Чужая тень

Трубников. Что «да»? Что «да»? Мне отвратительны ваши разговоры — вот что «да». Хорошо. Я верну эту пресловутую технологию, только не воображайте, что я с вами согласен хоть вот настолько! Я верну ее просто потому, что мне отвратительны ваши полицейские методы надзора надо мной. Вы мне сделали противной мысль о моем собственном открытии. Вы добились своего. Мне уже все противно и все все равно. Но я не желаю сплетен и разговоров и поэтому верну вам эту мою рукопись, которая, оказывается, не моя! Подавитесь ею! (Сдерживаясь, холодно Ольге Александровне.) Поедем, а то там шофер замерз в машине.

Саватеев. Как вы думаете вернуть ее?

Трубников. Ах, вам и это интересно? Может быть, вам расписку написать, что я обязуюсь вернуть? Или от вас расписку взять, что вы в этом случае обязуетесь не разглашать происшедшего?

Саватеев. Зачем вы так говорите, Сергей Александрович?

Трубников. Нет, нет, я именно так и говорю! И я вам больше не Сергей Александрович, и вы мне не Семен Никитич! Старых отношений между нами больше нет. Но, чтобы избавить себя от ваших дальнейших угроз, считаю своим долгом вам ответить: верну при помощи телеграфа. Сейчас поеду на телеграф и отправлю телеграфом молнию Окуневу с просьбой немедленно, ближайшей оказией, вернуть мне рукопись. Вы удовлетворены моим ответом?

Саватеев молчит.

Надо полагать, ваше молчание — знак согласия. Тогда разрешите идти. Так, кажется, говорят в армии?

Резко повернувшись, выходит первым, вслед за ним Ольга Александровна и Марья Трофимовна. Саватеев молча стоит посреди комнаты. Марья Трофимовна возвращается.

Марья Трофимовна. Ну, что с тобой? Что ты стоишь?

Саватеев. Ничего.

Марья Трофимовна. Ляг, отдохни.

Саватеев. Нет, я пойду. (Идет к двери.)

Марья Трофимовна. Куда ночью?

Саватеев. Пойду в институт, позвоню по телефону Грише, как он себя чувствует. (Выходит.)

Занавес

Действие третье

Картина четвертая

Прошло пять дней. Обстановка второй картины. За окнами уже по-зимнему рано темнеет. В комнате беспорядок, сразу обнаруживающий, что кто-то приехал: на спинке кресла повешен пиджак, на рояль брошен портфель, у стола стоит чемодан. В комнату почти одновременно входят Ольга Александровна и Марья Трофимовна: Марья Трофимовна — из двери, ведущей в переднюю, Ольга Александровна — из внутренней двери; она в фартуке, рукава платья засучены.

Марья Трофимовна. Здравствуйте, Ольга Александровна, поздравляю вас с днем рождения!

Ольга Александровна. Спасибо, Марья Трофимовна! (Целует ее.) Обнять не могу: руки мокрые. Воскресенье. Дома никого — и всё сразу на меня: я и яичницу ему жарь и ванну ему готовь.

Марья Трофимовна. Что, Андрей Ильич приехал?

Ольга Александровна. Прилетел.

Марья Трофимовна. Вот прилетел, а вы даже и день рождения отменили! Нехорошо.

Ольга Александровна. Ах, Марья Трофимовна, не до того мне эти дни было! Да и, сказать по правде, сорок лет — дата, в общем, невеселая для женщины…

Марья Трофимовна. Сорок-то сорок, а прилетел?

Ольга Александровна. Прилетел.

Марья Трофимовна. Ну, ладно, раз не справляете, что с вас взять. Вот вам! (Сует ей в руки сверток.) Варенье.

Ольга Александровна. Спасибо.

Мужской голос (из глубины квартиры). Оля, ради Бога, покажи, где у вас кран с холодной водой! Еще минута — и я сварюсь.

Ольга Александровна. Ну, целую вас. (Целуются.) Как я рада, что с Григорием Ивановичем все так хорошо!

Марья Трофимовна. Да, шестой день. У меня уж и то на сердце отлегло.

Мужской голос. Оля!

