Более того, так как одноклеточные находятся в самом начале цепей питания, бактерии необыкновенно эффективно превращают сырье в вещества, пригодные для метаболизма человеческого организма.

Иными словами – в пищу. Кто-то может возразить, что найдется мало охотников «есть бактерии». Но у нас нет выбора. Бактерии уже давным-давно едят за нас. С незапамятных времен они помогают нам переваривать пищу.

Для вас бактериеводство стало основной отраслью сельского хозяйства. Давление человека на окружающую среду возросло драматическим образом. Вы уже давно бросили ворчать по поводу употребления в пищу «генетически модифицированных продуктов». Теперь вы едите уже самих «генетических модификаторов».

Генетика, как вам известно, – это цивилизованный взгляд на мир. Это ни в коем случае не фантастические машины, не последовательные ряды Менделя, не хроматографы и все в таком роде. Эти примитивные инструменты быстро устарели. Проблема состоит в обнаружении некогда сокрытых производительных сил природы, прогнозировании возможностей промышленного использования и определения области применения. Своего рода практическая философия. Это похоже на способность разглядеть на сонограмме крохотное затемнение и понять, что перед вами девочка, которая вскоре появится на свет.

Даже в вашем (воображаемом) мире с развитой генетикой, мире конца XXI века, в котором генетика выбралась из колыбели и стала флагманской отраслью промышленности, изменяющей мир, жизнь не превратилась в сказку. Вы не овладели всеми фантастическими возможностями ДНК. Биотех и его продукция окружают вас каждый день, но вы отнюдь не ломаете себе голову над их актуальнейшими проблемами; вас они заботят не больше, чем железные дороги – рядового жителя XIX века, когда все были буквально помешаны на железнодорожном строительстве. Просто биотех – это современно. А способность адаптироваться к современности зависит лишь от вашей воли и обстоятельств, зачастую имеющих острый привкус катастрофы.

Если генетика превратится в крупнейшую отрасль промышленности, она, как и все остальные отрасли до нее, станет чрезвычайно сложной и разветвленной, с собственным авангардом и арьергардом, со своими причудами и заблуждениями, бумами и крахами.

Потребуется долгий и трудный переходный период техносоциальных изменений, период, полный противоречий, отступлений и упорного сопротивления.

Развитие генетики будет крайне противоречивым, даже когда ей исполнится уже не один десяток лет и она добьется значительных успехов. «Происхождение видов» Дарвина и по сей день остается источником вдохновения для его адептов. Знание о том, что организмы наследуют определенные качества, мутируют и эволюционируют, стало ключевым моментом, без которого генетика не имела бы смысла. Книга Дарвина была написана еще в 1859 году. В 2059 году люди по-прежнему будут отрицать ее достижения. Они попросту не признают их. Они не смогут заставить себя понять их: эволюция – это слишком сложно, чтобы забивать себе этим голову.

Биотех принципиально отличается от своих старших родственников – крупных, зримых, лязгающих отраслей промышленности. Это не тяжеловесная, закованная в броню доспехов технология, подобная ядерной энергетике, исполинской и страшно далекой. Это не полет в космос – выдающееся событие где-то на орбите, происходящее под наблюдением целой армии экспертов. Генетика интимна, насколько только может быть интимна технология. Она имеет дело с наследственностью и индивидуальными качествами, с кровью и костями, спермой и яйцеклетками. С ней нельзя обращаться так, как жители XIX–XX веков обращались со своими машинами. Биотех индустриализирует саму жизнь, нас самих. Его лучше всего сравнивать с органическими феноменами: фертильностью, дрожжеванием, инфекционными болезнями. Биотех не клацает и не бибикает. Он течет, бурлит и пускает пузыри.

Для людей XX века существовала непреодолимая пропасть между абстрактным микроскопическим царством молекулярной химии и реальными людьми, которые и при свете дня ничего не видели вокруг себя. Но в будущем она исчезнет. Потому что фактически это одно и то же.

Во все времена существовал разрыв между тем, что мы знаем, и тем, как мы к этому относимся, – между научными данными и их общественным восприятием. Мы узнаем, что достигли реального прогресса, когда у нас появится новая лексика, касающаяся секса. Секс имеет много шансов стать той областью, где возникнет новый генетический словарь, потому что сленг часто связан с сексом, к тому же секс – это человеческие ДНК в действии. В сексуальных вопросах

XX век радикально отошел от ханжеского викторианства девятнадцатого. Двадцать первый век, скорее всего, поступит аналогичным образом по отношению к двадцатому, отбросив кривые зеркала психоанализа и сексуального освобождения, чтобы по-новому оценить проблему с помощью нового жаргона, такого, как «биооборудования» и «гормональное программное обеспечение».

У нас есть самые веские причины так поступать. На рассвете XXI века хроническая неспособность говорить о телесных флюидах убивает огромное количество людей. Социальные и медицинские последствия неумения свободно обсуждать сексуальные проблемы настолько серьезны, что вполне могли бы привести к исчезновению человеческой популяции во всей Африке.

Отсутствие бытовой ясности и определенности затягивает наше общество в болото парадоксов, в ловушки идеологической борьбы. Американцы не могут прийти к соглашению, можно ли считать эмбрион «живым». Так что в Америке аборт – это и «гражданское право», и «убийство». Клетки человеческого эмбриона зависли в сумеречной зоне парадокса, растянувшейся от прав личности до запатентованного оборудования.

На нашем повседневном бытовом языке мы не можем описать происходящее внутри матки. И не только деликатность ситуации заставляет нас краснеть и заикаться – в прошлом мы просто не знали этого. А то немногое, что знали, было очень плохо сформулировано. Нет ничего жизнеутверждающего и привлекательного в латинских терминах, касающихся зачатия: взять хотя бы corona radiata или cumulus oophorus. Эта терминология была изначально мертва.

