и продолжил. — Нет, конечно же, не родня, но я часто здесь пою, когда дома сидеть неохота или душа болит, сил нет, уж луч ше песни попеть, людей порадовать, чем сидеть в подворотне и бухать на ворованные деньги.

Аня кивнула и тоже села на металлическую скамью камеры. Полумрак, странные звуки, она начинала побаиваться этого странного юношу.

— А когда общаешься с одними и теми же людьми, — продолжил он, — хочешь не хочешь, но знакомишься и узнаёшь черты характера. Тот, что постарше и с пузиком, это дядя Егор, можно так и называть, а тот, что молодой лейтенант, это Саша, мудак, конечно, но зазря бить не будет.

Аня съёжилась, а в голове так и тряслись последние слова «зазря бить…».

— Кстати, я Кирилл, — он улыбнулся. — Я тебя как зовут, нам ведь здесь ночь придётся провести, это нестрашно. Но, думаю, познакомиться стоит.

— Аня, — буркнула она, отвернулась.

Кирилл повёл лицом, на котором так и читалось «Не хочешь — не надо, я могу и молча посидеть».

Так прошло около часа, Аня зажалась в углу и сидела, закрыв глаза. Кирилл же умастился на другом конце скамейки и, вытащив руки наружу, что-то пытался сделать. Анечка открыла один глаз и прислушалась: тихо, еле слышно что-то скребло металл.

— Ты что делаешь? — Аня была насторожена и очень хотела, чтобы лейтенант и не думал что-то с ними делать, главное — с ней, конечно.

— Ключи достаю, они стол передвинули, стало сложнее, помоги, коль проснулась.

— Я и не спала, — бурча себе под нос, Аня подошла к Кириллу и увидела, что простым крючком и леской он умудрился сбить ключи со стола и протащить около метра по полу. — И что мне делать?

— Как что? Ты не рыбачила? Закидываем крючок и подтягиваем, помоги, руки устали.

Аня взяла крючок и швырнула. Он был слишком лёгким и далеко не летел, она попробовала ещё раз, результат тот же. Спустя полчаса у них были ключи, правда, к крючку пришлось привязать шнурок в узелках, чтобы хоть как-то докидывать до ключей, но главное дело было сделано — они открыли клетку.

— А что дальше? — Ане не терпелось уйти.

— Ну как… — Кирилл замешкался. — Берём свои вещи и…

— Уходим? А куда?

— Нет, уходить нельзя, это уже побег из-под стражи, берём вещи и коврик, а потом обратно в обезьянник.

— Зачем?

— Чтобы наутро уйти спокойно. Тебе есть где ночевать?

— Нет, — Аня задумалась. — Думаю, нет.

— Ну вот, меня тоже домой не пустят в такой час, так что берём коврик, я на нём лягу, а ты на нарах поспишь, они жёсткие, но не так холодно.

Они сгребли со стола все вещи, их просто отняли, даже досмотр не устраивали, и вернулись в камеру. Там Кирилл постелил коврик, сложенный в четыре раза, и улёгся на него, потом резко вскочил и, выйдя из клетки, стал рыться в столе.

— Ты что делаешь? — испуганно чуть не закричала Аня.

— Тихо, здесь свечи где-то есть.

Он достал огарок и зажигалку, подпалив фитиль, свеча долго не хотела разгонять мглу, и они так и сидели в полумраке, в отдалении друг от друга, но вместе смотрели на колеблющееся пламя свечи. Аня думала опять о том, что, может, это она сошла с ума? Может, всё это настоящее и только она фальшивая? Убежала от родной бабушки, ведь она её смутно, но помнит. Обдурила всех в поезде, психует на каждом углу. И куда привело её безумие? Она сидит в КПЗ, нарушая закон, с открытой дверью в метре от незнакомого парня, а что будет утром, она не знала. Но ведь должно быть что-то настоящее? Как говорил тренер: «Спокойствие, только спокойствие», — а нет, это Карлсон так говорил. Вспомнив относительно маленького летающего толстячка, Анечка улыбнулась, в голове так и звучал голос Ливанова, пародирующего Рошаля, хотя это уже не наше дело… А героиня наша удалилась в воспоминания. Ей вспомнился тренер, и как они подъезжали к городу…

Уже виднелись первые дома, ещё маленькие, неказистые, но чувствовалось приближение города. Аня стояла напротив своего купе и смотрела на «рождающийся» город, тихий перестук колёс и странный дождик, казалось, город плачет. Тихо подошёл тренер, встал с другого конца стекла и тоже стал любоваться, думать о своём.

