Колдун 2

— Я одного понять не могу — чего вы столько времени тянули? — вдруг резко выдал он, сурово глядя на Алексея. — Довести молодую женщину до подобного состояния и не обратиться в больницу? Это… Я не знаю, как это вообще можно назвать! Вы что, ослепли? Вы не видели, в каком она состоянии?

— Сначала мы думали, что это следствие ослабленного организма после ЭКО, потом — что отравление, потом — токсикоз… — тихо проговорил Алексей. — Анютка устала от врачей, бесконечных уколов и болезненных процедур, и ни в какую не хотела идти в больницу. И потом… она очень боялась за малыша… А что с ребенком, доктор? — поднял голову мужчина. — Его удастся спасти? И почему Аню перевели сюда?

— Нет никакого ребенка, и никогда не было! — повысил голос врач. — С чего вы вообще решили, что она беременна? Девять попыток искусственного оплодотворения не дали результата, и вдруг беременность наступила ни с чего? Вы посетили врача? Вы прошли обследование? Вам подтвердили беременность? — он не сводил тяжелого взгляда с покачавшего головой Алексея и тяжело вздохнул. — Бред какой-то…

— Мы сделали тесты на беременность, — устало проведя рукой по лицу, тихо проговорил мужчина.

— Положительный тест на беременность — всего лишь повод взять ноги в руки и бегом нестись к врачу! — резко ответил доктор и, вернувшись к окну, уставился вдаль. Помолчав, он вздохнул и неожиданно тихо продолжил: — Анна в тяжелом состоянии, и я пока еще не говорил ей… И, если честно, не уверен, что стоит. Но решать вам. Если вы посчитаете, что ей надо знать — я скажу ей, либо вы сами скажете. Если нет — значит, будем молчать и заговаривать ей зубы скорым выздоровлением. Правда, долго это не сработает. Они всегда и сами все понимают…

Алексей проводил недоумевающим взглядом отошедшего от окна доктора. Стул жалобно скрипнул под опустившимся на него двухметровым богатырем.

Задумчиво покрутив в руках ручку и в сердцах швырнув ее обратно на стол, Николай Евдокимович продолжил на удивление спокойным и размеренным голосом:

— У Анны онкология в последней стадии. Если говорить простым языком, исключая медицинские термины — рак желудка со множественными метастазами. К счастью, опухоль расположена таким образом, что полностью не закрывает пище проход в кишечник, поэтому пока сохраняется возможность кормить ее естественным путем. Когда опухоль полностью перекроет проход, питание она сможет получать только внутривенно, — Северов потер глаза пальцами. — К сожалению, это произойдет довольно скоро. Будь она чуть покрепче, я бы попытался вставить ей трубку, чтобы обеспечить хоть какое-то движение пищевой массы, но она слишком слаба, и просто не перенесет даже такое минимальное вмешательство в организм.

Доктор говорил и говорил, но Алексей перестал улавливать смысл того, что слышал. В его ушах вновь и вновь звучали слова: «У Анны онкология в последней стадии. Рак желудка со множественными метастазами». Он смотрел на врача, а перед его глазами вставала его Анечка — молодая, веселая, здоровая, полная сил и стремлений. Такая, какой она была до того страшного диагноза: бесплодие. И мужчина пытался уложить в голове то, что он слышал: у Ани рак. Аня умрет.

— Вы слышите меня? Вы хорошо себя чувствуете? — встревоженный врач, склонившись над Алексеем, тряс его за плечо.

— А? Да… да… спасибо… — пробормотал Алексей, попытавшись подняться со стула. — Я… Я не знаю… не уверен… Надо позвонить матери… наверное… И Аня… Как Аня? Что нужно? Что вы делаете? Может, какие лекарства… или… не знаю… я не знаю, что нужно… — он поднял растерянный взгляд на доктора, по-прежнему крепко державшего его за плечо.

— Вы сейчас меня слышите? Способны воспринимать то, что я говорю? — внимательно следя за растерянным мужчиной, медленно спросил врач.