Ольга Александровна быстро выходит. Марья Трофимовна идет к дверям. Навстречу ей входят Лена и Иванов. Лена в лыжном костюме. Иванов в валенках, ватных штанах, в толстой фуфайке. Поверх нее — пиджак.

Марья Трофимовна (Иванову). С поздравленьицем?

Иванов. Что же поделаешь? Не званы, так хоть на минуту.

Марья Трофимовна (в дверях Иванову). С чем пришли-то?

Иванов. С елкой. (Выходит вслед за ней в переднюю и втаскивает небольшую, но пышную елку, ставит ее на рояле, прислонив к стене.)

Лена. Мне так жаль, что тетя Оля ни за что не захотела устроить день своего рождения. Я уговаривала — нет.

Иванов. Ольга Александровна упорствует редко, но если уж упорствует, то до конца. Ничего, я только поздравлю ее и уйду. (Пауза.) Что, загонял я вас на лыжах?

Лена. Немножко. (С удивлением смотрит на висящий на спинке кресла пиджак.)

Ольга Александровна (входя). А, Леночка! Здравствуйте, Федор Федорович! Сейчас я, одну минуту. (Берет чемодан, хочет его нести.)

Иванов. Позвольте, я помогу.

Ольга Александровна. Ничего, он легкий.

Лена. Что это?

Ольга Александровна. А это ко мне муж приехал. (Выходит.)

Лена. Первый раз вижу ее такой счастливой! Почти как я. Если бы вы знали, как я счастлива, что снова вернулась сюда, к своей работе!

Иванов. Да, вам повезло. Возвращаться всегда приятно. Даже когда все приходится начинать сначала. Но знаете, что самое удивительное? Что эта страшная война не только не отбросила нас назад, но даже не остановила на месте. Мы двигались, да еще как двигались! Я когда думаю об этом, всегда вспоминаю двадцать первый год. Какая кругом была разруха! Бывало, наш старик профессор Федоров заберет в лабораторию всякие препараты — мозги, мышцы, — привяжет их в салфеточке на палку и пешком тащится через весь город читать лекции на курсах военных фельдшеров. Препараты мерзлые, посуда лопнула, формалин разлился. Вот с чего мы начинали после той войны! А вы возвращаетесь после войны в свой институт, где, правда, крыши немножко подтекают и штукатурка пооблупилась — руки еще не дошли, — зато по объему работы, смею вас уверить, во всей той Европе, которую вы изволили исколесить, не найдется сейчас такого учреждения, как вот наше.

Лена. Да, судя по тому, что мне удалось видеть, вы правы. Может быть, в Америке…

Иванов. В Америке? Не бывал. Не знаю. Будем судить по результатам. (Пауза.) Как ваше общее впечатление от европейских лабораторий?

Лена. Очень часто больше тщательности, чем размаха.

Иванов. И случается, что больше рекламных проспектов, чем научных трудов?

Лена. Случается, и так.

Иванов. Вот вы поподробнее, по-семейному расскажите об этом Сергею Александровичу, а то он все тяготится нашей провинциальной жизнью. Хочет в большой мир, куда-нибудь в Люксембург съездить, мировую науку посмотреть. Эх, если бы вы только знали, как одновременно я и люблю, и ненавижу вашего отца, как мне десять раз в день попеременно то хочется расцеловать его, то избить!.. Меня держит здесь только мысль, что я как акушерка присутствую при рождении блистательного открытия. Но как только мы вытащим щипцами этого трудного ребенка, я немедленно сбегу от всех вас.

Лена. Куда?

Иванов. Обратно, в свои пустыни, к своим грызунам. Сегодня ночью мне приснились пески у Иссык-Куля, те самые, в которых мы с вами были. Желтые, как желток, а над ними небо синее, как опрокинутое море. А когда начинается весна, я вообще с ума схожу.

Ольга Александровна (входя). Ради Бога, простите, Федор Федорович, но я должна была ему завязать галстук.

Лена. Тетя Оля, я тебя никогда еще не видела такой.

Ольга Александровна. Ничего, теперь будешь видеть.

Иванов (вставая). Ольга Александровна! (Указывая на елку.) Во-первых, примите мой всегдашний дар!

