Махавира

Вечером дома меня поджидал сюрприз. Ерёма, которого я считал архатом настучал Лидии Викторовне о моей ночной гостье. При всём моём уважении, эта старая карга открыто высказала мне в форме широкоформатного негатива всё, что у неё было в забитом уме по этому невиннейшему событию. Она была уже мертва и ей не хотелось, чтобы молодые наслаждались друг другом, праздновали, стонали. Если бы она каким-то чудом осталась незамеченной в квартитре, и если бы она услышала на что я был способен в тёплой компании с девушкой. Лидия Викторовна наверно бы бросила тело от приступа. Ей было завидно, её смертельно ядовитая чёрная жёлчь пузырилась: почему это была не я, ни мне, так и никому. Она устно предупредила своим старческим скрипящим голоском, чтобы это было первый и последний раз. Я промолчал в ответ, удалился к себе в комнату и там в холодном одиночестве наблюдал свой справедливый гнев. Этот глухонемой болван, великий праведник, мудрец в безмолвии оказался дырявой пройдохой. У меня с рождения было сердце Махавиры, а у него сердце оленя. Девчонки ему никогда не давали, а рога остались, вот он и боднул меня.

На следующий день я поехал к урологу, перед этим я намывал жопу, чтобы не стрёмно было. Он поставил меня в позу равноногого рака, локти я положил на стол. Он начал этот ужас, и я очень сильно напрягся. Этот так называемый врач удивлялся почему я так щемился. Он подставил стёклышко к просто исчезнувшему от переживания пенису. У этого недоумка не получалось выдавить какой-то там сок из простаты. Интернетов ещё так сильно не было, ещё кое-что оставалось таинственным и непознанным. У него явно ничего не вышло, соответственно и из меня не вышло. Но этот молодой человек всё равно поставил мне диагноз хронический простатит. Я быстрей побежал на почту, чтобы быстрей прочитать про этот кошмарный на первый слух приговор от великого мастера своего дела. Он тоже не смог дотронуться до Махавиры, хлеще способа касаний и не придумать. Я ехал в автобусе из госпиталя при медунивере и прикалывался в голове, что я уже не девственник и можно расслабиться. Эта зверская шутка оказалась настолько угарной, что я так и сделал.

Мы встретились с Кариной в тц у гагары. Сели за столик, я купил себе газированный напиток с трубочкой. Она сидела напротив и смотрела этим взглядом, когда что-то не так. Я сказал, что я покупаю только себе. Она адекватно ответила, что посмотрит, как я буду пить.

Я решил проколоть и правое ухо, в левом уже было два кольца, одно больше, другое поменьше. Когда я увидел насколько женоподобной стала моя физиономия я сразу вынул лишний металл. Я хотел проколоть бровь, но так и не довёл задуманное. В моих ушах постоянно торчали наушники, плеер уже был способен вместить в себя сотни треков, наушники всё качественнее транслировали все нужные частоты, включая сочные басы. Я любил только басы.

Состоялся мой последний концерт в баре-ресторане Олимп на набе. Я позвал Элен, как и она меня тогда. Она приехала. Также собралась вся аниме тусовка барабанщика включая Карину и её подружайку. Первой должна была выступать моя Етернель. Я был в чёрных джинсах, в рубашечке с коротким рукавом. Миса и ударник всё сделали, как надо. Затем я переоделся в шорты и красную футболку. Началось выступление Енкор. Мне казалось, что я не слышу свой голос и звукарь прибавлял и прибавлял меня в мониторах. В шуме многочисленных инструментов я всё равно не понимал попадаю я в ноту или нет. Я очень старался и перестарался.

У меня были очень короткие партии, в основном орал второй вокалист, я запевал только в мелодичных припевах. В свободное время мне ничего не оставалось делать, как врываться в толпу и бортоваться с юными зрителями. Всё закончилось, не успев начаться. Мой глубокий и звучный вокал вообще не подходил к агрессивной музыке. Ещё на репетициях Енкор я вёл себя развязно, всё больше смеялся вместо того, чтобы запевать красивые слова без смысла про твой последний день.

Миса заболел мышиной лихорадкой и только я один из всей группы ездил к нему в больницу навестить, купил ему гостинцев. Меня по-тихому выпроводили из Енкор, а Етернель соответственно развалился сам, потому что Миса хотел дальше успешно продвигать только своё детище. Они нашли вместо меня какую-то девушку. Мне стало так легко, ибо без коммерческой рекламы и дальнейшей раскрутки хоть ты жопой на трубе режься ничего дальше частного гаража не слышно.

Я приехал в последний раз на набу, но без акустической гитары. Мне нужно было проститься с Кариной, потому что нам негде было заниматься нелюбовью, а за ручку с ней гулять мне не остро требовалось. Я не додумался съездить с ней для этого на природу. Она жила с родителями, а моя целомудренная старушка однозначно установила запрет на гостей женского пола. В Лидию Викторовну стыдливо проникали один раз в жизни, под одеялом в полной темноте. В совке по-другому не могли, они занимались этим, что аж стыдно выговаривать только для непорочного зачатия раз в жизни. Явился Ерёма, что отдал родине не только долг, но и свой скудный, не познавший всех радостей жизни интеллект. Вернулся оттуда до конца жизни отработанным материалом без возможности частичного восстановления. Больше я Карину живой не видел. Самый известный коан великого мастера Никиты Капернаумова так и оставался мной неразгаданным.

Через совсем небольшой промежуток времени Енкор официально распался. Второй вокалист поведал мне, что после моего необходимого ухода всё стало не так, как надо, они где-то неудачно выступили разок и самораспуститились. Миса попросил у меня прощения.

Частенько нас заставляли смотреть на спортивные соревнования, где играли в основном деревенские девушки, потому что их в нашей академии было значительное большинство. Я выбирал самую красивую и наблюдал только за ней. Её мокрые от обильного пота патлы. Влажные мышечные ляжки. Ей так хотелось победить… Кого… Зачем… Обе стороны уже проиграли вначале. Вместо этих тупейших, не приносящих никому ни капли удовольствия состязаний лучше бы они занимались любовью, со мной…

Я хотел, чтобы каждая девушка всегда была чужой, незнакомой. Так можно было сохранить тайну, хитрую загадку. Не узнавать друг друга, чтобы продлить любовь и не дать ей скатиться в противоположное. Учился через жопу, пел через жопу, даже любовь — и то через жопу. На таких мероприятиях, где обычно демонстрировали свои перелести девушки я всегда прижимал живой член к брюху резинкой от трусов, чтобы подстраховаться со спонтанной эрекцией. Я глубоко наблюдал это биохимическое нарушение во мне, настолько острая и душащая жажда войти в девушку через аню. Детство моё было, как у всех, никто меня не обижал, не трогал, не мог тронуть, но всё равно всё было так и никак иначе. Я трезво оценивал неблагоприятную обстановку, прекрасно понимал что 95 % процентов девушек никогда не пойдут мне на встречу, чтобы хоть немного сдуть плотское вожделение. Оно было просто необъятным. Бабье тело, такое притягательное, не нужно ни всяких лобзаний, ласк, телячьих нежностей, только один-единственный вход. Только лишь после того, как я буду в ней до самого упора можно и погладить, поблагодарить от всего сердца за такой храбрый поступок, за то, что дала мне себя всю без остатка и буддь, что буддет.

Бросил французский, нет никакого резона учить любой ин-яз, если единственный с кем приходится на нём балакать это ты сам.