— Знаешь, когда я был совсем молодой, я часто приезжал тогда ещё в Ленинград и любил гулять под дождём, он здесь уникальный, — он посмотрел на девушку, она кивнула, говорить после вчерашнего было ещё больно. — Я был и в Лондоне, и в Тайване, нигде нет такого дождя, как в Петербурге. В Лондоне туман, розовый, но туман, в тропиках просто ливень, а в Петербурге город дышит, и всегда можно понять, он умывается или плачет, радуется или издевается. Ах да, когда я был в твоём возрасте, я услышал одно стихотворение, и оно мне запало в душу. Хочешь, прочитаю? — он с интересом посмотрел на девушку, Аня радостно улыбнулась, и тренер начал.

«Я покидаю тебя, Питер,

Я за Урал, меня в Сибирь,

Нет, ничего ещё не сделал,

Я еду покорять России даль.

Мой поезд мчит меня отсюда,

От берегов гранитных вдаль,

Слеза, скользнув, я стукну дверцей,

В купе запрусь, как мне жаль.

Как грустно плакать на чужбине,

На кладовой сидя Руси,

Просто надо, и отныне

Дом ждёт меня вдали.

Я уезжаю, моя столица,

На пять годков, держись, родной,

Ведь сам хотел, чтоб научиться,

Набраться опыта и стать умней.

Мой Питер, как нам врозь?

Я нарисую Невский на котельной,

Чтоб на работу, как домой,

Мой город, не хмурься, брось.

Бросай дела, бросай Европу,

Россией надо, ро́дный, жить,

Бросай Москву, да её в…

Ведь надо родину любить.

Ну всё, черта, и область

Я буду долго вспоминать.

Но в ноги памяти не брошусь,

Ведь ты мне вышел помахать.

Ты мне блестел с дождливой крыши,

Меж туч слезу метнул,

Мой город на ногах засохшей жижей,

Не отпуская, ко мне прильнул».

— Не самые лучшие стихи, но чувствуется, что автор хотел сказать и что сам чувствовал.

Проводница подсказала, что до прибытия осталось совсем мало времени, и они двинули к выходу.

— Ребята хотели тебя проводить, да я не разрешил, у них старты скоро, — мужчина чуть замялся, он почему-то чувствовал, что сделал что-то не так. — Короче, вот, — он протянул маленький рюкзачок, — мы пустили его по кругу, и каждый положил что не жалко, я тоже кидал, — он протянул детский рюкзак, маленький, как игрушечный.

Поезд тряхнуло, и проводник сбросила ступеньки.

Аня подошла к мужчине, чуть привстала на цыпочки и обняла его за мощную шею.

— Спасибо вам, если бы не вы и ваши ребята, то я бы, наверно, не доехала. Спасибо, — тихим и хриплым голосом Аня всё же сказала, что кричало сердце.

Проводница укоризненно посмотрела на них и показала на часы, Аня резво выпрыгнула из вагона и, сделав шаг назад, увидела пять голов, торчащих из открытого окна: вся команда, пренебрегая указаниями тренера, всё же старалась проводить её. Она быстрым шагом подошла к окну, и ребята оживились, но стоило только им начать говорить, как поезд тронулся, и шум колёс заглушил всё, что они говорили, но Аня ускорила шаг и, закрыв глаза, закричала хриплым и сорванным голосом: «Спасибо вам, порвите всех на стартах». Горло зажгло, сухость и першение заполнили собой всё, Аня остановилась и, согнувшись пополам, закашляла. Но её старанья были не впустую, перебивая шум колёс и крик тренера, вошедшего в купе, девушка услышала хор из пяти голос: «Порвём». Аня перешагнула через рельсы и пошла на вокзал…

Аня тряхнула головой, воспоминание потихоньку рассеивалось, но она теперь улыбалась. Подняв себе настроение, стоило теперь подумать и о том, что происходит, прикинуть варианты, что ли. А есть только два варианта: или она свихнулась, или этот мир преподаёт ей урок и реальность искривилась под ней. М-да, одно реалистичнее другого, как там, у «Тараканов»: «Кто-то из нас двоих точно сошёл с ума. Осталось лишь определить, весь мир или я». Вот тебе и изменчивый мир по Макаревичу. Аня улыбнулась ещё шире, ведь если так посмотреть… Она не голодна, жива, здорова, хотя бы физически, Кирилл даже не покушается на неё, да и в принципе всё понятно. Надо поутру ехать домой. Но как заснуть, когда по внутренним часам только день?

