Верный друг. Рассказы о собаках

Он охотно пускает их в комнаты, ходит за ними по пятам и не позволяет взять со стола даже газеты, если меня нет в квартире. А уж выйти не позволит ни в каком случае, становясь к двери с красноречивым рычанием.

Есть в нём замечательно похвальная черта, чем он резко отличается от многих, себе подобных, и даже от некоторых, себе не подобных: он очень великодушен. Он поразительно любит детей и однажды порядком перепугал на бульваре расторопную няньку, покушавшуюся дать шлепка бойкому малышу. Очень добродушно относится он и к маленьким собачкам, хотя бы это была простая дворовая мелюзга, и не выносит старого мопса-соседа, аккуратно выбегающего погрызться на улице со старой, умирающей дворнягой.

В общем, как видите, это очень интересный малый и порядочный надоеда, прекрасно известный всем лавочникам на моей улице. Последнее время его даже перестали пускать в магазины, к величайшему удовольствию мальчишек, которые предупредительно растворяют перед ним двери лавочек и выжидают, что будет.

Должно быть, он всё же имеет много хорошего в себе: судьба положительно ему благоприятствует. Ему, как говорится, везёт.

Недавно он провалился в колодец и… спасся чудом. Гнилая доска, рухнувшая с ним в глубину, по дороге застряла, и Марс удержался на ней на глубине всего двух аршин, а было в колодце до сорока! Он выл, точно из него тянули жилы. Конечно, его вытащили. Как-то раз ухитрился он сорвать лапами ненавистный ошейник (он не терпит ярма) и, выбежав за ворота, наскочил на собачьих охотников, без всякого разговора доставивших медалиста на живодёрню, как последнюю бродягу.

Я почти не спал, разыскивая его по городу, и наконец нашёл его за заставой, в отделении «обречённых». Он лежал в клетке за №, вытянув морду в лапах, и как будто спал. В углах закрытых глаз было влажно. Должно быть, он плакал во сне.

— Марс!

Что было! Он ринулся ко мне, забыв о клетке, ударился носом о прутья решётки и застонал от радости.

— Что, бестия! Будешь теперь рвать ошейник?!

И Марс ответил таким чудесным лаем, что даже смотритель «зверинца» сказал несколько комплиментов и с грустью закончил:

— Славная собачка… А вот ещё бы денёк… и на перчатки!

Он даже прищёлкнул языком и сделал жест, точно откупоривал бутылку.

Должно быть, Марс понял этот жест доброго человека в кожаном фартуке. Он гавкнул насмешливо, словно хотел сказать: «Ага!»

Должно быть, так. Это было заметно по его плутоватым глазам.

Вообще умная шельма, и в его бугроватой башке ума, пожалуй, побольше, чем у этого господина в кожаном фартуке, выстроившего «на собачках» домик за заставой.

Пришли домой.

— Что, мошенник, — говорю я, — опоздай я на денёк, и висеть бы тебе со своим глупым хвостом!

Признательный взгляд и — виль-виль.

— Что глядишь-то глупыми глазищами? Вот вытяну плёткой.

Поворот на спину и полная покорность.

И вот однажды этот самый Марс дал мне возможность сделать одно интересное открытие. Да, именно он. Он показал мне… Но это, собственно, и является предметом моего рассказа.

II

Жил я в Виндаве, на берегу Балтийского моря. Жили мы втроём: я, заправлявший моим хозяйством прекрасный человек Иван Сидорович и Марс. Марса вы немного знаете; я вам мало интересен, так как главным героем рассказа будет Марс; что же касается Ивана Сидоровича — вы его поймёте с двух слов. Он прекрасно готовит борщ, любит заглядывать в пивную кружку и ведёт войну с Марсом, гоняя его из кухни шваброй. Но это не важно.

Как-то понадобилось мне поехать денька на два в город Або, небольшой городок на побережье Финляндии, где море усеяно массой гранитных островков, или шхер, поросших мелкой сосной и изгрызенных бурями.

Очень красивые места.

Ехал я налегке, с ручным багажом. Марс, как и всегда, когда я собирался куда-нибудь ехать, ревниво следил за спешной сборкой маленького чемодана, и в его бугроватой голове, видимо, стояла тревожная мысль: а он как? Память у него всегда была отменная, и, надо думать, вывод, к которому он приходил в этот момент из сопоставления всех обстоятельств, был не в его пользу.