— Да… да… — медленно кивнул мужчина.

— Сейчас мы попытаемся хоть немного укрепить ее организм. Она будет получать питание внутривенно, а также некоторые общеукрепляющие препараты. Также будет проведена лазерная терапия…

— Подождите… — затряс головой Алексей. — А операция? Когда операция?

— Какая операция? — удивился Северов.

— Но… разве вы не будете удалять опухоль? — вскинул на него пораженный взгляд мужчина. — Что там положено? Удалить опухоль, химиотерапия, что еще? Вы же врач, вы лучше знаете!

— Слишком поздно… — покачал головой доктор. — Операция на данном этапе болезни бессмысленна, да она и не перенесет ее, организм слишком ослаблен. Химиотерапия тоже, к сожалению, лишь убьет Анну. Все, что мы сейчас можем — это попытаться укрепить ее организм и провести лазерную терапию, чтобы не позволить опухоли полностью перекрыть кишечник. Если нам удастся укрепить ее достаточно, чтобы она смогла перенести химиотерапию, мы ее проведем.

— Подождите… То есть вы даже не попытаетесь ее спасти? — расширились глаза у Алексея.

— Вам понадобится сиделка примерно через три недели, максимум через месяц. Постарайтесь обеспечить максимальный покой и окружить вашу супругу любовью и заботой, — снова уставившись в окно, проговорил врач. — Я думаю, мы выпишем Анну через три недели.

Алексей кивнул и, молча поднявшись, тихо закрыл за собой дверь в кабинет. Постояв, он медленно пошел к выходу из отделения. Впервые он не стремился попасть к жене. Просто не мог.

Глава 3

От понаехавших родственников в их с Анютой двушке стало неимоверно тесно и шумно. И… плаксиво. Куда бы Алексей ни взглянул — всюду причитали плакальщицы и вытирали подозрительно сухие глаза. У него было полное впечатление, что сюда съехались все родственники жены в полном составе. Приехали даже то ли двоюродные, то ли троюродные тетки со своими повзрослевшими детьми. Однажды посетив Анютку в больнице, они получили знатный нагоняй от Алексея за попытку попричитать над ней в стиле: «Да как же мы без тебя?.. Да на кого ж ты нас…». При первых же причитаниях он выволок пару теток в коридор и, внятно и на чисто русском объяснив им, что рыдать они могут у себя дома сколько им влезет, а они с Анютой в плакальщицах не нуждаются, и он не позволит, и вообще, нечего девчонку расстраивать, выгнал их взашей из отделения. Выпустив скопившийся за эти дни пар, он влетел в палату, ястребом выискивая новую жертву, но там все было тихо и спокойно. Анютка даже улыбалась, рассматривая фото племяшки в телефоне.

Тетки в больницу больше не рвались, Анютку посещали только брат с женой и матерью, всячески стараясь поддержать чуть повеселевшую девушку, вселяя в нее уверенность в непременном выздоровлении.

Однажды придя с работы в неурочное время, он застал теток за разбором вещей жены. Явно не ожидавшие его увидеть, они, пряча глаза, попытались ему объяснить, что «Анечке уже все равно ведь, а мы на память…». Вспыльчивый от природы, а в последнее время вообще ставший очень нервным Алексей разругался с родственницами в пух и прах, и, в сердцах пораспихав их вещи по первым попавшимся сумкам, выставил их за дверь.

Анюту выписали спустя неделю после отъезда теток. Пока у девушки хватало сил хотя бы минимально передвигаться, брат с женой довольно плотно обосновались в зале, отправив мать домой присматривать за детьми.

Две недели Алексей лелеял в сердце надежду, что жена вопреки всем прогнозам врачей поправится. Каждый вечер он на руках выносил ее в ближайший парк, и они неспешно прогуливались вокруг любимого фонтана Анютки. Но вместе с тем Алексей замечал, что с каждым днем сил у жены становится все меньше. Если в первые дни после выписки она еще могла обойти вокруг фонтана, то уже через неделю она с трудом доходила от ближайшей лавочки до его бортика и присаживалась там отдохнуть. А еще через неделю вся прогулка сводилась к сидению на том самом бортике и опущенной в воду страшно исхудавшей руке.