Я просёк ещё тогда про шугаринг самостоятельно и варил сахар с лимоном сам. Всё тело было всегда чистым от волосни. Кусты и заросли оставим животным, человек должен быть гладеньким, особенно девушка. С упругой кожей на попе, чтоб ягодицы прям трескалось от морального давления изнутри, плотные, с полужёстким мясом. Жопа её хороша, когда не слишком мягкая, как облачко и не чересчур твёрдая, как орех: не надо крайностей. Такая чтоб была, как батон, горяченький, хрустящий. И чтоб она покорно её выпячивала и виновато глядела. Я легко возбуждался на продавщиц-консультанток, на простоватых девушек — полицейских с собаками, на двух сексуальных преподавателей, обе аспирантки. Одна по трудовому праву, я даже на семинаре предложил ей встретиться и все были в шоке с меня, я не понимал почему мне должно было быть стыдно за это. Другая по истории политических и правовых историй: прекрасная худющая и высокая татарка с голубыми глазами и белыми волосами. У неё были прекрасные черты лица и она всегда была такой чрезмерно строгой. Она остро осознавала свою тонкую красоту и это была и её слабость. Она включала железобетонную личность, чтобы все почитали её и неуклонно соблюдали дисциплину. Я представлял, какой она была вне суровой роли преподавателя. Мне всегда хотелось, чтобы все люди всегда были настоящими, никогда не притворялись, чтобы видели вещи такими, какими они были. Чтобы осознавали и наблюдали почему они делают то, почему они делают другое.

Почему всегда нужно было что-то делать, почему нельзя было просто сесть и успокоиться. Я не мог даже образно представить, что такое мелкое нисколечко, как я могло попросить эту девушку на встречу. Прыщавый, худой, в дешёвых одних и тех же ежедневных шмотках. Она была лет на 5 старше, такая уже сформированная. Я прекраснейшим образом наблюдал, что был недостоин девушек от семи и выше по десятибалльной шкале. Препод была под девяткой железно, просто уж больно худая, но так ещё неправильней, ещё прелестнее, попу не надо было раздвигать, прям так сверху садиться. У неё было такое инопланетное лицо, она была чудесной метиской. Неужели она не могла догадаться, что я был без ума от неё: вёл на её парах лучше всех, очень тихо, почти начисто отсутствовал полностью. Но нет, у таких глазки-то намётаны. Потом я узнал, что у неё сладенький романчик с невзрачным преподом, лысым мужиком лет под 38, и маленького роста. Я подумал, неужели ей вот было так всё равно, как он убого выглядел. Беглая прерывистая речь, подозрительный шаткий тон скулявого голоса, всё выдавало в нём зазнайку. Такие уже кому под сорок обычно изображали из себя такого умудрённого жизнью мыслителя, уже не юный, но и не давний. Такие разрывались в обе стороны, зелёная молодость ещё хотела телесной близости, старости было лень и девчонки сами к ним и прискакивали.

Я всегда считал, что девушки не могут мне отказывать в анне, потому что для тех у кого этого никогда не было, это был отличный шанс, чтобы попробовать, а вдруг в жизни никто больше такое не попросит… Хотя бы раз в жизни, ничего страшного, я всё уже взвесил за тебя давным-давно, ну чё ты всё постоянно ломаешься, как целка. Просто помоги мне хоть раз в жизни, я не могу больше жить без этого. Ты представить себе не можешь, как я тебя хочу, такое тело, такое лицо. Сладкие губы. Всецело лежать на тебе сверху, плевать, что тяжело, так твои ляжки плотнее примыкают ко мне. Я бы разглаживал тебя, сердечно благодарил, что не пожалела для меня своего разлюбезного тела, не постеснялась грубо говоря. Девушкам надо самим первым предлагать заняться любовью, иначе ничего в мире не изменится, всё будет также грустно.

Во время опыта навязчивых мастурбаций я наблюдал, что общая продолжительность акта здорово влияла на качество и размах расширенного оргазма. Я всегда учитывал только анну. Я предполагал что из-за узости женского заднепроходного пространства физически не получится держаться дольше, плюс девчонка недовольно скулит, что ещё сильнее сокращает. Я понял, чтобы бесконечно заниматься любовью не надо было в процессе ни о чём думать, а потом когда уже край, оп сердце открыл, прислушался к девушке, к тому как она на тебя реагирует и просто фонтанирующий мистический экстаз, аж искры из глаз посыпались. Потому что когда мастурбируешь рукой всё равно из-за кривизны клешни трение неровное и на малую площадь. Анал это уже нечто большее, происходит равномерное сжатие вообще всей длины мужского штыка. То есть это сотни рук одновременно любят тебя. Толпа внутри её любит тебя так. Потому что только после такого дикого занятия любовью наступает столь желанный покой. Мне больше нравилось целовать и сосать женские груди, чем губы. Так гигиеничнее и мягче, чище, без слюней. Всё глубже наблюдал все эти бурные анормальные плотские желания, всё глубже осознавал их тщетность. Я был всего лишь статистом, далёким от главной камеры актёром массовки. Занимал своё место по чужому велению и делал вид, что чем-то занимался.

Тогда в солнечный день во дворе самого престижного экономического вуза Поволжья я неожиданно почувствовал привкус некрофилии. Я наблюдал низкопробную ложь преподавателей взяточников, я хотел, чтобы всё это скорее подохло, чтобы враньё не продолжало плодиться. Как же все они тряслись от скрытого страха смерти и заставляли муштровать никчёмные права и обязанности сторон. И быстрей, чем окружающее я стал сам умирать внутри себя. Я жаждал умереть при жизни, жаждал отсутствовать, полностью и тотально сливаться с окружающей явью, просто смотреть. Я выбрал тему дипломной: свидетель, как участник уголовного судопроизводства.

Я начал воровать одежду из торговых центров. Не каждый день, так раз в полгода крал что-нибудь из бутиков, где большая площадь и легче будет затеряться. Везде были собственные охранники, не такие, что бесполезно расхаживают телом, а стоячий бесполезнейший истукан. Именно в дни краж у меня загорелась маленькая мечта — стать охранником, но она жёстко подавлялась под гнётом эго, потому что частный охранник — это типа стрёмно, это типа лох. Вот именно этим и без типа я и возжелал стать, просто смотреть, как всё вокруг умирает. Я справедливо считал, что охранники — это качественно своеобразные российские монахи. Они на верном пути, но им не хватало лишь пальца, указывающего на Луну.

Я вытащил себе наплечную сумку, как у почтальона, рубашку, хотя я ненавижу рубашки. Кеды, что порвались за 2 месяца. На что нельзя жалеть было денег, так это на обувь. Мне было важно всегда идти удобно, всегда в одном темпе, не каждая подошва могла меня удовлетворить, не каждая форма, а индивидуально определённая — по личному вкусу. Я наблюдал свой вкус к живописи, к литературе, музыке, философии. Я ненавидел философию, но она лезла из всякого сжатого рта, от каждого встречного. Комплект бесполезных букв, вроде а почему так, а не эдак, а разорительные войны всё шли и при мне не было ни одного года, чтобы был Мир.

Я не мог никогда осознать, не мог манифестировать желание заниматься любовью. Это было единственным источником потери наблюдения. Я смотрел на девушек в торговых центрах, когда облюбовывал объект правонарушения. Они часами примерялись, ежедневно умирали в примерочных. Для чего им было это пёстрое разнообразие в одежде, если они сексуально пришибленные. Ну и что, что она нарядная, почему она не могла подойти к мужчине, мне этого никогда не дано было понять: почему они не могут лично выбрать себе внешне привлекательного мужчину. Почему они привыкли всю жизнь что-то получать от других.

Все ходили определённые несчастные, все ходили вечно неудовлетворённые, угнетённые своими же папками и мамками, удручённые неживым прошлым. Они не понимали, что всё вокруг не имело никакого известного смысла. Подавления отталкивали мужчин и женщин в разные стороны. Государству невыгодны несемейные, они не так усердно работали, не так вели себя, как было надо власть имущим. Узы брака, целомудрие, вечные обеты безбрачия, государство нормально так питалось всем этим, Государству нужно было больше семей для конвейерного производства рабочей силы. Всё это цементировало человеку тело, он неизбежно утрачивал сугубо внутреннюю свободу. Эти кретины женились и давали уродливые клятвы в непоколебимой верности. Значит кому-то не досталось тело другого. Твоё тело до самого покидания тела непрерывно принадлежало только другому, это было ненормально. Почему они легко ссорились и пропитывали друг другу эго.