Лена. Сам срубил, приторочил на спину, и сам вез на лыжах двенадцать километров!

Ольга Александровна. Спасибо, милый Федор Федорович!

Иванов. А во-вторых, разрешите…

Ольга Александровна (перебивая его). Я вас не пущу.

Иванов. Вы же знаете, меня нельзя не пустить. Ну, дайте вашу руку!

Ольга Александровна подает ему руку, он целует ее и, молча поклонившись Лене, выходит. Ольга Александровна, провожая его, стоя в дверях передней, машет ему рукой. Слышно, как захлопнулась входная дверь.

Лена. А знаешь, тетя Оля, что мне сейчас вдруг пришло в голову?

Ольга Александровна. Что?

Лена. Федор Федорович так внезапно и так… грустно ушел… Ты ему никогда не нравилась?

Ольга Александровна. Как тебе сказать?.. Двадцать три года назад, когда мне было семнадцать, а ему тридцать один, он неудачно объяснился мне в любви. Но это было так давно. У него жена, дети-студенты…

Лена. А потом никогда?

Ольга Александровна. Ты плохо знаешь людей, Лена. Такие люди, как Федор Федорович, никогда не объясняются в любви по два раза.

Лена. Где отец?

Ольга Александровна. Он поехал на междугороднюю станцию.

Лена. Зачем? Звонить Окуневу?

Ольга Александровна. Да, Окуневу. Откуда ты знаешь это?

Лена. Я все знаю.

Ольга Александровна. Он решил не говорить тебе и потребовал того же от меня…

Лена. А сегодня ночью сам вдруг поднял меня с постели и рассказал все. Он волновался, что нет ответа на все четыре телеграммы, и ночью поехал на междугороднюю звонить Окуневу. Но не дозвонился.

Ольга Александровна. Что ты обо всем этом думаешь?

Лена. Ночью он был так взволнован и одновременно и зол и несчастен, что мне в первую минуту стало жаль его. Но сегодня я думала весь день, и здесь, конечно, нет места для жалости. Если странное молчание Окунева сегодня не кончится, завтра надо принимать меры. Может быть, ехать.

Входит Трубников.

Ну?

Трубников. Не дозвонился. Телефон молчит, как проклятый. Буду опять звонить ночью. Я заказал разговор сюда. Не понимаю, что с ним там случилось?

Ольга Александровна. Сережа, прилетел Андрей Ильич.

Трубников. Где он?

Ольга Александровна. Ел, мылся с дороги, сейчас переодевается. Ты должен сейчас же посоветоваться с ним, как быть дальше.

Трубников. А ты ему еще не говорила?

Ольга Александровна. Нет.

Трубников. Ну и не говори пока.

Ольга Александровна. То есть как не говорить?

Трубников. Отложи этот разговор до завтра. Я убежден, что сегодня ночью дозвонюсь, все разрешится к вашему общему удовольствию, и тогда — пожалуйста. А если ты ему скажешь сейчас, то он немедленно начнет распиливать меня на шестнадцать частей.

Ольга Александровна. А почему ты боишься говорить с ним об этом? Ты же до сих пор считаешь, что только поддаешься нашим предрассудкам, а морально прав ты. Так воюй с открытым забралом!

Трубников. Хорошо, буду воевать с открытым забралом, но завтра, а сегодня прошу, наконец требую оставить меня в покое.

Входит Макеев. Это среднего роста, заметно начинающий полнеть человек лет сорока семи-сорока восьми. Он в домашних туфлях, шерстяной фуфайке. У него мокрые после купанья волосы и румяное, раскрасневшееся лицо. Словом, в эту минуту у него вид совершенно всем довольного и счастливого человека.

Макеев. Здравствуйте, Сергей Александрович!

Жмут друг другу руки, целуются.

Трубников. Здравствуй, зятюшка!

Макеев. Здравствуй, Сережа!.. Нет, все еще не привык как-то. Здравствуйте, Сергей Александрович!

Трубников. Здравствуйте, Андрей Ильич!

Макеев (поворачиваясь к Лене). А это, очевидно, Лена? Здравствуйте, Лена. Я ваш дядя. Можно вас поцеловать?