На прогулке она и попросила у Алексея острый суп из японского ресторанчика, расположенного неподалеку. Поначалу он пытался отговорить ее — уже месяц Анна питалась крошечными порциями мягкой жидкой пищи, но та, уткнувшись в ладони, ни слова не говоря горько, как-то по-детски отчаянно заплакала, и Алексей сдался.

К его удивлению и радости Анна, с трудом и уговорами съедавшая одну-две ложки, с удовольствием и аппетитом съела аж половину порции. А спустя час перепуганный мужчина звонил в скорую — у Анны открылась страшная кровавая рвота.

Просидевший всю ночь и весь следующий день у постели жены Алексей к вечеру вернулся домой. С удивлением окинув взглядом бардак, царивший в квартире, он прошел на кухню. На столе, посреди остатков спешного завтрака лежала записка: «Леш, спасибо за гостеприимство. Ивана срочно вызвали на работу. Тебя не дождались, уехали. Анечке привет передавай. Пока».

Криво усмехнувшись, Алексей смял записку в кулаке и выбросил в мусорное ведро. Пройдя в спальню, тяжело опустился в кресло. В голове снова зазвучал голос Северова: «Боюсь, максимум, сколько она продержится — неделя или две. Готовьтесь. Мои соболезнования».

Взгляд заметался по спальне. Вот их свадебное фото. Вот на спинке стула домашний халатик Ани. Вот на кресле кривовато вышитая крестиком подушечка — Анюте пришла в голову фантазия наделать вышитых подушек на все кресла и диван, но на этой, с трудом и исколотыми пальцами дошитой под насмешки Алексея, все и закончилось. Вот Анина любимая мягкая игрушка — небольшой белый медвежонок со смешной рожицей. Они тогда здорово поссорились, и, встречая ее из магазина с тяжеленными сумками, он заметил, что Аня бросила тоскливый взгляд на медвежонка в руках у продавщицы детского магазина, выставлявшей игрушки в витрину. Бросив сумки прямо посреди улицы, он метнулся в тот магазин и через пять минут стоял перед женой с этим медвежонком.

Алексей переводил взгляд с вещи на вещь. Каждая несла на себе отпечаток Анны. Даже обои напоминали о жене. И забавный коврик с вытянутым улыбавшимся котом перед кроватью тоже. Он с тоской посмотрел на аккуратно заправленную постель — Ирина, жена брата, убрала все следы произошедшего.

Взгляд зацепился за лежавший на тумбочке возле кровати старый фотоальбом. Кажется, Иван с Аней рассматривали старые фотографии. Он слышал, как Анютка смеялась над чем-то…

Не сдержав вдруг вспыхнувшей секундной ревности, Алексей поднялся и, схватив альбом, опустился на кровать. Бездумно перебирая старые фотографии, он медленно перелистывал картонные страницы альбома. Перелистнув очередную страницу, он замер.

Фотография была ему знакома. Хорошо знакома. Девушка со шрамом, идущим от виска к щеке… Он видел эту фотографию, и видел не раз. Правда, она была увеличена и висела в рамочке на стене. На стене у старика, нашедшего его в тайге. У старого ведуна, умевшего видеть прошлое и будущее, умевшего разговаривать с волками и читать мысли. Старика, обладавшего даром лечить. Лечить…

Алексей вскочил и, ероша волосы, нервно заходил по комнате. Как он мог забыть о деде Михее, как? Боже, он все-таки идиот! Абсолютный, конченый идиот! Надо было сразу, едва вернувшись, хватать Анюту в охапку и тащить ее к деду Михею! А он, дебил, вместо этого искал хорошую работу, позволял Анюте гробить себя этими проклятыми ЭКО… И даже узнав о ее болезни, он ни разу не вспомнил о старике! А ведь старый колдун знал, что он вернется, знал! И ни словом не обмолвился о том, чтобы он привез к нему Анечку! А теперь, когда уже слишком поздно… А если нет? А что, если… ну а что он теряет, в конце-то концов?