Меня поймали в мастереспорта в Парк Порядке, когда я ничего не украл, это было забавно, потому что в рюкзаке у меня валялись клещи, я ими щёлкал грецкие орехи, но ими можно было и отламывать пищалки. Но я ничего не украл, я просто примерил лётную куртку. Он завёл меня за руку в подсобку, я наблюдал свою тишину в фазовом контрасте с возбуждением этого ничтожного частного охранника. По тону его голоса я сразу понял, что это когда-либо бывший мент, уволенный за крохоборческую честность или ещё что-то благородное. Я легко вспомнил в карманах куртки было что-то разломанное, типа пластика, кто то отлично поработал до меня, но почему-то не решился вынести вещь. Этот недоумок не засёк клещей на дне пустого рюкзака, рюкзак был почти пуст: кроме клещей, туалетная бумага и дезик. Он грозился мне вызвать полицию, слабо быковал, очень слабенько, он постоянно старался. Я даже трусы до колен снял, показал ему член, типа не украл ничего, даже под трусами пустота. Он потом настолько проникся моей отстранённостью, просил меня признаться в том, что я был профи. Я ничего не сделал и ничего ему не сказал, он вежливо попрощался и я ушёл.

Я украл диск с очередной частью моей любимой онлайн игры. Благодаря моему росту, диск как одинокое маленькое облачко проплыл над алармами. Шляпа злого волшебника скрывала ворованное от безучастных взоров секьюрити. Я вломился в туалет, как же я радовался такой условно приятной краже. Высшая радость мгновенно заглушалась зимним безмолвием, я наблюдал, как магазин будет проводить ревизию и образуется минус, недосдача. Я находился перед диллемой: простит ли магазин нехватку или раскидает по амёбным продавцам-консам. Поэтому я выбирал крупные торговые площади, потому что чем крупнее размах, больше ассортимент и больше выбор значит и валовая выручка выше конкурентов, а значит они должны.

Я годами не мог начать тырить еду, это выглядело так унизительно, но мне надо было попробовать несколько раз и по мелочи типа батончика шоколадки. Я начал красть шоколадки, их можно было всех удобней засовывать куда надо, я наблюдал то, почему я так не хотел ошибиться, наблюдал страх перед ошибкой, его полная бесполезность. Потому что я наблюдал своё молитвенное волнение во время совершения преступления, это значило, что я был не собой, я действовал не отдавая себе отчёта. Если что-то делаешь и волнуешься, прекращай либо делать, либо волноваться. Сидя в ванне и выискивая прыщи на гениталиях, я изредка отрывался и наблюдал неподвижно стоящие флаконы, молчащий свисающий кран. Время было уже мертво, оно всегда было таким, открытое пространство всегда оставалось совершенно неподвижным. И человек выкарабкивался из этой суммы, не мог себе вообразить, что остановка и есть жизнь.

Махавира стал просветлённым просто сидя в лесу.

Я скачал диплом из интернета. Просто распечатал пачку офисной бумаги и красиво сшил, читал раза два. Защитил на четыре. Итак, я стал первым в истории образовательной системы Поволжья, кто за 5 лет не дал ни одной взятки. Вся зачётка пестрила тройками, и я дожидался, когда её можно будет выкинуть на помойку. На вручении пришлось второй раз за жизнь нахлобучивать костюм, я ненавидел этот вид одежды. Я хотел ходить голый, чтобы все видели какое у меня было несовершенное тело. Подумывал, чтобы не было даже чаши для подаяния: чтобы накладывали живительный прасад прямо в руки. Чтобы все зрели, что никто также живёт и дышит, как и все и также вечно хочет заниматься любовью с девушками через анну.

Староста группы пятёрочница щеголяла красным дипломом, ей пришлось 5 лет стелиться под всевозможных преподов, выглядеть всегда всезнающей. Как же она жаждала власти, что вела себя так, рьяно садилась всегда в первые ряды, как можно ближе к учителю. Чтобы уже убедительно показать другим, так я первая, а ну все в конец очереди за мной, благосклонно смотрите мне в спину. Она строчила лекции и вечно униженно просила сделать паузу, чтобы препод уже психологически выделил её среди всей серой, мёртвой массы, где уже я был абсолютным лидером.

Я всегда садился на самую большую насколько возможно километровую дистанцию от повторяющего одно и то же карликового попугая, чтобы не отравлять себе мирскую жизнь его суесловием о так называемой высшей справедливости и общем порядке. Меня просто поразило, что за экзамен по философии мне поставили трояк с минусом. Я ответил на максимум два, три слова. Как у него язык поворачивался принципиально требовать развёрнутее что-то ему пояснить, когда он сам этого не понимал, я же видел, этот неподготовленный человек был неосознан.

Девушки особенно россиянки являлись мёртвыми, совершенно пассивными трупами, они могли только немедленно получать, потому что всю жизнь влачили бедность. От мужчин им нужно было лечение от скудости, постоянные подношения, они ничем радикально не отличались от проституток, те просто получали моментально, а не растянуто по месяцам или в особо запущенных случаях. Какой там анал, с этими что-ли, у них у простого большинства и родители никогда не любили друг друга, и родились в нелюбви и с желанием многократно повторять одну и ту же планиду год за годом: документальное Свидетельство о рождении, браке, распаде, конце.

Уже помирать пора, а они всё красились часами, полдня выбирали правильный ракурс и свет, чтобы личико выглядело безупречно, кому, для кого. Меня рвало при словосочетании серьёзные отношения: какие могут быть отношения с совершенно неподвижными, дохлыми, пришибленными, но живыми останками. Для кого они всё время принаряжались, что мудрили с лицом, им постоянно требовалась косметика. Мёртвым никогда не осознать, что жизнь — короткая, бессмысленная игрушка.

Они будут слушать что угодно, кроме своего тела, им усердно помогало умертвлять тело всё общество, тело только для верного супруга. Молодожёны хоронили росписью свою недолюбовь, дабы под рукой было сразу к чему пристроиться и попыхтеть пару минут, не нужно было больше никуда ходить, разглядывать прекрасные лица и тела других незанятых, как ты и я. Любовь она очень невесомая, неуловима, чем короче, тем ярче выжигает. Каждая новая компаньонка — это творческая индивидуальность, индивидуально неповторимое тело и девичье лицо, такой больше нет и войти в неё, значит остро осознать, что она была рождена только для тебя в тот момент, не больше.

Вся эта жизнь была ничем иным, как видение, такой же пустой и бессмысленной.

Все складывались на выпускной, сложиться хватило наглости даже у тех, кто начисто отсутствовал во взяточническом самарском училище экономики и права. Они пропустили 5 лет не выслушивая бесполезные знания. Это были самые ужасные годы моей жизни. Просто ни о чём, напряжный и зряшный слив пяти лет и зим. Ничего революционно нового о мире я так и не узнал за этот ничтожный период.

Мы собрались в арендованном отеле на Саратовской набережной. Я был одет, как и всегда, никаких дебиотных костюмов, в которых расхаживали напыщенные так называемые уверенные в себе мужчины, мужчины, которые знали чего хотели в этой жизни и брали это не прося. С трудом, но ладно: девушки обрушились на алкоголь и еду за столом, они хотели, как можно больше сожрать и изрядно выпить, больше прочих. За столом было примерно по восемь тел и большая часть — девочки. Мне было мерзко находиться рядом с ними. Там была та самая невменяемая по теории права, которой я пересдавал экзамен на первом курсе. Она была лицемернейшим существом на планете. Она говорила что-то в микрофон уже как другой человек. Столько преподов было — заядлых охотников пожрать на халяву за счёт студентов, у которых они брали взятки за то, что ничему не научили.

Один из моих одногруппников сильно окосел, я же не выпил ни капли. Я сидел и припоминал тёплые выпускные по-американски в стиле североамериканского пирога, когда все дружно, никто не разделён, хотя может у них там не на камеру ещё хуже, чем у нас, кто знает, кто был Свидетелем. Я частично контролировал своего товарища, чтобы тот дольше выглядел человеком. Мы вдвоём вышли во двор, он причитал, что никогда так не набухивался. Он был небедным человеком, рядом с отелем у него имелась однушка в новостройке: набережная, старый город, цены ой-ой за метр. Я попросил его подождать меня и неожиданно вернулся в зал. Некоторые танцевали, я просто посмотрел на этих людей, на девушек для которых я отсутствовал 5 лет, красивых и не очень и так себе. Я сожрал по-быстрому, что выискал несъеденным в большом количестве и навсегда покинул первую группу борьба с правонарушениями в сфере экономики выпуск 201 °Cаратов.