Так как зачатие непосредственно связано с сексом, его, вероятно, лучше всего понимать и описывать как нечто действительно сексуальное. Зачатие происходит в глубине плоти, оно совсем не похоже на наши повседневные дела, но теперь мы можем видеть его результаты и понимаем, что это не медицинская абстракция. Оно очень-очень человечно. Оно может казаться не слишком сексуальным – подобно соитию, это одно из самых прекрасных и значимых для человека событий всегда воспринимается как грязное и непристойное, – но, без сомнения, оно несет сильнейший эротический заряд. Зачатие нового человека, вероятно, самое эротичное из всех возможных событий. Оно означает появление в мире нового существа в сенсационный момент оплодотворяющего слияния плоти. Человечество должно прославлять его, оно должно стать для нас источником радости и гордости.

У термина митохондрия острый привкус формальдегида. Он вызывает зуд и звучит скорее как название заразной болезни, чем уникального первоисточника человеческой энергии. Мы не можем позитивно описать радостный и жизнеутверждающий процесс проникновения в наше тело крошечных микробов. Но нам действительно нужны слова для этого, так как только во рту у человека проживает около 450 видов микроскопических аборигенов. Когда мы сможем свободно говорить об этой реальности и радоваться тому, что она существует, мы будем на короткой ноге с биотехнологиями. Но в конце концов, век еще очень молод, а ощущение зрелой умиротворенности придет гораздо позже.

Генетическая инженерия однажды станет зрелой индустрией и даже устареет, но она никогда не будет совершенной и не добьется сказочных чудес. Она, возможно, породит собственный жаргон, но никогда не позволит полностью себя контролировать. Пролиферация [5] – это единственное, в чем по-настоящему преуспели ДНК. В размножении и распространении состоит сама цель их существования.

В наши дни генетика – настоящая пограничная область. Осваивающие ее пионеры блуждают в потемках в поисках пути, который позволит получить прибыль и финансировать дальнейшие исследования и развитие индустрии. Многое из того, что они делают, глупо и жестоко, это период, аналогичный захвату и разграблению Нового мира искателями золота.

Взять хотя бы миленькую практику добавления ядов в пищевые продукты путем создания семян зерновых с генетически встроенными инсектицидами. Это может иметь смысл с точки зрения фермера, стремящегося побыстрее забить склады, но крайне недальновидно, если вести речь о рациональном развитии промышленности. Ко всему прочему, это ведет к политической катастрофе. Люди по природе своей (и совсем не без причины) сентиментальны по отношению к любимым с детства многоклеточным организмам, например к овцам или пшенице. Редкая колыбельная обходится без овечки. Золотые волны пшеничной нивы – непременный атрибут поэтического фольклора. Экспериментировать с пшеницей – тоже самое, что портить яблочный пирог. Только дураки хотят совершить здесь прорыв.

С эстетической точки зрения трудно не содрогнуться от надругательства над помидорами, которым вживили гены рыб. Подобное бесцеремонное вмешательство – яркий признак незрелости технологии. В будущем о подобных вещах еще пожалеют.

Бактерии, напротив, не имеют сентиментальных культурных защитников. Более того, они уже стали опытными генными инженерами. С нашей стороны было бы очень предусмотрительно изучить их опыт, перед тем как стрелять вслепую, рассчитывая на коммерческий успех. Мы не просто работаем с генами бактерий – это они работают с генами для нас. Благодаря вызывающему суеверный ужас процессу, носящему благородное название ПБП, или «перенос от бактериальных к позвоночным», бактерии уже умудрились передать значительную часть своих ДНК в генофонд человеческого организма. По данным одного из последних исследований, порядка 233 генов из человеческого генома, скорее всего, были получены нами благодаря «латеральной передаче» непосредственно от бактерий.

Если учитывать, что бактерии уже не один миллион лет работают внутри нас, вполне вероятно, что они иногда проникают и в человеческие яйцеклетки. Микроб под названием «вольбахия» творит удивительные вещи, участвуя в процессах полового размножения насекомых. Существуют ли заинтересованные микроскопические помощники, имеющие отношение к человеческим яйцеклеткам или сперматозоидам? Кто знает? Ослепленные высокомерием, мы никогда не задумывались над этим.

Двадцать первый век внес нечто новое в древний мир микроба Escherichia coli. Умные и образованные люди записываются в генетическую библиотеку Е. coli и копируют его работы. ДНК в Escherichia coli была досконально изучена: все ее 4 миллиона 600 тысяч нуклеотидных пар и 4 тысячи генов были выделены, названы и пронумерованы. Результаты исследования были опубликованы в сентябре 1997 года.

То же самое произошло и с нами, людьми. В феврале 2001 года Международный консорциум по исследованию человеческого генома опубликовал развернутую генетическую карту хромосом человека. Homo sapiens вступил в ряды существ с изученной последовательностью генов, вслед за тридцать одной бактерией, одним грибом, двумя животными и одним растением; причем новые кандидаты на сканирование появляются каждую неделю, и в их рядах даже черная смерть [6].

Что изменилось после обретения такого знания? Ну, в общем, понять означает попытаться изменить. «Генная инженерия» всегда делала ставку на быстрое переструктурирование ДНК с помощью сложнейших технических средств. Но, как продемонстрировали наши друзья-микробы, существует множество быстрых и эффективных способов изменения ДНК и без применения технических средств. Исследователи-генетики могут сделать уйму полезнейших и выгоднейших вещей с ДНК и без применения «генной инженерии».