Кирилл тихо вжался в стену и что-то напевал себе под нос, ему, в отличие от девушки, спать хотелось, и он, закрыв глаза, твердил слова, всё медленнее и медленнее, всё чаще сбиваясь с ритма, и вскоре заснул. Аня подошла к свече и задула её, светленький дымок потянулся вверх и растаял. Девушка тоже решила попробовать заснуть, на удивление это почти получилось.

Глава V

Утро настало мгновенно и резко. Стук дубинкой по решётке и крик.

— С добрым утром, рецидивисты и хулиганы! — это верещал молодой Саша. — Вы мне надоели, пошли вон и вещи заберите.

Кирилл толкнул Аню и быстро взял гитару, а свободной рукой потащил коврик обратно, где он и лежал с вечера. Саша наступил на край, и Кирилл запнулся, но стоило только появиться дяде Егору, как все издевательства закончились.

— Александр, не корчите из себя придурка. Что о нас девушка подумает, — беглый взгляд на Анну. — Она же у нас впервые, хотя, надеюсь, и в последний раз в качестве задержанной.

Старший из правозащитников подмигнул девушке и, подойдя, погладил её по голове.

«Нет, это больной мир, нереальный. Где это видано, чтобы ментяра задержанного ласкал?» — быстро, как пуля, как удар милицейской дубинки в привычном мире, пронеслось у Ани в голове, на публику она только улыбнулась.

Они быстро собрались, и уже в дверях Аня обернулась в последний раз посмотреть на то место, где пришлось спать, и обиталище этих двух, как будто списанных со стереотипа, право обладающих правозащитников. Кирилл вёл за собой, он знал вокзал как свои пять пальцев, хотя нет, как гитару, уж там-то он точно каждый миллиметр пространства знает, а на руках и прыщики неожиданно выскакивают. Механически следуя за юношей, Аня могла дать волю мысли, оглядеться, освоиться. Вокзал всё же не был похож ни на один из знакомых, вернее, ещё забавнее, первое ощущение сохранилось, он был смесью всех вокзалов Петербурга, причём смесью дурной, халтурной — то там, то ещё где проскальзывал «комок», и, стоя там, можно было с уверенностью сказать, откуда «сплагиатили». Они подошли к массивным деревянным дверям, старые шарниры скрипели от натуги, а толпы открывали их, и почти каждый хотел захлопнуть несмотря на тех, кто шёл за ним. Сколько народу побывало до них в этом странном КПЗ? Эти старые двери напомнили ей решётку: столь же старые и так же легко открывающиеся. Вправо и влево, внутрь и наружу, добрый полицай, злой полицай, молодой и старый, слияние чёрного и серого, не назовёшь же белым и пушистым того, кто тебя вчера скрутил и запер в клетке, потом правда пропал на всю ночь, и клетка закрыта толком не была, но всё равно. Всё уж как-то слишком не привычно, как-то контрастно, как снимки в негативе, может быть, хорошие и качественные, но ещё недоделанные. Задумавшись, девушка чуть не налетела на дверь, но Кирилл успел подставить руку и удержать сотканную из металла и дерева преграду.

— Осторожней, сударыня, дверка, сударыня, — с улыбкой полупропел, полупрошептал молодой человек.

«Бард всегда остаётся бардом», — подумала Аня, но вслух этого говорить не решилась, только улыбнулась.

Они вышли на просторную площадь, пели птицы и таяли сугробы. У Ани округлились глаза. «Да какого лешего происходит??? Почему весна??? Позавчера была осень, вчера лето, а сегодня весна? Время вспять, крыша — пока». Анечка, удерживая нервный смех, только улыбнулась.

— Тебя куда подвезти? — Кирилл бросил беглый взгляд на девушку и не смог оторвать взгляд: только что рядом стояла вменяемая особь, а теперь безумные блестящие глаза и кривая улыбка маньяка. — Всё нормально?

— Ага, — Аня старалась скрыть удивление и добавить жизнерадостности. Вот только она кивнула и ещё шире улыбнулась.