Я помогал идти своему пьяному приятелю, дошёл с ним до самой его кровати и скинул его там спать. Попрощавшись с ним, я самовольно отправился к самой кромке Волги. Он мог бы предложить мне остаться отдохнуть на диване, а утром я бы уехал с первой электрички. Нет, зачем, спасибо Санёк, что тащил несколько километров эту нелёгкую тушу, плечи шире моих. Но я уважал этого парня, он учился на платном и сдавал сам, покупал редко оценку в защётку. Он может даже что-то и запомнил в отличие от меня.

Я постепенно оказался один на песчаном берегу. Время ещё часа три ночи, до электрички очень долго. Я просто сидел и смотрел, я не мог изображать веселье с теми людьми, мне не хотелось с ними веселиться, они были удручёнными и трусливыми, но не в такой сильной степени, как я. Меня давило, что люди в России очень невосприимчивые и слишком-чрезмерно думающие.

В сердце Махавира слышал зов из места, где обитала предыдущая жизнь, строящаяся из жизни и рождения, смерти и переселения. Ко мне присоединились туристы из соседней области, они резвились и фотографированиями занимались. Я просто сидел и наблюдал, что они выделывали. Я видел человека таким, какой он был изначально, не загрязнённым. Без пыли из суждений и предположений, даже издалека мне было достаточно, мне не нужно было сближаться, я уже всё видел заранее.

Я сидел под пляжным грибом и силился припомнить что-то из пятилетней программы. Спустя час я помянул только вину и её степень. Я запомнил лишь это, потому что это было самым абсурдным понятием. Откуда взяться вине и её глубинам и степеням если ты наблюдаешь всё, что созидаешь. Какая вина, ты самостоятельно совершаешь осознанное действие, то есть ты его проживаешь не, как Я, не как разделённое, а как целое со всеми. Ты легко наблюдаешь своё действие из миллиардов углов огранённого алмаза Кохинора, не из узкого лучика фонарика своего заимствованного умишка. Ум это не ты, ум это просто прошлое. Всё проходит и это пройдёт. Что из этого всего изливается: сейчас или никогда: поцелуй, а потом только секс, ладно уж хоть раз поцеловать в грудь на первом свидании. И успокоить её тем, что мы уйдём туда, где никого не было. Там можно поцеловать в грудь вместо губ, хоть раз в жизни попробовать, а потом уйти долго-долго, прям за город пешком уйти и где-нибудь в любых кустах и зарослях заняться любовью. И чтобы когда шли из города, чтобы оба уже знали, что они будут делать друг с другом.

Но россиянки были самыми проданными за деньги. Самыми артистичными в редком жанре драма, печаль, я такая бедненькая, хочется покушать за чужой счёт нахаляву. Они умело имитировались любовью, чувствами, имитировали даже ум, приспособляясь ко всему удобному и полезному. Они желали, мечтали из наблюдателя превратить в воздыхателя. Только я, я одна такая на всём свете, во всей Саратовской губернии, во всей многоэтажке, во всей квартире, на всю ширину ванны, ниже только тело. Подавленное тело гниёт изнутри, мозг со спонсорскою помощью мыслей и похотей подстёгивает тело к страданию, внутреннее состояние сострадания — это запущенная болезнь. Нужно было сделать уроки медитации в каждой школе, в каждой структуре. Тогда люди не будут мучиться телом, внутреннее остановит своё старение. Время не движется, время всё время в одном состоянии, всегда один вкус, в какой бы части океана вы бы не испили Махавиру, он всегда был одинаковым, никогда не реагировал.

Таково было говорить правду людям и получать за это их особую ненависть. Я жил в толпе мёртвых людей и прежде чем самому стать мёртвым мне нужно было успеть найти возобновляемый родник жизни.

Извращение воли

Даже Моя сексуальная ориентация была центрированной, ни туда, ни сюда. В средоточии была тоже девушка, но с готовой анной — потому что это тоже был женский центр и другого естественного входа в женщину не существует в природе. Я всего лишь хотел засовывать свой член в жопу девчонки. Что в этом было такого-то. Толстая кишка ближе к позвоночнику, а столб — второй мозг — он управляет внутренним без нашего ведома.

Пока ехал к бабке в последний раз забрать манатки и по мелочи, навсегда, я не хотел больше видеть этих людей, уже мёртвых, накопивших в своих помойных головах несмываемый опыт всей продуманной до мелочей жизни. Отжили, как необходимо, а не как можно. Пока ехал в электре со мной углублённо познакомилась монашка. Оказывалось в Саратове был женский монастырь с обучением. Она что-то говорила мне, а я представил, что усиленно занимаюсь с ней любовью. Она не заслуживала моего полового вожделения, точнее такие точно откажут в Анне, дело того не стоило. Несимпатичная монашка, а разве туда шли красотки. И я просящий о человеческих состраданиях её тела, точнее одной его части, мне не нужно было ни поцелуев, ничего. Она охотно рассказывала мне часа два, я вообще не слушал и даже не слышал её. Сексуально непривлекательная девушка не стоила человеческого внимания. Она подумала, что я первоначально выгляжу, как ангел божий: чисто идеальный муж, просто смотрел и молчал, легко соглашался со всем.

Я попрощался с этим человеком на выходе из тоннеля вокзала и поймал траль. Саратов не очень, переполненный машинами, все как-то зашушанные, прячутся от чего-то. Но вокзал конечно эпический, большой такой и цветастый.

Все спешили, думали колокол звонит не по ним, по кому-либо другому. Я в последний раз зашёл в вечно кишащую тараканами комнатку, которая чуть меньше пяти лет выносила моё зловонное дыхание. Уселся на скрипящую койку, я всегда очень хорошо и долго спал, больше всего в жизни я любил спать, по двенадцать часов, бывало тринадцать. Единственный плюс для меня самой престижной шараги — это вторая смена обучения. Я всегда высыпа́лся, всегда хотелось дольше не просыпаться, никогда не просыпаться. Они всё равно все умерли. Хотелось настолько крепко-накрепко уснуть, что ни сможет ничего распахнуть глаза, ничего не выбирать, ничего не отбрасывать. Чтобы всё всегда было по-настоящему и в настоящем, так как есть, а не как мнится или мечтала.

Бабка решила подарить мне телевизорчик, по которому я не пропустил ни одной комедии в восемь по будням. Поначалу всё было смешно, да и дальше не хуже. Лидия Викторовна и Ерёма вышли на прогулку, они думали я дождусь их, чтобы попрощаться. Я вышвырнул телек из окна второго этажа. Он мокренько упал кинескопом вниз и лопнул. Пусть они думали бы, что я настолько нищий, что попёр это дешёвое, отупляющее барахло с тупорылой рекламой. Лучше воообще не смотреть что-то, чем со сраной рекламой какого-либо сраного дерьма, которое сделает тебя таким же, как актрисы.

Своё глубокое знакомство с женщинами я начал именно и из телерекламы. На что ещё можно было дрочить в начале нулевых. Телереклама дело дорогое и ролики были короткими, а значит я успевал за рекламный блок, представить себя со всеми женщинами. Я точно знал, сколько, что идёт, чтобы вовремя кончить на ту, что подвернётся: реклама каждый раз чередовалась. Я всегда сидел в позе лотоса и все эти женщины, садились через праведную анну на меня сверху. Ничто не способно было разрушить доверие между мной и девушкой. Я просто наблюдал, как она неоднократно лечилась моим телом. Она ненадолго становилась мной так, удобно получала внутреннее удовольствие от того, как я её сердечно благодарил за тело. Девушек невозможно было вылечить через голову, всё последовательно становились только хуже. Только испытанная Востоком аннигиляция очень коварного женского эго.