Давайте поищем, а нет ли здесь каких-нибудь лазеек. Предположим, что «переструктурирование ДНК» по каким-то причинам было объявлено незаконным во всем мире. А еще предположим, что вы достаточно благоразумный и законопослушный гражданин, который по-прежнему намерен работать в генетической индустрии. Теперь вам запрещено создавать новые существа, соединяя гены из различных источников. Но для генетической индустрии это не тупик, а просто ограничитель скорости. Вам совсем не надо «вводить» в организм инородные гены. Пользуясь техникой «нокаута», вы можете добиться очень многого, просто переставив звенья ДНК одного организма.

Абсолютное большинство ДНК являются своеобразными архивами или историческим мусором. Значит, чтобы создать новый организм, не надо ничего изобретать, внося сверхъестественные или чужеродные гены. Надо переработать утиль со свалки! В клетках каждого организма найдется свободное пространство. Мусорную ДНК можно восстановить и использовать снова. Лишь небесам известно, какую свинью подложит вам все то, что свалено на древних генетических «чердаках». Кстати, в палеолите были свиньи размером с «фольксваген».

В традиционном животноводстве селекционеры при выведении новых пород уже занимаются комбинированием ДНК с помощью спаривания. Исследуя потомство на предмет желаемого ДНК, можно значительно повысить генетическую эффективность традиционного спаривания. Скрещивая животных, вы больше не будете гадать на кофейной гуще, пытаясь узнать результат. Каждый раз вы будете попадать в яблочко.

Требуется много времени, чтобы вырастить быка-чемпиона. Микробы размножаются каждые двадцать минут. Семьдесят два новых поколения в течение одного рабочего дня. Прямая дорога к генетической революции. Просто сделать невидимое видимым, и результаты не заставят себя долго ждать. Нет никакой необходимости становиться доктором Франкенштейном. Вам не придется потирать руки в перчатках из латекса, в то время как Мать-природа будет вопить от ужаса, а из окна вашего чердака будут разлетаться куски плоти. Просто надо пристально приглядеться к окружающему нас миру. Понять то, что уже есть в нашем распоряжении, какие мы на самом деле. Полностью освоиться с этим знанием. Знание – сила. Возможности вскоре появятся.

Развитие технологии никогда не проходит гладко от одной рекордной высоты к другой: сказки о супертехнологиях – для деревенских дурачков. В реальной жизни технология переваливается с ноги на ногу, увиливает и хромает. Если генетике не удастся идти к победе прямым путем, она вполне может объявить себя «химией», «медициной», «сельским хозяйством» или даже «нанотехнологией» [7]. Тогда она сможет идти к тем же целям, руководствуясь иными правилами.

Генетическая индустрия – это новорожденный младенец. Едва получивший имя, но уже растревоживший венчурных капиталистов и моралистов от медицины, он хнычет в своей колыбельке, пытаясь дотянуться до пальцев ног. Когда он подрастет, генетическая инженерия радикальным образом расширит наши знания, в первую очередь – в области медицины. Однако она совсем не будет похожа на нашу традиционную медицину. Генетика полностью перекроит ее. Она изобретет для медицины новый язык и заставит все ее орудия служить новым целям. Искусству врачевания уже тысячи лет. Его языками по-прежнему остаются латынь и греческий. Его адепты связаны клятвами более древними, чем христианство. Его ценности базируются на древних определениях здоровья и болезней, а не на утверждаемых генами ценностях: имплантантах, копиях и улучшенных вариантах.

Цель медицины – возвращение больным здоровья. Генетическая инженерия переступит эту границу. Она будет оценивать здоровье по гибкой шкале, сделав его производственным процессом. Врач спрашивает у вас, как вы себя чувствуете; медик-генетик спросит у вас, как вы хотите себя чувствовать.

По сути своей овладение генетикой означает придание человеческому организму таких качеств, как эластичность и жизнеспособность – качеств, исконно присущих бактериям. Если мы, люди, когда-нибудь станем столь же искусными, как бактерии, тогда наша генетическая инженерия сможет сравниться с их деятельностью. Она будет общедоступной, дешевой, временной и обратимой. Инородные ДНК будут вводиться в человеческую клетку и выводиться из нее, не оставляя никаких следов после удаления. Наши тела будут расти и уменьшаться по желанию, а мы не будем стареть. Наши гены будут подвергаться масштабированию и апгрейду (однако мы будем требовать от генетиков слишком много, если захотим сделать наш организм защищенным от вирусов).

Мы можем сколько угодно копировать навыки микробов, но это не значит, что мы сможем достигнуть их уровня. Мы можем описать измененный генетикой мир, который стал безопасным, целесообразным и логичным, – мир, где воплотились все многочисленные обещания генетики. Но возможность – еще не предопределение. Даже лучший прогноз развития технологии подобен руководству по воспитанию ребенка. В реальной жизни ни один ребенок не был воспитан по книжке.

На рассвете XXI столетия все были буквально одержимы идеей клонирования человеческих детей. Такие эксперименты, без сомнения, не являются вершиной генетического искусства. Скорее это не слишком остроумный трюк из высшего пилотажа генетики. Даже самые радикальные политические власти очень неодобрительно относятся к подобной практике. Однако это технически осуществимо и страшно популярно. Интерес к клонированию людей не ослабевает. Это пропаганда активных действий.

У клонирования детей не слишком блестящее будущее. Рассуждения на эту тему могут показаться слишком надуманными, но все станет гораздо проще, если мы прекратим обсуждать «клонированных детей», а поговорим о нас самих.

Перейдем от абстрактного к конкретному. Забудем о «клонированном ребенке». Лучше поговорим о вас. Вы и есть клонированный ребенок. Вы и есть тот ребенок, которому выпала злая судьба оказаться клонированным. Ваши «родители», или, скорее, технические спонсоры, давно вынашивали свой честолюбивый замысел, и вы стали его воплощением в жизнь. Вы тот ребенок, который остался у них на руках, и, конечно же, не дитя любви, а плод безграничных технологических амбиций, выношенный вопреки скрежету зубов возмущенной общественности.