Алексей словно раненый зверь заметался по комнате. А если Анюта не перенесет дорогу? Нет, надо сделать так, чтобы перенесла… Любой ценой доставить ее к деду Михею. А если и он не сможет помочь? А если сможет? А если Анечка не доедет? Нет, должна доехать… Не зря дед тогда вечером так странно говорил… А что он говорил-то? Черт, совсем все из головы вылетело! Нет, вот абсолютно точно: старик знал, что он вернется. Точно знал!

Промучившись полночи, утром Алексей рванул на работу. Дождавшись начальника, он как на духу выложил ему абсолютно все: и про болезнь жены, и про старого колдуна, живущего в тайге, и о том, что собирается сделать… Начальник, покачав головой, заявление на увольнение подписывать отказался. Вместо этого предложил Алексею написать заявление на неотгулянный отпуск и еще одно, на отпуск за свой счет на неопределенное время. Потрясенный до глубины души и обрадованный мужчина так и сделал. Приняв произошедшее за добрый знак, что он все делает правильно, Алексей помчался в больницу.

Вечером он с Анной на руках поднимался по трапу самолета.

Глава 4

В аэропорту пришлось заплатить таксисту двойной тариф, иначе тот ни в какую не соглашался ехать в такую глушь. Доставив до поселка, он высадил их с Анной возле магазина и уехал. Алексей прикинул, сколько ему предстояло пройти с женой на руках, тяжело вздохнул и направился по знакомой дороге к домику ведуна.

Перед калиткой деда Михея как всегда толпились страждущие, терпеливо дожидаясь, когда у старика дойдут до них руки. Смертельно уставший Алексей, уже давно переставший чувствовать руки, едва передвигая ноги и обливаясь потом, ни на кого не обращая внимания направился прямо к калитке. Очередь глухо зароптала.

Калитка открылась, и из нее торопливо вышел дед Михей.

— Аа, Алёша! А я уж тебя заждался, — улыбнулся он и шагнул к мужчине. Погладил по голове впавшую в беспамятство Анну и с какой-то грустной улыбкой на лице тихо-тихо, так, что Алексей едва расслышал, пробормотал: — Ну вот, считай, и свидились… Ну что, Томочка, до конца? — и, подняв голову, уже громко сказал Алексею: — Ступай, уложи Аннушку в моей комнате. Я сейчас приду.

Слишком уставший, чтобы что-то объяснять, Алексей лишь кивнул и направился к дому.

Опустив жену на кровать, он услышал за своей спиной знакомое:

— Ар-ры ар, ав!

Обернувшись, Алексей расплылся в широкой, искренней улыбке.

— Альма! Моя ты умница! Ну иди, хоть поздороваемся!

Большая черная собака, радостно мотая хвостом, неспеша сделала шаг к Алексею, который, не выдержав, в два больших шага преодолел разделявшее их расстояние и, опустившись на колени, крепко обнял ее, зарываясь пальцами в густую мягкую шерсть.

— Никак соскучился, а, Алёша? — на пороге, опершись крепким плечом о косяк, добродушно улыбался дед Михей.

— Соскучился, — оставляя Альму и подходя к старику, мужчина крепко обнял и его. — Даже и не понимал, что настолько соскучился, пока не увидел тебя и Альму! Дед Михей, прости меня… — опустил он голову.

— За что, Алёша? — с интересом взглянул на него старик, держа мужчину за руки чуть выше локтей.

— Забыл я про тебя… Совсем забыл, — повинился Алексей. — Словно вычеркнул кто все из памяти. За столько времени ни разу и не вспомнил о тебе. Если бы не та фотография… Черт, как она в альбоме-то оказалась? — смущенно взъерошил волосы мужчина.