Моё влиятельное лицо практически очистилось от акне, остались подкожные волдыри. Я много раз пытался их давить, но кроме дичайшей боли и прозрачной жидкости ничего не выходило. Из-за гормональных сбоев с детства у меня очень слабо росла щетина, на щеках её не было, немного на нижней части подбородка и и где усы тоже чуть-чуть. Я брился пару раз в неделю одним и тем же одноразовым станком месяцами. Я не мог день не помыться, сразу казалось, что от меня воняет. Так хорошо было полежать в ванне с пенкой от шампуня, повдыхать ароматизаторы, потомиться в горячей воде. Везде писали, что прыщи от грязи, от жирной кожи, вот я часами и смывал с себя всё, что прицепилось и налипло за день. Прощание с Саратовым было неубедительным, Саратов был ещё полон секретов, которые мне предстояло приумножить. Я уже знал заранее, что вернусь туда снова.

В налоговой инспекции города Сызрань трудилась одна женщина, дальняя родственница нашей семьи. Она шепнула, что идёт набор на завидные должности. Я порассудил, что такая чрезвычайно серьёзная организация неизбежно означает, что я буду очень высокопоставленной и уважаемой персоной, что у меня будет необычайно высокая зарплата, сидячая, ненапряжная работёнка за пекарней. Меня приняли вместо сотрудницы в декрете на должность старшего налогового инспектора камеральных проверок по начислению налогов физическим лицам за землю, транспорт и имущество (жильё). Это был наихудший вариант, потому что надо было активно беседовать с народом, а они все очень сильно любили тех, кто требует постоянно платить. Мне выдали зелёную форму с погонами. Я расфуфырился и нарядился, крутился перед зеркалом и так и сяк: сразу после самого престижного вуза на кресло старшего налоговика.

При странном словосочетании: собирать налоги — зараз представлялось изобилие, достаток, богатство. Но когда я вошёл в свой кабинет и увидел эти лица коллег, я в один присест протрезвел. Коллектив на 100 % женский, замученные, грустные физиономии у всех без исключения.

Здание располагалось в старом городе, в самом центре, где все структуры бок о бок, а толку никакого. Сызрань всегда была слишком быдляцкой, пацана можно было вызволить из Сызрани, но Сызрань из пацана никаким образом не вытравишь. Я не мог постигнуть, как в Сызрани люди как-то знакомились, женились, как им это удавалось. Трудно вообразить, как гопник знакомился с девушкой. Если я видел пару, то это были гопники, если видел свадьбу — это брак между гопниками. Любовь между гопником и гопницей. Гопников в Сызрани было очень много, вся Сызрань из них всецело состояла. Трудно было вообразить нечто жутче, чем нужное знакомство с гопником. Сызранская гопота очень любила дружиться друг с дружкой и так они наверно и находили из своих, кто поближе и, женившись, далеко не ходили.

Гопники блистали всеми безусловными навыками простейших приматов: зависть, ревность, гнев, подражание и собственничество и тепловозная тяга к сколачиванию кажущихся ценностей. Гопота размножилась, чтобы их детям удалось не стать гопотой. Уж наши-то дети не должны повторить нашу быдляцкую непростую судьбу. Они бессознательно стремились все в Самару, отравляли облик достопочтенного городишка своим наличием. Они все бессознательно стремились купить там машинку, прекрасно видя, что дороги перегружены. Они батрачили день и ночь на кусок металлического дерьма, чтобы какая-нибудь Советской армии забилась под завязку всем этим кредитным дерьмом ещё сытнее. На рулевой машинке можно было побольше успеть, побольше как-то заработать наличности, чтобы обратно эту наличность спустить через выхлопную трубу. Это быдло всовывало и мониторы и колонки и басы в зад, чтобы в многокилометровый пробке другие могли их любопытно заметить. Они всё всегда делали ради толпы. Чтобы остальные реально оценили такой изысканный музыкальный вкус состоятельного владельца такой крутой тачки. Для самарчанок мужчина без автомобильчика даже не человек. Они смекали, раз у него хватало денег на машину, значит хватит и на меня и мой раздражённый желудок, ну или на карман для самых честных.

Домашние золотые девочки — самарчанки полдня сидели дома, наводили марафет, чтобы под вечер пойти в священный поход к торговому центру. Приезжее быдло из Сызрани главным образом и наезжало ради большущего количества торговых центров, их было больше, чем жилых домов. Сызранское быдло пугалось тому, как неплохо выглядят самарчанки. Сызранская гопота не знала другого вида одежды, чем санный спорт с дикого базара. Самарские девочки не любили ни сызранских, ни даже святых тольяттинских, которые просто наведывались на пару дней. Ведь так живого товара становилось больше, а межвидовая конкуренция высока и большинство парней просто не выходили даже на улицу от слова совсем.

Давайте больше не будем обижать наших младших сестрёнок, пусть они дальше верят в сказки, не будем им мешать, даже не смотреть на них или не делать всего того, от чего нормально кормится их эго и ненасытная утроба. Мечта всей жизни россиянки, да и любой выходки из СНГ — олений хоровод, из которого можно выбирать и распределять роли согласно внешности и материального состояния. Главное человеческое достоинство мужчины в России — общая платёжеспособность. Внёс деньги — надёжный компаньон по жизни, можно продолжать; зажал — лох по жизни, отшвартуйся.

У девушек одна мировоззренческая установка — любыми путями выкарабкаться из глубокой нищеты за счёт остальных. Они торговали своим замученным телом налево и направо, чтобы до тридцатки успеть накопить хотя бы на свою квартиру. Россиянки не знали, как выглядят мужчины. Мужская красота была неразрывно связана лишь с материальными вещами, которыми он владел. Если мужчина обладал счётным множеством, тогда она на него могла соблаговолить посмотреть краем глаза, если не имел — заведомо невыгодный вариант. В этой стране были потенциально возможны жизненные перемены, лишь когда на женщин не будут обращать внимания, но недоразвитые и тупорылые олени и маменькины сынки никогда не переведутся на Руси.

Я вышел на остервенелую работу. Поначалу было прикольно, как и у всех и везде на новом месте. Знать особо много ничего не надо было: ставки, льготы и самое отвратительное: рабочая программа на тормозной пекарне с дохлым железом. База не только была засрана и медлительна, но она просто-напросто зависала наглухо у всех отделов. Кадастр, гайцы, бти и прочие злачные организации присылали данные, они могли не лечь на физлиц совсем, а могли лечь, но криво.

Я уже с первых дней остро осознавал насколько огромна была нагрузка. Нас было человек семь на такой исполинский район, включающий не только одну Сызрань, но и всякие сёла там, Шигоны, мой Октябрьск. Немыслимо, просто невообразимо при такой мизерной штатной численности отдела максимально удовлетворить почти полумиллионное народонаселение и всё успеть. С коллегами очень повезло: женщины были просто кремень, если б не они, не видать бы бюджету ни копейки. Они оставались допоздна, ковырялись в этой запутанной ахинее. В это время я активно подсел на пост-рок. Деревья умирали стоя, пыль прогоняли прочь, Босх со мной.

Меня стали сажать на приёмку в окно, когда до улицы очередь и тебе при глючащей программе суют в лицо уведомления об уплате и требуют доскональных объяснений. Эти люди ненавидели меня и боялись. Зарплата была двенадцать тысяч рублей, это было круто для такой завидной должности, низший специалист получал восемь. Раз в 3 месяца выдавалась премия тысячи три.

Мне торжественно поставили городской телефон рядом с пекарней. Чтобы я одновременно правильно начислял налог на лям какому-нибудь хозяину автопарка фур и консультировал глухую бабушку из-за того, что ей прислали налог на маленький участок тоже на миллион. Эту бабку привезли родичи, она была на грани жизни и смерти. Её родственники рычали на меня, я просто не мог физически даже за год, даже за всю жизнь вручную каждому персонально пальчиками начислить мзду.