Так, думается, рассуждал он.

«Мой приятель — то есть я — на меня не смотрит — значит, я ему не нужен. Иван Сидорович очень весел, не толкает шваброй и даже погладил — значит, уйдёт из дому и запрёт двери и меня. Раз чемодан достали — приятель гулять за город не пойдёт. Значит…»

И Марс потерял всю свою игривость. Он было попробовал попрыгать около меня, не сводя глаз, но это ни к чему не повело. Я строго взглянул на него и молча указал на пол. И тут-то он окончательно упал духом. Он лежал «рыбкой», вытянув хвост и положив морду в лапы, уставив немигающие глаза на мой чемодан, и ждал. Стоило бы только особым тоном сказать: «Ну-с!» — или даже сделать соответствующий жест шляпой и взглянуть на него, он с визгом ринулся бы к двери, взглядом приглашая меня не медлить.

Но было не до Марса. И он лежал, чуть слышно повизгивая, точно хотел разжалобить, точно переживал томительные минуты надвигающейся разлуки. Что творилось в его собачьем сердце — точно не знаю, но я уверен, что он тоскует искренно и уж, во всяком случае, не радуется, как почтеннейший Иван Сидорович, который только и ждёт моего ухода, чтобы запереть квартиру, поручить её Марсу и закатиться в любимую пивную.

Я взял шляпу, трость и чемодан. Марс нерешительно поднялся, всё ещё не теряя надежды, и колебался — идти ли?

— Дома, дома!..

Холодный тон и палец, указывающий на пол. Этого было достаточно. Марс вдумчиво посмотрел на меня, и по глазам его было видно, как он несчастен.

— Счастливого пути, — рассыпался Иван Сидорович. — Маленько поскучаем без вас.

И с весёлым грохотом наложил на дверь крюк. Я даже слышал, как он принялся насвистывать что-то весёленькое.

Ещё я услышал призывный лай. Обернулся и увидел Марса. Он стоял передними лапами на подоконнике, между цветочными горшками, и его умная, плаксивая теперь морда упиралась в стекло. Теперь бедняга будет тоскливо подрёмывать под вешалкой.

Я шёл не торопясь, отлично зная, что пароход, по обыкновению, пойдёт с опозданием. Но, ещё не добравшись до конца последнего переулка, я услышал второй гудок. Оставалось всего три минуты. Я пустился бегом, проклиная сегодняшнюю аккуратность капитана и мои старые похрамывающие часы. Переулок кончился. Я уже видел толпу провожавших, размахивавших шляпами и платками отъезжавшим. Только бы поспеть!

Я ринулся вперёд, сшибая встречных, как вдруг из-под самых ног с визгом и лаем вынырнул Марс.

Он вертелся и лаял так, точно его проткнули раскалённым железом. Он крутился жёлтым клубком, мчался винтом, сверля воздух своим вертлявым хвостом, прыгал, кидался на прохожих и фонари, проделывая все свои ловкие штуки, бросался к моему лицу и яростно гавкал. Эта бестия была в самом прекрасном настроении.

Я был обескуражен. Я готов был хватить его палкой. Что было делать? Вернуться обратно и ждать до завтра? Но мне положительно было необходимо ехать сегодня же. Поручить Марса носильщику, давать адрес, рыться в кошельке, объяснять? Но я уже вижу руку помощника капитана, протягивающуюся к свистку. Я уже слышу этот свисток.

Я бомбой вбегаю на мостки следом за Марсом, и глаза всех устремлены на нас. А Марс чувствует себя как дома. Он уже на пароходе и призывно лает: боится, как бы не остаться одному. Уже отнят трап, и пароход грозно ревёт, смертельно пугая Марса, как-то сразу присевшего на все лапы, точно его собираются бить по башке.

— Послушайте… Это ваша собака?

Третий помощник капитана, румяный и свежий, как морской ветерок, в своём белоснежном кителе, с строгим видом указывает на Марса, примостившегося на куче корабельных канатов. Розовый язык свесился из-за чёрных щёк и ходит, как быстрый поршень. А усталые глаза как-то растерянно глядят на нас обоих.