— А ты не понял еще ничего, Алёша? — прищурился старик, тихонько подталкивая его к выходу из комнаты.

— А что я понять должен? — задумчиво сдвинул тот брови.

— Должен, Алёша, должен… Сам понять должен, потому не скажу я тебе ничего, покуда сам не поймешь. Слишком ты привык к готовым ответам, а вот самому подумать тебе сложно. Нельзя так, — покачал головой старый ведун и вздохнул.

— Дед Михей! — воскликнул Алексей, останавливаясь.

— Ступай, ступай! Покуда сам думать не научишься, так и будешь слепым, ничего у себя под носом не видящим, — проворчал старик. — А то плохо, Алёша, сильно плохо. Видеть тебе учиться надобно. Пригодится.

— Опять ты загадками говоришь… — вздохнул Алексей.

— Ступай вона лучше баньку растопи, попаришься с дороги, отдохнешь, усталость сбросишь. А я покуда Аннушкой займусь. Как раз банька протопится, так мы и попаримся.

— Ане капельницу надо поставить… — покачал головой мужчина. — Она уже почти сутки без капельницы, а ее два раза в день ставить надо. И уколоть ее нужно, а то опять боли начнутся.

— Ступай, говорю. Не нужна ей твоя капельница. А боль прогоню, не боись, — дед Михей легонько подтолкнул его в спину. — Коль привез, так слушай меня и не мешай мне. А станешь мешаться, прогоню и не допущу к Аннушке, покуда не поправится, — строго сдвинул старик брови. — Вы и так глупостей много наделали, незачем их еще больше-то творить. Ну ничё, поправим. Ступай. Альма, проводи его до баньки, да гляди в дом не пускай, покуда я занят буду, поняла?

— Рав-ав, — отозвалась Альма и встала перед Алексеем, неотрывно глядя на него. — Гав рыы! — строго приказала она, обнажив массивные клыки.

— Иду, иду! — выставил Алексей руки ладонями вперед. Испытывать на себе терпение собаки и остроту тех самых клыков ему как-то совсем не хотелось, а то, что Альма их может пустить в ход, если он ослушается, мужчина не сомневался ни секунды.

Расслабленный и распаренный, Алексей потягивал вкусный травяной отвар, с тревогой поглядывая на старого ведуна. Тот был молчалив и задумчив, и даже в парной против обыкновения пробыл совсем недолго.

— Дед Михей… — наконец, не выдержал он. — Сможешь Анютке помочь? Не умрет она? — спросил он с тревогой. — Может, все же поставить ей капельницу? Она же есть не может, откуда ей питание-то брать?

— Не помрет, не боись. Раньше бы, конечно, надо было ее привезть, оно бы проще прошло… — отхлебнув из своей кружки, отозвался старик. — Ну да ничего, поправим. А иголку из жилы я у ей вынул, мешала она. Так что зря ты свои пузыречки тащил, — вздохнул старик. — Снеси их в поселок фельдшеру, ему пригодятся. Выкидывать-то жалко, больших денег стоят…

— А как же мне ее теперь кормить? — растерялся Алексей.

— Нынче-то я ее звать не стал, пускай так пока, так ей полегче. Сил влил, хватит ей, а завтра к вечеру кисельку жиденького сваришь, позову ее, дак покормим маленько, — задумчиво проговорил дед. — А мож, и не стану звать… Ну да завтрева и поглядим, — хлопнул он себя по коленям, и тяжело поднялся. — Ты вот что, Алёша… Ступай матрац мне с чердака достань да возле кровати положь. Там спать стану. А одеялу да подушку со шкапа возьми. Опосля прибери здесь маленько. Спать в своей комнате станешь. Устал я сильно, сам не смогу, сил нету. Сделаешь? — взглянул он на мужчину из-под кустистых бровей.

— Конечно! Я сейчас, дед Михей! — вскочил мужчина. — Помочь тебе дойти?