Как же ужасно было вставать в такую рань и добираться до вокзала. Мне требовалось срочно найти жильё, потому что я ездил на работу из Октябрьска. Час туда, час обратно на электричке, а если б ездил на маршрутке, то просто бы работал за билеты. Рабочий день был до пяти, но все сидели до шести, потому что никто никогда не успевал. Я убегал полпятого, чтобы добежать за полчаса до сызранского вокзала из центра города. Естественно появились претензии со стороны некоторых особей. Но с шефом отдела повезло — очень приятная высокая женщина, одна из немногих с кем я мог свободно общаться не только по работе. Одно рабочее место долго пустовало. Мне сказали, что молодая сотрудница в отпуске за тёплой и солнечной границей.

Я нашёл себе комнатёнку в общаге в военном городке рядом с заводом Тяжмаш, двадцать минут до работы на маршрутке. Пятиэтажное здание изначально предназначалось для военных, но там безвыездно проживало гражданское быдло, алкаши и прочий биомусор у кого не хватало денег для съёма благоустроенной квартиры. Моя комната находилась в безлюдном затемнённом крыле первого этажа. Соседей за стенами не было. Чтобы добраться до туалета в другом крыле нужно было пройти сотню дверей и препятствий. Но я был очень рад, что я был там один, сам себе хозяин. Внутри имелся стол и раскладной диван.

Чтобы убивать тоску и веселить бодрствующий мозг я приобрёл новую пекарню в кредит. Старый комп остался родителям. После дребезжащей музыки и кино с самыми негативными отзывами виртуальные игры стабильно занимали почётное первое место в списке чрезмерных зависимостей. Я не мог позволить себе резаться на низких настройках графики. Готовить можно было на кухне, но я втихаря привёз электроплиту, чтобы ни с кем не пересекаться и не разговаривать.

Мною было принято сварить пельмешки. Я помнил, что вода должна закипеть и только потом туда шваркать лакомые комочки из теста. Но шло время и от водной поверхности исходил лишь дымок, а пузыри так и не появлялись. Я не мог догадаться накрыть чем-нибудь кастрюльку, чтобы случилось чудо. Устав дожидаться закипания я вывалил внутрь полуфабрикат. Варка растянулась на полчаса: всё слиплось, порвалось, но я всё равно полностью сожрал конечный результат.

Плата за эту халупу была крайне низкой и фиксированной: не было ни счётчиков, ни ограничений в потреблении воды и электричества. Я даже не выключал пекарню когда уезжал на маршрутке на свой проперженный рабочий стул, где меня также ожидало сидение.

К великой радости мне стали подсовывать ещё и заявления да жалобы, на которые нужно было обязательно письменно отвечать, ежедневно сочинять уважительный ответ. Принтеры и телефоны не умолкали, всё в бумажках, всё копилось и нагромождалось. Регулярно приходилось писать официальные запросы на уточнение данных: действительно ли снял с учёта драндулет, продал ли участок, гараж, дворец.

Из отдыха неожиданно вернулась та самая сотрудница. Её звали Инга. Я про себя прозвал её ингаляцией, её голос был нереально громким и зычным. Простая сызранка чуть старше меня. Я ходил обедать в знаменитую столовку на Советской напротив кинотеатра. Инга увязалась со мной. Она была небольшого роста, голубоглазая брюнетка. Кроме пилообразного, бьющего мне по ушам голоса всё в ней было обычное, непримечательное. У неё был таз десятка, она жила на Кашпирруднике. Мне всегда было интересно, что это за страшное место с таким любопытным названием.

Я спонтанно оказался в её тачке. Она привезла меня в гости к каким-то своим родственникам, я подружился с её мелким племяшой. Он включил свою пекарню. Я забил на всех и сел играть, а мелкий смотрел, как я увеличил чувствительность прицела и щедро раздавал всем хедшоты.

В общаге я начал справлять малую нужду в полторашки. Полные мочи, плотно закупоренные они смешно перекатывались по полу. Я наблюдал особенность: чем больше я игнорировал Ингу, тем ближе она хотела ко мне пододвинуться, настолько близко, что Инга желала, чтобы я лёг на неё, чтобы моё тело накрыло её тело. У меня часто горела проводка и Инга привозила для меня электрика, чтобы он у меня в комнате починил запутанные клубки проводов. Инга думала, мне было плохо без света, но мне было очень плохо без компьютерных бирюлек. Я очень любил играть в бирюльки. Мне провели проводной интернет.

Как-то раз я захотел посмотреть кинчик не один и позвал Ингу. Она с особой радостью приехала на своей серебристой десятке с пробегом. Я внимательно наблюдал её вожделение ко мне. Она мне не нравилась. Инга лежала рядом и гладила по футболке, а я трясся и постоянно сдерживал тремор тела. Она пассивно ожидала, что я буду раздевать её, целовать там ласкать грудь и все дела. Я не реагировал. Любой здоровый мужчина давно бы приласкал как положено вялотекущую самочку. Инга не была страшной, не была красивой. Что мне надо было как-то признаться, что я не могу заниматься этим энергетическим вопросом по стандарту.

Стрёмно было с ней лишаться девственности и некрасиво просить её об анне. Мы всё-таки являлись федеральными госслужащими, а не проходимцами, нашедшими себя на помойке. Ну занялся бы я с ней анной, я был уверен: она бы не отказала, но мы под одной крышей работали и это было неприлично. Двум налоговым инспекторам — мужчине и женщине не положено заниматься анальным сексом — это очень похабно и очерняет честь зелёного мундира. Мы всё-таки были важны для государства, от нас всецело зависели бюджеты, маломощные детишки, зарплаты учителям, врачам. Я был культурным и образованным молодым человеком и мне было вполне достаточно посмотреть с Ингой кино. Я просто проводил её до машины и вернулся в свою каморку, где под кроватью покоились не вылитые полторахи с огенннооранжевой застарелой жидкостью. Я часто мочился, потому что любил сладости. Постоянно пил концентрированные соки, покупал двухлитровые коробки и выпивал за вечер, не знал, что это был просто рафий с водой.

Неуклонно приближался Новый Год. Работать становилось всё невыносимее. Я поддерживал дружелюбные отношения с Ингой. Я не был способен идти дальше дружелюбия, выше уже дружба, так называемые серьёзные отношения, от одних только этих слов мне всегда очень смешно. Как можно было серьёзно относиться к тому, что тебе неподконтрольно, что выходит само собой и окутывает партнёра по занятиям любовью. Я видел все эти ваши серьёзные отношения своими собственными глазами: два уже чужих друг другу людей с чрезвычайно серьёзными лицами просто молчали, потому что говорить друг другу уже было нечего. Я не мог осознать, как при такой удивительно короткой жизни хотеть всё время докучать только одному человеку, другие тоже люди, другие тоже хотят.

Я пошёл в клинику сдать анализ на тестостерон. Результат был практически близок к нулю. Врачи были ошарашены и разрешили мне за бесплатно пересдать: всё так же низко. Медсестра спрашивала был ли я способен хотя бы на рукоблудничество и я молча кивнул, потому что в это время шутил про себя, что на мастурбацию только и хватает, а уже до живых людей надо чуть побольше. Лекари хотели официально опубликовать статью обо мне, но я напомнил им о врачебной тайне. Они мне выписали гормональные, а я как увидал ценник так и забыл про всё это.

Я сопоставлял низкий уровень тестостерона и упорное нежелание заниматься нелюбовью с Ингой. Всё вроде сходилось и логично истолковывалось и поэтому можно было и не переживать. Мы праздновали день налоговой в здании тяжмаша. Зарплата маленькая, а пир закатили будто захватили соседнее королевство. Нищие люди торжественно праздновали свою нищету. И что налоги. Кому они помогли, всё всё равно обязательно становилось только хуже. Дороги в Сызрани и после моего покидания тела будут такими же раскурочеными и раздрочеными. Но я лопал от пуза, с алкоголем завязал и на краткие предложения от дам отведать вежливо отнекивался.