Какое-то время вы были страшно популярны: ваше имя не сходило со страниц газет. Но вы не остались ребенком на всю жизнь. Никому еще не удавалось этого. Магазины сэконд-хенда забиты детской одеждой, почти не ношенной. Дети всегда становятся взрослыми. Дети растут. Они хотят сравняться с нами. Сейчас вы читаете главу, посвященную детству, – первую сцену в пьесе «Семь возрастов человека». Но этот раздел скоро кончится. Осталось всего несколько страниц! Вы держите эту книгу в руках – детство уже кончается, но посмотрите, сколько зловещих страниц еще у вас впереди!

Так что не стоит даже и вспоминать о своих пинетках «золотого ребенка» и о той шумихе, которую поднимала вокруг вас вездесущая пресса, пока вы лежали в колыбели. В отличие, скажем, от всегда любезной безмозглой клетки Е. coli, вы в последнее время все чаще и чаще страдаете от приступов хандры. И вы, без сомнения, имеете на это право. Разве вы сами позволили вовлечь себя в эту авантюру с клонированием? Кто спрашивал вашего согласия на то, чтобы делать из вас чудовище ради глупейшего эксперимента? Вас никогда не спрашивали, хотите ли вы родиться на свет (или, в вашем случае, быть клонированным). Вам очень горько, и вы страшно возмущены столь аморальным нарушением вашего права на то, чтобы быть самостоятельной личностью. А что вам говорить по этому поводу учителям? Бой-френду? Мужу? Работодателям? Собственным детям?

Хуже того. При столь незавидном положении и мрачных перспективах вы так и не стали идеальным воплощением великой истории амбиций человечества по улучшению человеческого рода. С вами все кончено, как с вышедшим из моды дешевым трюком. Мы можем забыть о вас так же, как и о знаменитом в прошлом «ребенке из пробирки», ваше время уже прошло.

Крайне мало причин клонировать младенцев, в то время как их так легко можно произвести обычным путем. Гораздо более грандиозным проектом в области экспериментов с человеческим геномом представляется генетическое усовершенствование предмета – создание суперребенка.

Путем клонирования можно получить генетические копии, скажем, выдающихся политиков или эстрадных звезд. Но при ином стечении обстоятельств эти запоздавшие с появлением на свет «близнецы» едва ли преуспеют. Однако! Как только появится возможность имплантировать отобранные гены в яйцеклетку внутри матки, будет дан мощнейший толчок развитию принципиально новой отрасли генетики. Появится новая разновидность людей, радикально отличающихся от убогой нормы. Генетически модифицированные супердети кажутся гораздо более привлекательными и эффектными, нежели просто клонированные.

Ничему не научившись из горького опыта и совершенно не руководствуясь здравым смыслом, наши злоумышленники сломя голову кидаются производить супердетей. Их целью становятся новые фантастические люди, обладающие – представьте себе! – силой олимпийских богов, возможно, зашкаливающим IQ, моментально сохнущими волосами и гладкой, как тефлон, кожей.

Но спустимся с небес на землю. Технологии хромают. Технологии не могут, зависнув в воздухе, как Нижинский, совершить прыжок из Техаса в сказочную страну Оз. Вначале по логике вещей обязательно должен появиться на свет суперребенок поколения альфа. Не окончательный ницшеанский суперчеловек, а первый экспериментальный суперребенок. Суперребенок, подобный подопытной морской свинке!

И этот суперребенок не просто абстракция: вновь им оказались именно вы. Вы – именно тот ребенок, о котором идет речь, и по человеческим стандартам вы действительно совершенны. Но кто их поймет, этих людей? Их стандарты к вам неприменимы. Никто из людей за исключением ваших полоумных «родителей» не знает стандартов, по которым вас можно судить. Так как вы действительно «супер», то о вас судят – и судят довольно зло, – руководствуясь совершенно иными нормами.

По нормам суперребенка вы, опять же, не представляете ничего особенного. В действительности вы ничтожество, и вам прекрасно известно об этом. Почему? Потому что первый суперребенок не может быть лучшим. Да и как вы могли оказаться лучшим? Ни у кого в мире нет практического опыта создания ультралюдей. Вы лишь предшественник ультралюдей поколения бета. Простой прототип. И так как люди, создавшие вас, были не в состоянии заранее предвидеть все эти проблемы, вы, скорее всего, брак.

Глупые люди не удержались от соблазна и создали вас, потому что подобная перспектива казалась им страшно заманчивой. Но теперь, когда вы достигли совершеннолетия, вы перестали быть совершенством, а оказались топорно сработанным прототипом. Почему? Потому что такова природа развития любой технологии. Когда вам наконец исполнился двадцать один год, знания в области генетики стали в двадцать один раз шире и глубже, чем тогда, когда вас запустили в производство. Так что вы не просто неудачный экземпляр, вы к тому же еще и устарели.

Два десятилетия – колоссальный период для технологической революции. Всего два десятилетия, разделяющие технологии Первой и Второй мировых войн, воплотились в разнице между неуклюжим бипланом-этажеркой и сверхзвуковой ракетой «Фау-2». Вы наконец достигли совершеннолетия лишь затем, чтобы понять, что стали атавизмом. Уже существуют лучшие, более быстрые и дешевые способы производить те изменения генотипа, которые были осуществлены у вас. И эти изменения вносятся не в человеческую яйцеклетку, как это было с вами. Это безнадежно медленный и неуклюжий способ использования возможностей генетики. Жесткие генетические схемы были раз и навсегда внесены в ваш организм. «Нормальные» люди подвергают себя генетическим модификациям, просто глотая пилюли, и эти изменения всегда можно производить и отменять.