— Да, она со мной.

Что же было делать? Не отрекаться же от этого негодяя, сидевшего теперь с каким-то невероятно глупым видом.

— В таком случае придётся вам взять ему собачий билет и поместить в клетку.

— Очень хорошо.

Третий помощник капитана подошёл к Марсу и с видом знатока, умеющего обращаться с собаками, потрепал его по спине.

— Ну, идём! Фью!..

Марс даже не взглянул и только равнодушно ляскнул на подвернувшуюся муху.

— Идём, брат, нечего…

Он потянул его за ошейник — и тотчас же конфузливо отдёрнул руку: Марс слегка и предостерегающе зарычал.

— Очевидно, он меня боится…

Я не сказал третьему помощнику капитана, что Марс, очевидно, принимает его за почтальона в его белоснежном кителе с блестящими пуговками.

— Эй, Василий! — крикнул храбрый третий помощник капитана. — Бери собаку. Там, кажется, есть свободная клетка.

Подошёл коренастый рыжий матрос в синей блузе. Хотя он и имел вид колосса и морского волка и, может быть, выдержал не один страшный шторм, но к Марсу приступил с некоторым колебанием, ворча себе под нос что-то, по его мнению, успокоительное.

— Тц… тц… Ну, ну… Ты!..

Поражённый его рыжей бородой и огромным ростом, Марс, должно быть, вообразил что-нибудь опасное, оскалил зубы и зарычал.

— Боязно, шут его дери… Сурьёзный… Ну, ну, как тебя… Собачка…

Но «собачка» не унималась.

Тогда я взял Марса за ворот и решительно потащил на носовую часть парохода.

— Ну, вот теперь и посиди, каналья ты этакий! Вот и посиди!

Его поместили в небольшой клетке, за решётку. Напомнила ли ему решётка недавнее прошлое, или Марс вообще не терпел лишения свободы, не знаю, но он долго упирался, цепляясь когтями и выворачивая голову. Как-никак, но дело было сделано, и теперь он мог, сколько душе угодно, рычать и визжать.

Теперь он положительно связал меня. Но как он мог удрать из квартиры? Ну конечно, почтеннейший Иван Сидорович улетучился из дому и забыл запереть окно в кухне. И Марс ушёл по хорошо знакомой дороге, что неоднократно проделывал и раньше. Но я должен всё же признаться, что мне было отчасти и приятно, что Марс сумел отыскать мой след на протяжении двух людных улиц и трёх проулков. Такое чутьё и привязанность не могут не тронуть хозяйского сердца.

III

Я сидел на верхней палубе, под тентом. Море было покойно. Погода великолепная. Пароход шёл хорошим ходом с лёгкой дрожью от мощной работы винта. Народу было порядочно. Две девчушки, в красненьких коротких платьях с пышными бантами и в белых туфельках, резвились на палубе, как пунцовые бабочки, шаловливо заглядывая в лица. Худощавая особа, в соломенной шляпке с васильками, прямая, как вязальная спица, сухим, скучным тоном то и дело останавливала их по-немецки:

— Дети, не шалите, вы мешаете другим.

Мальчуган, лет десяти, тонкий и вертлявый, как молодая обезьяна, с плутоватой рожицей, дразнил тросточкой что-то пристроившееся под ногами немки, и оттуда слышалось злобное — рррррр-ым-га-га… — что очень напоминало мне старого мопса-соседа, кровного врага Марса.

Почтенный человек торговой складки в засаленном картузе и поблёскивавшем пиджаке исследовал свою записную книжку, водя жирным пальцем, и бормотал загадочно, оглядываясь по сторонам:

— По шесть рублей ежели… сто двадцать… Да накинуть ежели… по четыре копейки… да за бочки…

Для него, казалось, не существовало ни моря, пенящегося за кормой играющим кружевом, ни резвых грациозных дельфинов, стрелой обгонявших пароход, ни милых красных бабочек, теперь с боязливым любопытством засматривавших в его строгое, деловое лицо.

— Тридцать бочек, по восемнадцать рублей с пуда… да ежели положить на провоз, да утекёт обязательно… — ворчал деловой человек, подымая лицо и что-то разглядывая в натянутом над палубой тенте.