— Нет, ступай, постелю мне сделай, а я покуда травок себе заварю. Сил поднабраться надобно, — проворчал дед Михей, тяжело опираясь на палку и бредя к дому.

Анна открыла глаза и с удивлением уставилась в деревянный потолок. Порассматривав пару минут непонятные доски над собой, она зажмурилась и, досчитав до пяти, что далось неимоверно тяжело, словно мозг заржавел и совершенно отказывался работать, снова распахнула глаза. Потолок никуда не делся и остался деревянным, все так же плывя и покачиваясь. Она попыталась вспомнить, что было вчера. Вспоминалось с огромным трудом и какие-то обрывки. В сознании мелькали белые халаты и синие медицинские костюмы, мрачное лицо Лёшки и еще незнакомый голос… Густой, мощный, глубокий. Голос то ворчал, то приказывал, то что-то сердито бормотал… Анна старательно вытягивала из памяти слова, что говорил тот голос, но, так и не вспомнив, уснула.

— Давай, Аннушка, пей. Пришла пора возвращаться. Хватя ужо, — губ коснулась теплая жидкость, мягко вливавшаяся в рот. Анна инстинктивно сделала глоток, второй… — Ну вот и ладно, вот и умница, — пробормотал тот же голос, и на лоб опустилась тяжелая, горячая шершавая ладонь. — Спи, девочка, спи… Сон сил придаст да боль унесет. Спи.

Анна, так и не успев открыть глаза, снова провалилась в крепкий, спокойный сон. Дед Михей, поняв, что его подопечная уснула, улыбнулся и погладил ее по голове, вздохнув.

— Ничё, Томочка, ничё… Хоть и дурной Алёшка, но Аннушку твою любит, и жить для нее да для детей станет. Хороший он, повезло ей. Хорошего мужа выбрала, — пробормотал старик, глядя на стоявший на столике фотопортрет молодой девушки со шрамом. Точно такой же, как и тот, в старом альбоме, на который наткнулся Алексей. — А хворь мы выгоним, не боись… Все хорошо будет, — еще шире улыбнулся старик. Хлопнув себя по коленям, тяжело поднялся со стула и, не раздеваясь, улегся на свой матрац. Верная Альма улеглась рядом, со вздохом пристроив массивную голову на лапы.

Проснулась Анна от голода. Нет, она просыпалась и раньше, глотала то, что вливалось ей в рот, и снова засыпала под убаюкивающий знакомый-незнакомый голос, даже не успев открыть глаза. Но сейчас она проснулась сама с пониманием, что просто зверски голодна.

Оглядев уже знакомый потолок и нахмурившись, не понимая, где она оказалась, Анна повернула голову и оглядела залитую закатными лучами солнца комнату.

Комната была ей абсолютно незнакома. Анна могла поклясться, что никогда не была тут раньше. Девушка обвела глазами разложенную на полу постель, сейчас аккуратно накрытую одеялом, цветные домотканые дорожки на полу, ведущие к приоткрытой двери, стул, стоящий возле кровати, небольшой столик в ногах возле окна, выполнявший роль тумбочки. На столике сиротливо стояла кружка, а за ней фотография. Скользнув по фото взглядом, она перевела его на раскрытое окно, наполовину занавешенное простыми ситцевыми занавесками. Было непривычно тихо. Анна не слышала ни проезжавших машин, ни привычного городского шума, оттого тишина, казалось, давила на уши, заставляя прислушиваться в поисках хоть каких-то привычных звуков. Звуки доносились из открытого окна, но незнакомые, чуждые, не поддающиеся определению, ну, за исключением щебета птиц. Надо сказать, какого-то непривычно громкого и активного щебета.

Что-то было неправильным, не вписывающимся в общую картину. Анна еще раз обвела глазами комнату. Все незнакомое, чужое, хотя и уютное. Ощущение какой-то неправильности не пропадало. Аня снова принялась рассматривать обстановку. Открытое окно, развевающиеся ситцевые занавески… Не то… Домотканые яркие половики. Сейчас такие не делают, она таких даже не видела никогда. Не то… Простой деревянный потолок. Но он-то казался совершенно, абсолютно уместным. Не то… На столике фотография в рамочке. Она вгляделась пристальнее. Вот оно! Фото казалось знакомым. Девушка попыталась сесть, но сил хватило только чтобы приподняться на локте и тут же рухнуть обратно, обливаясь потом.