Ваши современники используют новейшие микробы, которые служат им точно также, как ваши «супергены». Им никогда не приходилось страдать от моральной травмы, которую наносит статус «суперребенка». Они предусмотрительно перекладывают весь моральный ущерб на плечи микробов. Их «домашние» микробы могут устареть, но их всегда можно заменить последним писком моды. У микробов никогда не было проблем с тем, что они морально устарели, – их это не слишком волнует. Однако вы чувствуете себя морально устаревшим, и эта мысль не дает вам покоя. Вы, суперребенок, бывший когда-то самым знаменитым ребенком в мире, как только детство закончилось, сыты этим обстоятельством по горло. Вы озлоблены на весь мир. И у вас есть причины, чтобы стать «суперозлобленным».

Последствия создания детей с помощью генной инженерии обязательно будут самыми постыдными и трагическими. Даже в случае технического «успеха» риск слишком велик. Вами жестоко манипулировали, сделав без вашего ведома стартовой площадкой для супердетей поколения бета. Вас, вопреки вашему желанию, создали в мире, который никогда не станет вашим. Вы были подопытным кроликом, ребенком, лишенным прав человека. Ваши создатели, или так называемые «родители», несомненно, ваши злейшие враги. Если вы умны, вы используете свой ум им во зло. Если вы сильны, вы приложите все свои силы, чтобы навредить им. Если вы красноречивы, то воспользуетесь своим красноречием, чтобы устыдить их.

Так что, даже если мы закроем глаза на все этические проблемы, выгоды от сотворения образцово-показательного ребенка весьма сомнительны. Существуют мощные стимулы для его создания, и оно вполне может осуществиться в будущем, но пока самые вероятные кандидаты на эту роль – закоренелые религиозные фанатики.

Дурно пахнущая идеология сверхчеловека впервые появилась на свет не в XXI веке. Это осовремененный викторианский и нацистский китч XIX и XX веков. Ничего общего с использованием истинных возможностей ДНК – простой бред по поводу избранности расы. Провозглашалось, что основанное на принципах евгеники расово-чистое государство, Третий рейх, просуществует тысячу лет. Тысяча лет – это десять долгих веков. Ни одна технология и, без сомнения, ни одно технологическое общество не живут так долго. Знание не может быть статичным. Режим с тысячелетней историей – это мифическое чудовище.

Манипулируя ДНК, нельзя создать Людей, Подобных Богам, – это утопия. Управляя ДНК, мы не сможем управлять нашей эволюцией и нашей судьбой. Мы просто получим знание, которое сможет изменить мир и увеличить наши возможности.

У генетики множество потенциальных областей применения. Генетика станет фундаментом для перестройки медицины и сельского хозяйства. Врачевание и производство сельскохозяйственной продукции – две древнейшие отрасли человеческой деятельности, заложенные в основу цивилизации. На протяжении всей истории медицина и сельское хозяйство постоянно развивались по спирали, переживая подъемы, спады и страшные кризисы: ставкой в этой игре были наши жизни и смерти. Генетика не сможет сделать эти древние искусства более предсказуемыми. Она может лишь придать им ускорение.

Так как детство когда-нибудь кончается, мы можем подвести итоги первой главы. Рождение вашего собственного ребенка – великое событие. Это конкретное доказательство вашей зрелости, вашей способности к размножению, вашей потенции. Да, это во многих отношениях подъем на новую ступень. Это удовлетворение собственного самолюбия. Это способствует взрослению и многому учит. Это радикальным образом расширяет взгляды на жизнь и преемственность поколений. У самовоспроизводства множество положительных качеств, позволяющих рекомендовать им заняться.

Однако все это в то же время очень просто, минималистично и немного утопично. Младенчество – совершенно не тот возраст, где можно искать что-то стабильное и совершенное. Рождение ребенка полностью противоположно всему абстрактному, оторванному от жизни и стерильному. Рождение ребенка – это будущее в его оригинальной версии. Ребенок на руках означает беспрерывный плач, бессонные ночи, беспорядок и микробы.

Именно таким мы будем видеть и ощущать завтрашний день, наполненный ДНК, кипящими и бурлящими вокруг нас. Генетика сулит новую жизнь, новые возможности репродукции со всеми ее минусами и без каких-либо гарантий. Как и рождение ребенка, она принесет яростные споры, большую ответственность, выстраданные компромиссы и сильно изменит распорядок дня. Ведь неизбежны и простуды, и страшная вонь, и постоянное нервное напряжение, и врачебные осмотры, и послеродовая депрессия. Это означает, что мы постоянно будем бдительными, занятыми, обеспокоенными, взволнованными до глубины души и никогда не избавимся от гнетущего чувства ответственности, пока наши собственные дети не похоронят нас и мы не станем их отжившим прошлым.

Мы – это сырье. Биотех индустриализирует нас самих.

Технологии всегда «усовершенствуют», но даже самая широкая и прямая дорога вперед – путь к новым ошибкам. Имея дело с генетикой, модификатором жизни, мы должны за версту обходить все сомнительные пути, которые могут завести нас в фатальный тупик монокультуры, монополии и отрицания альтернативы. Мы не должны бежать сломя голову, не научившись как следует ходить.

Все, чего мы добьемся в генетике в течение последующих десятилетий, покажется крайне примитивным, непродуктивным и даже глупым в свете более глубокого знания. В генетике нельзя изобретать ничего нового, не имея кнопки возвратного механизма. Мы не должны принимать окончательных решений под влиянием настроения – оно обязательно изменится.

Позвольте мне сделать последний и очень важный вывод. Среди наших сограждан всегда будет множество тех, кто не захочет говорить на языке генетики, кто будет яростно и решительно опровергать ее взгляд на мир. Они никуда не денутся, и их нельзя будет переубедить или победить. Всякий, кто рассчитывает, что генетика будет плыть вперед на всех парусах, при том что эволюция и аборты вызывают столь яростные споры, живет иллюзиями, рассчитывая на рай для дураков.