Там работала девушка — блондинка, очень хороша была собой девка. Я её даже привозил к родителям, и мы её кормили на обеденном перекуре. Мы с ней ездили раз в неделю в Октябрьск принимать народ: я по налогам, а она по декларациям. И она не проявила ко мне в дальнейшем интерес, видимо из-за того, что была разведёнкой с буксируемым прицепом, отведала счастливой семейной жизни в узах брака. Ну и ладно, не больно-то и надо было. Просто интересно, что Инга полюбила меня, а эта блондиночка нет. У меня не было тестостерона.

На новогодних каникулах я в изящную шутку пригласил ту самую Урсулу из Татарстана. Я ещё пошутил про своеобразный подарок мне на день рождения в виде неё. Урсула согласилась приехать. Она была моим единственным интранет подруго (й) м в белосинем хттп. На фото она выглядела честно говоря не очень. Проще и доступнее: мне не хотелось даже дрочить на её бледный образ (пацаны поймут), а это уже многое значило. Я даже ни разу не дрочил на Ингу, которая всё время лежала рядом перед лицом при киносеансе, что уж говорить о скрытом в тумане войны Татарстане. Там вообще может люди поехавшие и она приедет такая и раз: я её захотел: тартарская аура любви. Я дальше своей области нигде не был. На всякий случай я побрил станком лобок и мошонку: хочешь от девочки идеально гладкой письки — начни с себя.

Я встретил её в морозец с электрички. Вживую лицо её чуть краше чем в растре. В очках, как тётенька, ей было бы лучше без них. Я проводил ей познавательную экскурсию по общаге и она будто не верила, что находилась рядом со мной: всему удивляется, всему восторгается. Как и подобает буровому мастеру я вёл себя скромно и тихо: давал средний минимум внятной информации в один легкодоступный речевой заход. У неё было мужиковатое, квадрантное лицо, ещё и чрезвычайно короткая стрижка. Ну почему мне так не везло, почему мне регулярно попадались такие.

Она мне чётко заявила, что находит себя моделью. Мне аж дурно стало, с таким сбитым телом, с такими выпирающими по бокам бёдрами и модель. Мы втыкали в плоский моник, я молча показывал ей всякие видосы. Это было моим единственным времяпровождением с девушками: просто молча на что-то смотреть. Единственное, что нужно было делать это быстро нажимать следующий и продолжать полное бездействие. Она не проявляла ни чётких признаков полового возбуждения, ни какого-то хоть немного видимого влечения к моему телу. Вообще ничего не ощущалось, никакого притяжения.

Урсула представляла из себя просто говорящую голову, её тело было для меня сексуально непривлекательным. Она это чуяла и видимо напрягалась. Я свидетельствовал свои интуитивно-спонтанные ощущения, чувствовал её некую эгоистичность. Ну неужели она хотя бы раз в жизни не могла хоть раз подумать женской головой, что если она едет к мужчине в гости с ночевой, да ещё и в другой регион… Даже самая безмозглая дура и овца бы легко догадалась, что когда мужчина и женщина остаются ночевать в одном закрытом помещении между ними предельно возможен внебрачный секс. Эта Урсула ну могла проявить хоть немного женственности, дотронулась бы хоть до меня, показала бы хочешь ты или нет. Ну раз ты аж из Татарстана приехала, будь хоть немного пораскованнее что ли, откуда взяться у мужчины даже без тестостерона к такой не тотальной девушке. Так вот мы спали в одной кровати под одним одеялом. Это фиговое дерево просто захрапело с дальней дороги, даже свои очки не сняло.

На следующий день мы пошли шарахаться по Сызрани. Я мог гулять весь день без остановки. Она оставалась ещё на ночь. Вернулись вечером, делать нечего, говорить не о чём. Тогда я осознал, что чем короче встреча с девушкой, тем ярче действительность. Поначалу, на первый раз две ночи было идеальным вариантом для двух, в первую ночь я бы попробовал частично удовлетворить девушку обычным способом, а на вторую попросил бы анну. После этого встреча два раза, две ночи или одна ночь в неделю выглядело вообще безупречно. Так она и могла бы встречаться и с другими, как и я. Каждую ночь с существенно разными людьми. Девушка кому хотелось регулярно пусть любит регулярно, кому нравится на одну ночь пусть любят однократно. Развратная жизнь от такого современного способа межполовых встреч была бы только духовно богаче, столько разных людей попробуют друг друга на эстетический привкус.

Человек — это целая вселенная, другого такого нет. Почему только имущественно богатые могли себе позволить пробовать разных людей на вкус, а нищие куда-то стремились к недолгому браку между двумя неосознанными, страдающими существами, между скованными людьми, тяжело больными толпой. Я только начинал заднекрылечное знакомство с дамским полом, думал эти люди — телесное воплощение любви и женственности.

Мы гуляли по Сызрани. Я шёл сзади, разглядывал её размашистую жопу и мне с ней даже не хотелось заниматься анной, что было окончательным вердиктом в нашем с ней вероятном будущем. Мне стало жутко от того, что окажется в итоге, что все россиянки были такими: пришибленными, закомплексованными мышами без воли и характера, просто тупая ведомая тесной толпой вата.

Эта Урсула даже не сообразила снять футболку и оголить грудь, как я. В комнате я жёг масляную плиту, была очень комфортная, умеренно тёплая температура, я любил даже когда прям жарковато становилось, чтобы носить, как можно меньше шмотья. Быть открытыми друг другу, доверять и лично наблюдать. Приехать аж из Татарстана и так опростоволоситься: эта девушка была фригидной и холодной как снаружи, так и внутри, жила в каких-то отвлечённых фантазиях, в прошлом, она походу так и оставалась там в своём городишке будучи со мной. Она была бессознательно недвижимой, спящей, она не могла свидетельствовать себя рядом с мужчиной, она была всё время разделённой. Какая сердечно зрелая и психически здоровая девчонка с особой радостью ляжет под одно одеяло к интересному мужчине вторую ночь и даже хотя бы ногой не прикоснётся. Она думала, что я типа друг, дружище для чисто потрепать языками за жизнь.

Мы проснулись, улыбнулись. Я проводил этого человека до посадочной платформы и провожал вялым взглядом, когда она отбывала. В тот же день я забыл о ней.

Я приобрёл себе первый фотоаппарат, на который ничегошеньки не снимал. Мне было непонятно зачем наводить какой-то искусственный прибор на ближайшее окружающее, если можно было запечатлеть это в бодрствующим мозге напрямую и без дополнительных посредников. Если и делались кадры то лишь чёрно-белые и недолговечные, зачем было хранить то, чего уже нет и быть не могло.

Низкопробная работа непрерывно продолжалась, моё особое недовольство росло. Я начал понимать, откуда берётся столько воров среди госслужащих: им приходилось совершать финансовые махинации, чтобы хотя бы было на что питаться. Ладно там я — одинокий и в сравнительно дешёвой общаге. А те у кого семьи и кто отдельно хату снимал и зарплата молодому специалисту восемь тысяч. Как они выживали я не хотел серьёзно задумываться. Поэтому такие злачные места по типу налоговой службы и являлись рассадниками повальной коррупции и казнокрадства. Унизительный доход, непомерные нагрузки на сотрудника, устаревшее, неэффективное оборудование и программное обеспечение: от всего этого любой разумный человек должен бежать. Меня ещё начали отправлять по поселениям раздавать уведомления: я бы только этим и занимался, просто бы молча раздавал бумажки со счётом. Как бы хорошо было если бы с каждого своевременно уплаченного налога мне капало хотя бы по рублю. Дошло до того, что я начал выходить вместе со всеми в выходные, потому что данные из ГАИ по драндулетам не легли автоматом на базу и всё надо было ковырять вручную.

На восьмое марта я поздравил Урсулу, потому что уведомление о её внешнем существовании пришло само собой без моего участия. По диалогу я ощущал, как она сильно желала меня снова видеть. Урсула снова приехала ко мне. Мы сидели на диване. Я поздно понимал, что надо было попробовать ещё раз заняться нелюбовью с противоположным полом. Кандидат была конечно так себе, но… Сейчас или никогда: мне пришлось поцеловать её в губы: мне не понравилось.