«Ррррр-ы-гам-гам…» — с остервенением отзывалось из-под скамейки.

Сидевший неподалёку господин с газетой строго из-под очков поглядел на бойкого мальчишку и покачал головой. Но тросточка продолжала своё дело.

— Дети, не шалите. Вы мешаете другим.

На палубе появилась барыня, погрозила мальчугану пальцем и села рядом со мной. Она читала при помощи лорнета маленькую, изящную книжку.

Я сидел и наблюдал. Все ушли в себя. У каждого свои интересы. Вот только две девчурки рады болтать со всеми, милые и простые. Какой-то старичок в бархатном картузе присел рядом со мной и принялся за газету.

Что-то рычавшее под скамейкой потеряло наконец терпение. С неистовым рёвом вынырнул мопс и цапнул-таки мальчишку за ногу. Поднялся переполох. Барыня с лорнетом начала историю со спицей, мальчишка ревел и рвался к мопсу, мопс укрылся под лавку и ожидал, когда его начнут драть. Деловой человек оторвался от книжки и строго поглядел на всех:

— Постегать парня бы…

Старичок сообщил мне, что страдает головными болями, не терпит шума и потому всё лето совершает морские прогулки, так как только на пароходе находит тишину. От поднявшегося переполоха, оказывается, у него снова начались «колющие боли». Только девчушки с боязливым любопытством глядели и слушали, отойдя от рычавшего мопса на приличное расстояние.

Наконец всё успокоилось, и вдруг тонкой, острой ноткой донёсся вой. Он шёл с другого конца парохода, с носу. Ещё нотка, ещё… Тоном выше… И я узнал голосок Марса. Старичок передёрнулся и поглядел на меня, точно я был причиной воя.

— Вы слышите?

— Слышу. Чья-то собака воет.

— Конечно, собака. Но ведь это же неприятно!

Господин с газетой обвёл всех глазами через очки, точно хотел сказать: «Это что такое?»

Вой усиливался и начинал переходить в какое-то завывающее рыданье.

— А, чтоб тебя! — вырвалось у делового человека. — Волк чистый.

Маленькая девочка сделала огромные глаза и навострила ушки.

— Фрейлейн, это волк? — спросила она плаксиво сухощавую немку. — Я бою-усь…

Вой рос и тянул за сердце.

— Уди-ви-тельные порядки! — строго сказал старичок. — Насажают полный пароход собак, и вот извольте тут…

Вой поднялся ещё тоном выше и задрожал самой захватывающей за душу вибрацией. Из-под лавки отозвался мопс. Он показал свой чёрный курносый нос, выпучил глаза, словно собирался чихнуть, и всплакнул. А с носовой части лились уже целые воющие и перекатывающиеся аккорды. Очевидно, мой Марс нашёл себе отклик у других заключённых. Мопс взял тоном выше и получил лёгкий щелчок по носу от фрейлейн.

— Замолчи, Тузик! У, глупенький.

— За хвост да в воду, — сказал деловой человек. — Вот собак навели…

— Я не понимаю, не понимаю. Какие идиоты всюду таскают собак за собой! — сердился старичок. — Ещё бы коров захватывали! Ведь верно?

Он глядел на меня, ожидая хотя бы сочувственного отклика.

Надо сказать правду, вой становился невыносимым. Купец сложил книжку и угрюмо глядел на море. Господин в очках крупными шагами ходил по палубе. На мостике появился коренастый капитан, и по его лицу было видно, что он слушает и недоволен. Около него появился помощник и что-то объяснял. Капитан энергично размахивал рукой и показывал на носовую часть парохода.

Смотрю, мой старичок поднимается и направляется к капитанскому мостику.

— Господин капитан! — умоляющим тоном восклицает он. — Прикажите принять какие-нибудь меры, прошу вас! Голова раскалывается… Ведь прямо невыносимо!

Он прав, он тысячу раз прав. Вой и рёв дерут по нервам. Кажется, что весь пароход, с трюма и до палубы, перегружен собаками, и они стараются вовсю, точно их жгут железом или тянут жилы. Смотрю, появляется на мостике, должно быть специально вытребованный, третий помощник капитана и объясняет что-то, держа руку под козырёк. И снова рука капитана энергично рассекает воздух. Старичок зажимает уши и трясёт головой.