Сразу же напрашивается вопрос, сможет ли технология выжить и развиться при таких обстоятельствах? Однако, думая об этом, учитывайте, что это нормальные условия человеческой жизни. Люди растут и взрослеют при парадоксальных обстоятельствах. Генетика – это новорожденный младенец XXI века. Так что пусть малыш вначале поиграет в песочек. Не ждите от него, что он сразу будет играть роль Бога.

Ребенок мал, но иметь ребенка – дело серьезное. Соприкосновение с будущим может обернуться настоящей болью. Ребенок часто приносит с собой острое ощущение страха. В моей жизни был момент, когда я вдруг до конца осознал, что могу неожиданно лишиться всего самого дорого. Один миг, абсолютно непредсказуемые последствия которого будут ощущаться в течение всей моей жизни, а когда она закончится – в жизнях многих других людей.

И вот мой ребенок родился. Я присутствовал при этом необычайно трогательном моменте, распираемый изнутри от гордости. Мне дали дочь на руки. У нее все было нормально. Пальчики, ручки, ножки, ушки, глазки: крохотный человечек, новый персонаж в древней шекспировской драме человеческой жизни, который с оглушительным воплем, лягнув ногами, протиснулся в дверь будущего. И я был по-настоящему счастлив. Я был в восторге. Я испытывал необыкновенное облегчение и безграничную благодарность. Это продолжалось минут пять.

А потом, конечно же, началась родительская жизнь.

Сцена вторая

Школьник

Потом плаксивый школьник, с книжной сумкой,

С лицом румяным, нехотя, улиткой

Ползущий в школу.

С тех пор как Шекспир описал школьника, сгибающегося под тяжестью своей ноши, прошло пять сотен лет, но эти строки по-прежнему не требуют комментария. В этом отношении мы, цивилизованные дети, действительно очень консервативны.

Школьная жизнь не ограничивается одной учебой. Начальная школа – институт социализации. Она учит детей адекватно вести себя в коллективе. Ребенка не отпустят домой, даже если он усвоил весь материал, запланированный на день. Если бы дело обстояло таким образом, одаренные дети уходили бы из школы уже через час. И могли бы с успехом посвящать свое время тем занятиям, которые дети считают по-настоящему интересными: спорту, мультфильмам и компьютерным играм.

Но какими бы умными ни были дети, их всегда держат в школе до тех пор, пока не прозвенит последний звонок. Это учит их поведению, принятому в крупных бюрократических учреждениях. К тому же в школе их держат под присмотром, чтобы освободить родителям время для работы. Последние, по крайней мере теоретически, уже приобщились к цивилизации. Подразумевается, что их работа проистекает в условиях еще большей регламентации и ограничений, чем жизнь их детей.

По крайней мере, так обстояло дело, когда появились публичные школы. Лично я тружусь в индустрии культуры. Как писатель и журналист, я работаю в основном дома. Мои «рабочие обязанности» расплывчаты и неопределенны: позубоскалить с коллегами, порыться в Сети, прочитать электронную почту, избежать очередного приглашения на конференцию, полистать книги и журналы. Время от времени я печатаю. Мне приходится часто заниматься исследованиями, но моя работа имеет мало общего с рутиной и зубрежкой, типичной для школы. Мне ничего не надо зубрить, и для меня было бы настоящей катастрофой, если бы мне пришлось это делать. Я редко заполняю официальные бланки, никогда не прохожу тестирования и не пишу контрольных.

Моя старшая дочь, напротив, учится в средней школе. В отличие от своего мечтателя отца, она ведет строго ограниченный полувоенный образ жизни. У нее есть форма одежды. Она постоянно заполняет всяческие бланки и пишет объяснительные по поводу опозданий, выстраивается с другими детьми на линейки и ест в громадных общих столовых. Она приходит и уходит по звонку, постоянно находясь под присмотром. Ей уже приходится страдать от массовой паранойи в отношении огнестрельного оружия и часто становиться жертвой нравоучительных проповедей о вреде употребления наркотиков и беспорядочных обменов телесными жидкостями. Моя дочь живет суровой и архаичной жизнью фабричного рабочего. И хотя ей не платят ни копейки за ее усилия, она прекрасно бы справилась с ролью фанатичной клепальщицы Роузи из сороковых.

В американской системе государственного образования присутствует мощный патриотический элемент. Так что моя дочь могла бы прекрасно преуспеть, работая на любой хлопкопрядильной фабрике в Новой Англии времен Ральфа Уолдо Эмерсона. Именно в те дни в Америке начало формироваться общественное мнение по поводу регламентации интеллектуальной жизни страны. Новоанглийская бумагопрядильня была не просто фабрикой. В ее бараках, где была организована тщательная слежка и где чрезмерно пеклись о респектабельности, царила нравоучительная атмосфера, за которой почти не было видно стремительного вращения жужжащих прялок.

Современных школьников заставляют жить по суровым стандартам XIX века. Современные взрослые, добивающиеся успеха в жизни, все время учатся, постоянно повышая свою квалификацию и переходя с одной ступеньки на другую, почти как дошкольники. Детей приучают играть роли статистов в крупных патерналистских бюрократиях. Подобных учреждений уже не существует для их родителей. Когда-то они были распространены повсеместно, эти классические респектабельные конторы: железные дороги, почта, армия старого образца, телефонные, газовые и электрические компании. Учреждения, где практически отсутствовала конкуренция, где все роли были четко расписаны от и до. Образованный ребенок становился лояльным служащим, который мог спокойно сидеть, читать, писать и время от времени вставлять слово – в течение тридцати лет.