— Проснулась что ль? — донеслось от двери тем самым ворчливым знакомым-незнакомым голосом, и в комнату вошел старик. Анна с удивлением уставилась на него.

— Здравствуйте, — с трудом прошептала она, не сводя глаз со старика. — А… где я? Вы кто?

— Я-то? — усмехнулся старик. — Я дед Михей. А ты у меня дома.

— Как я здесь оказалась? Где Лёшка? — едва ворочая тяжелым языком, растерянно спросила Аня.

— Алёша тебя привез, вот и оказалась. Сам-то он в город нынче поехал, купить ему там чтой-то для тебя надобно, вернется уж скоро. А ты, девк, небось есть хочешь? — глядя на нее добрыми и какими-то… молодыми, что ли, лучистыми глазами, пояснил старик. В руках он держал небольшую пиалку, из которой торчала ложка.

— Хочу… — кивнула Анна.

— Это хорошо, — улыбнулся в бороду дед, усаживаясь на стул подле нее и кладя свою тяжелую, горячую ладонь ей на лоб. — Открывай рот, кормить тебя стану.

— Дед Михей, а это кто? — не в силах сдержать любопытство, спросила девушка, кивнув на фото в рамочке.

— А ты погляди, — приподнявшись, подал ей рамочку старик. — Неуж не признала? — в голосе деда послышался смешок.

— Баба Тома… — растерянно произнесла Анна, уронив фотографию на одеяло. — Откуда она у вас?

— Опосля тебе расскажу, как окрепнешь маленько. Ты рот-то открывай, не болтай, — добродушно заворчал старик. — А коль сильно интересно — фото это мне ее отец приемный дал. Вот сил поднаберешься — подробней расскажу. Ешь.

Анна послушно раскрывала рот, глотая необычайно вкусный бульон. Но вскоре глаза у нее начали слипаться.

— Наелась? Ну спи, спи… — на лоб Анны вновь опустилась тяжелая шершавая ладонь.

Дед Михей слышал, что Алексей уже вернулся и хозяйничает на кухне, но продолжал сидеть, не убирая руки со лба своей подопечной, на глазах старея и дряхлея. Спустя пару часов он наконец снял руку со лба Анны и устало откинулся на спинку стула, прикрыв глаза. Посидев так еще с полчаса, он с трудом поднялся и, едва переставляя ноги, пошаркал в сторону кухни. Альма, терпеливо ожидавшая его возле порога и тревожно следившая за ним умными карими глазами, вздохнув, посеменила следом.

Алексей, увидев входившего в кухню деда, торопливо достал с полки глубокую тарелку и щедро наполнил ее свежесваренным супом, поставив перед усевшимся за стол стариком.

— Не хочу, Алёша, спасибо, — вздохнув, отодвинул тот тарелку. — Отвара мне мово плесни, и хватя. Да сам садись, кушай, на меня не гляди. Устал небось?

— Нет, дед Михей, так не пойдет. Ты с утра ничего не ел, а сейчас уже вечер. Кушать надо. Давай, хоть поужинай, — покачал Алексей головой. — Ты все силы на Анютку тратишь, а откуда им взяться, если ты не ешь ничего?

— Аннушка бульон выпила. Полкружки осилила. Хорошо. Остатки сходи забери, не взял я миску-то. А на ночь кисельку нам поставь. Сварил что ль? — вместо ответа устало проговорил старик.

— Уже приготовил. Дед Михей, ты ешь давай, — с тревогой глядя на сильно сдавшего за последнюю неделю старика, проговорил мужчина. — Ешь, дед Михей. Ты еще утром обещал поесть. Уже вечер. Выполняй обещание.