Современных школьников готовят к жизни в обществе, которого уже нет. Строго говоря, в моей начальной школе было сделано все, чтобы отвратить меня от моей профессии. Мои повседневные занятия не имеют ничего общего с четко организованной работой в классе. Они больше похожи на деятельность программистов или венчурных капиталистов – легкомысленных служек цифровой экономики. Это люди интеллектуального труда, не имеющие ни постоянного места работы, ни определенных должностей или ролей. Они живут, одеваются и работают, как вечные студенты, не признавая регламентированного рабочего времени. И я, их современник, веду себя точно также. В небольшом техасском городке нефтяников середины XX века, где я вырос, никто и представить себе не мог, что я буду безнаказанно вести подобный образ жизни и даже что-то от этого получать.

Во многом благодаря классическому образованию я просто обожаю свой писательский труд и считаю его восхитительно свободным. В конце концов, я же пишу научную фантастику. Это профессиональное требование – гордиться собственной эксцентричностью. Более того, я живу во время одних из самых быстрых технологических изменений в истории человечества. Когда не реже чем два раза в полтора года объявляют об очередной победе перманентной информационной революции. Такой была главная идея рекламы во время бума Интернета, извергнувшая не меньше эффектных цветных миражей, чем их бывает в палатках поклонников психоделики в Вудстоке.

Но на самом деле, если посмотреть фактам в лицо, я не слишком оторван от жизни. В действительности совсем наоборот. Я время от времени развлекаю читателей дикими идеями, но моя личная жизнь вполне предсказуема и однообразна. Мой головокружительный век высоких технологий далеко не так безумен, как кажется. С точки зрения истории я самый обычный человек, занимающий обычное стабильное положение в обществе.

Мой отец и оба деда считали себя трезвомыслящими консерваторами, твердо стоящими на земле, но их жизнь была гораздо более хаотичной и нестабильной, чем моя.

Я терпеть не могу хвастаться домашним благополучием, так как его в один миг может разрушить автокатастрофа, террористический акт или диагноз врача-онколога. Однако – воспользуюсь одним из преимуществ среднего возраста – сведения из моей биографии говорят сами за себя. В разгар самых бурных в истории человечества технологических изменений я умудрился прожить тихую и спокойную жизнь.

Я зарабатываю на жизнь тем же, что и двадцать лет назад. Я прожил со своей женой больше половины жизни. Я живу в одном городе уже двадцать семь лет. Даже мой адрес электронной почты не меняется вот уже тринадцать лет.

Мой отец родился во время Великой депрессии, охватившей весь мир. Он служил в армии и воевал в Корее. Мне никогда не приходилось голодать. Я ни дня не носил армейской формы. Оба моих деда были техасскими фермерами. Они с трудом сводили концы с концами, переживая трудные времена в результате разорения банков, засух и падения цен на хлеб. Мой банк никогда не разорялся. Я никогда не был банкротом (хотя при моей профессии «свободного» писателя это было бы вполне логично).

Моя жизнь не имеет ничего общего с теми ужасами, которые обычно ассоциируются с XX веком у историков. Я никогда не был депортирован и не сидел в концлагере. Мой город никогда не оккупировали враги и не сотрясали расовые волнения. Меня не обстреливали, не бомбили, не пытались зарезать. Все, что связано с хаосом и социальными потрясениями, кажется мне экзотикой.

Я не хочу сказать, что в моей жизни не было ни дурацких поступков, ни огорчений. Мою жизнь ни в коем случае нельзя назвать скучной или безоблачной. Это говорит лишь о том, что радикальная всесторонняя технологическая революция в Америке происходила в условиях невероятного социального мира и стабильности. А период с 1989 по 2001 год можно просто назвать belle epoque [8]. Это время лучше всего охарактеризовать как «назидательное». И движущей силой, и ниспровергателем этого периода был один и тот же класс. Сверхобразованные люди, презревшие политику и направившие все свое внимание на передовые технологии.

Распространяясь с бешеной скоростью, кибернетический хай-тек проник во все уголки общественной жизни, и ничего страшного не произошло. Страшно долго не происходило ничего страшного. Хотя ежедневно появлялась, развивалась и устаревала уйма самых сложных агрегатов. Это не может быть простым стечением обстоятельств.

Простым стечением обстоятельств нельзя объяснить, к примеру, то, что моя дочь, замученная школой, все же испытывает нежный трепет по отношению к Интернету. Сытая по горло домашними заданиями, она много часов подряд блуждает по лабиринтам Сети, тихо млея от исследования поп-культуры. Она терпеть не может запоминать даты и имена скучнейших политических деятелей, зато охотно выучила от «А» до «Я» досье экзотических покемонов. Она не любит уроков географии, но ждет не дождется электронной почты из Японии.

Информационная экономика требует постоянного образования. Именно поэтому плата за обучение в колледжах страшно выросла во время последнего технобума, и даже те, кто изучал гуманитарные науки, часто в итоге попадают на работу, связанную с техникой. И важны не сами машины, а умение ориентироваться в информационных потоках, отбрасывать устаревшее и находить новое, перспективное. Овладевая новыми знаниями и навыками, люди умудряются сохранять старую работу, несмотря на технологическую революцию. Кроме того, им настоятельно рекомендуется научиться забывать в первую очередь о не выпускающейся больше промышленной продукции, отживших свой век компаниях и сокрушительных финансовых кризисах.

В информационной экономике цена товара и стоимость акций очень непостоянны. Отношения «купли-продажи» приобретают повсеместный характер. Лояльность служащих и патернализм управляющих становятся архаичными. Стоимость продукции не имеет ничего общего с прибылями, на которые рассчитывает компания. И подобные вещи не случайность или результат досадного просчета. Именно так информационное общество строит свою цивилизацию.

Дело не в том, что общество становится более равнодушным и безжалостным. Просто двери и окна распахиваются настежь, стены разрушаются, и в результате люди, идеи и деньги участвуют в обращении у всех на виду. Информационная экономика слабо затрагивает лишь тихие заводи, шалаши отшельников и синекуры. Она оставляет мало уютных местечек, где можно бить баклуши, десятилетиями занимаясь одним и тем же видом деятельности с предсказуемой степенью отдачи.

Из этого следует, что в информационном обществе формальное образование, рассчитанное на профессиональную подготовку учащихся, откажется от традиционных ценностей и канонов. В нем не будет вечных истин, моральных кодексов, конституционной преемственности, литературной классики и старой доброй истории родины. В нем будет отсутствовать именно то, что современные учителя и ученые считают факелом священного огня, который необходимо передать подрастающим поколениям.

У информационного общества нет времени на культурную преемственность и пересуды моралистов. Столь основательное образование дают лишь в современных медресе исламских фундаменталистов. Для ребенка эпохи Интернета будут действовать лишь временные каноны, наспех составленные из обломков техники и обрывков разных культур. Формальное образование в информационном обществе будет помогать попадать в струю и оставаться на плаву при минимальном количестве не относящейся к делу теории.

В воображаемой школе – школе, которая подойдет обществу будущего, – будут говорить не на языке правительств, армий или официальных религий. Скорее ее язык будет больше похож на язык современных деловых журналов: обнаружение тенденций, сильные страсти, большие деньги, скрещенные пальцы. Это будет очень забавное образование. Громадные пласты его будут моментально устаревать и отменяться, сбивая всех с толку. А ученики продемонстрируют потрясающую готовность не учить уроки.

Академической сфере при подобных обстоятельствах не удастся сохранить традиции западной модели, существовавшие на протяжении девяти веков. Она станет похожа на индустриальные исследовательские институты – все разумно, мобильно, но жестко сфокусировано на продукции и прибыли. Исчезнут штатные должности, и лишь немногим резервуарам абстрактного знания удастся укрыться от напора рынка. Классические дисциплины, вероятно, изменятся, подстроившись под практику бизнеса, причем новые академические дисциплины могут «позаимствовать» достижения старых. Физика элементарных частиц (старомодная и относящаяся к холодной войне) может быть востребована нанотехнологией (очень соблазнительной и бурно развивающейся). Направления исследований будут с головокружительной скоростью перемещаться из одной области в другую, оставляя без работы любого профессора, который окажется слишком старомодным, чтобы держаться на плаву: биология, объединившись с кибернетикой, превратится в биоинформатику. Таксономия [9], когда из нее выбросят естественную историю, породит новейшие генетические исследования.

К сожалению, эта выдуманная картина совершенно не научна. Рисовать ее таким образом – значит ходить по воде. Без устоявшихся канонов культурной классики не будет места для воздвижения прочного интеллектуального фундамента. Исчезнет серьезная наука, будут лишь случайные блестящие открытия. Неизбежны серьезные потери. Откровенно говоря, реализация подобного проекта приведет к интеллектуальному кризису. Это вызовет «панику канонов».

Паника канонов – явление, без сомнения, новое, в первую очередь для Америки. Здание американской интеллектуальной жизни всегда страдало от очевидного дисбаланса. Американцы всегда подозревали себя в нездоровом увлечении деньгами и престижными автомобилями при пренебрежении вечными истинами и ценностями культуры.

В 1837 году Ральф Уолдо Эмерсон произнес свою знаменитую речь под названием «Американский ученый». Выступая с этим манифестом, он рассчитывал навести хоть какое-то подобие порядка в американской интеллектуальной жизни, придать ей форму, содержание, обеспечить ее преемственность и направить ее развитие. Эта благородная деятельность отличает ученых от шарлатанов. Ученый стремится к пониманию проблемы. Он не просто бродит среди интеллектуального пейзажа, подбирая все любопытное и собирая вырезки из газет. Ученый призван организовать, систематизировать и схематизировать знание. Наука делает знание доступным, позволяя передавать его ученикам.

Эмерсон понял, что для американцев пришло время перестать блуждать в потемках невежества и обрести власть над разумом. «Возможно, уже пришло время… когда дремлющий интеллект этого континента выглянет из-под своих железных век и удивит мир чем-то большим, нежели демонстрацией механических чудес». К 1837 году американцы уже прославились по всему миру своим умением изобретать и экспортировать чудеса техники. Эмерсон посмел надеяться на большее. А кто должен был выполнить эту задачу, освободить Америку от оков зацикленного на технике мышления и повести ее народ к вершинам разума? «Американский ученый»!

«Ученый вначале впитывает в себя окружающий мир; затем размышляет, систематизируя его в своем разуме, а затем выражает словами». Здесь Эмерсон требует от нас видеть высший смысл в суете жизни. «Он пропустил через себя жизнь; он исторг из себя истину». Вот это да! Можно представить, какой энтузиазм охватил собравшихся на митинг членов «Фи-Бета-Каппа» [10], когда Эмерсон воодушевленно проповедовал со своей деревянной кафедры. «Он пропустил через себя мимолетные события и исторг из себя бессмертные идеи».

Не просто корыстная борьба ради выживания – перед нами открывается целая философская панорама. «Он пропустил через себя деяния; он исторг из себя поэзию». Америка всегда славилась деловой активностью: если бы она воплощалась в поэзии, повсюду стояли бы штабели книг километровой высоты.

Ральф Уолдо Эмерсон благодаря своему героическому труду создал канон для американского ученого. Он назвал его трансцендентализмом. Это эклектическая, многоязычная мешанина из философии Нового времени: здесь и Гегель, и «Бхагавадгита», и Вергилий, и Гомер, и Томас Карлейль [11], дополненные философией успеха и советами о том, как усовершенствовать механическую мышеловку. Философия из собранных со всего мира кусков, поражающая разрозненностью и несовместимостью идей. Но зато по-настоящему американская.