Это неразумное полено очередной раз легло спать рядом со мной будто ничего и не произошло. Это насколько нужно быть слепой и спящей, насколько фригидной и нечувствительной, чтобы хоть немного проявить ко мне женского внимания. Она жила с матерью одиночкой и может поэтому была такой зашуганной и зажатой. В ней не было вообще ничего сексуально привлекательного, ни одна часть тела, ни одна черта лица не вызывала ни малейшего намёка на половое влечение. Мне приходилось целовать её снова уже в собственной постели. Она сказала, что была уже порочной, мне сразу стало жаль того странного парня. Мне пришлось подводить её кисть к своему члену, чтобы она хотя бы одним пальцем притронулась. Чтобы нахлобучить презерватив мне пришлось плотно прикрыть глаза и схематично представить с собой подходящую девушку, а не вот это вот всё.

Я немедленно поспешил триумфально войти в лежащую бревном Урсулу пока действенная фантазия не рассеялась в ничто. То, что я начал совершать с ней было отвратительно и продолжал это непотребство лишь только ради неё. Единственная отрада от противоестественного для меня занятия нелюбовью была долгожданная разгадка коана как кончить без рук. Я растянул вагинальный секс с Урсулой минут на пятнадцать самый для этого лучший промежуток драгоценного времени, а от неё ноль базовых эмоций.

Ни я, ни она не познали ни грамма райского блаженства. Но этот суровый опыт стал последним убедительным доводом, окончательным заключением по поводу моей сексуальности: меня притягивало только женское тело и только заднепроходный способ проникновения. Трудно было назвать Урсулу девушкой: типичная загноблённая россиянка, в которой была убита хоть какая-то малость женского обаяния, в ней не было ничего, что приковывало мужское тело. Лишь благодаря моему натренированному воображению мне с большим трудом удалось кое-как кончить при нетвёрдом и практически смороженном наконечнике. Хоть какая-то была польза от сторонних демонстраций занятий любовью по моему вкусу. Это стало главным мерилом отбраковки девушек: если с ними противно заниматься традиционно, то другое отпадает само собой, вообще нет смысла с ней было даже вербально общаться. С девушкой приятно беседовать только тогда, когда ты её желаешь. Нет вожделения — нет общения. Зачем дружить, поддерживать связь с девушкой, если ты не хочешь или никогда не займёшься с ней любовью, потому что она тебя сама не хочет. Пусть этим усердно занимаются другие, не я. Лучше было до конца жизни остаться одному, чем, как бедняк вымаливать подаяния и скакать.

Я любезно заставил Урсулу сделать мне массаж и это оказалось намного приятней недосекса с одеревеневшим телом. Я решил не признаваться ей, что мне всё не понравилось, что я не люблю, как остальные. Отрадно принять себя таким настоящим, не обходить это стороной. В компьютерных бирюльках я ставил средний уровень сложности, а в жизни играл на ультре. Я был благодарен сущему, что оно изваяло меня таким какой я был, всем сердцем влюблённым в нечистый и неприемлемый для всех задушенных девушек России секс через анну. Так было даже лучше: не надо ни за кем бегать, как олень из-за крайней низкой, нулевой вероятности согласия на изврат.

Моя девственность всё ещё лежала на плечах не отброшенной. Перед отъездом Урсула всё ещё делилась своими причудами о своей модельной внешности: мол таким, как она место в Москве, нужно на кастинги ходить, пробовать пробиться на интеллектуальные передачи по типу дома два и прочие хотелки глубоко спящей рядовой колхозницы из периферий Татарстана. Я лишь молча внимал: мне нечего было ей сказать, а то, что рассказывала мне она было совершенно неинтересно. Но так хотя бы время бойче прошло и она свалила к себе.

По тому, как часто мне она писала, я предположил, что Урсула испытывает ко мне недолгую любовь.

Каждый день испытывал меня тем, что я сурово осуждал в других. Чтобы какая-либо девушка была рядом, чтобы она готова была раздвинуть перед мужчиной ноги ему нужно было производить на неё противоречивое впечатление, ему нужно было поймать её на крючок. Чтобы девушку притягивало к мужчине, ему нужно было постоянно что-то делать, постоянно быть занятым. Нельзя было просто быть, нужно мчаться быстрей других, успеть больше. Только количество, только число — вот что имеет цену, вот что важно. Мужчина планировал, просчитывал в зависимости от внешности девушки, от её материального положения. До самого момента проникновения члена во влагалище ему осторожно следовало во что бы то ни стало поддерживать образ хорошего человека, чтобы все эти покупные букетики билетики, тарелки с супом не оказались напрасными финансовыми тратами.

Я одним из первых расписался в зарубежной соцсети. Делился своими наблюдениями с моей фронтовой подругой сердца датчанкой Камиллой. Она практически всегда отвечала смайлами, не могла поверить в то, как уродливо и устаревши в России выстраивались межполовые отношения в виде дешёвой сделки: что-то покупаешь — есть любовь, не покупаешь — любви нет. Было намного приятней беседовать со скандинавками, чем с нищими местными бомжихами, которые были в вечной нужде, всегда хотели что-то получить от безработного мужчины: вещественное обеспечение, свежую пищу, дешёвые популярные развлечения в виде кинотеатров. Даже просто чтобы выползти из своей родительской халупы и просто пройтись, даже за это они хотели безвозмездно получить что-то, что продавалось, неважно, главное, чтобы это было куплено за чужой счёт.

Ничто в жизни для них не имело смысла, ни смерть, ничто — только деньги. Их измерения — это деньги, они измеряли человека деньгами: сколько вы заплатили, а не кто вы есть — это не имеет значения. Если у вас были деньги, вы значительны, если у вас не было денег, вы — никто. Если она оказывала уважение вам, она уважала ваши деньги, а не вас. Если бы вы потеряли ваши деньги, она бы на вас даже не посмотрела. Вы не могли дружить с ней. Она дружила лишь с вашими деньгами. Когда не было денег, исчезала и дружба — она никогда не была с вами.

Никто из них не мог вас любить, так как любовь — это самое антиденежное явление в мире. Все их интересы были лишь в вещах, а не в людях. Они никогда не отдыхали, они не могли себе это позволить, ведь еще оставалось многое, что можно накопить. Этому не было конца. Они бежали за деньгами дальше и дальше. Они хотели полностью забыть себя в деньгах, они стали отравой.

Они всегда были заняты, они всегда была заняты ничем. В конце концов, всё это оказалось ничем. Всё, что они накопили оказалось надписью, сделанной на воде: они исчезли, пришла смерть, и все их усилия оказались напрасными.

И они годами прочно сидели на сайтах тщательных знакомств, одни и те же ангельские лица. Самые чисто качественные фоточки с правильным светом, наклоном головы и обязательно какое-то успешное действие, что значительно отличало их от других таких же попрошаек: за границей с обязательным указанием местоположения, чем дальше от России, тем круче, тем накладные расходы на неё должны быть больше. Златорогий олень сразу думал, вот довольно непростая девушка, столько фоток разных: и на мотоцикле, и на коне: тут одной тарелкой супа не обойдёшься. Россиянки отчаянно отбивались от осаждающих их баранов с ничего не стоящим предложением просто пройтись, у неё такой профиль, такое высшее эго и просто прогуляться… Ей хотелось покушать… Они все давали с данной просьбой возврата: шлюхе всегда требовалась компенсация вычислительных затрат. Открытые шлюхи правдиво и напрямую получали денежное возмещение, латентные получали так называемые отношения, у некоторых особо и чересчур жадных и скупых докатывалось аж до брака.

Те, кто доводил крупную сделку до победного: до свадьбы, те получали самую высокую оплату за свою подвяленную, фригидную промежность — жизнь другого. Неужели не видно, что если у неё хватило ума купить на деньги родителей билет на самолёт, красиво сфоткаться на зеркалку дочери маминой подруги, то тарелки супа мало. Им было наплевать, что мужчине самому едва хватало на достойную жизнь без долгов, не все были топ-менеджерами. Он мог быть работником культпросвета, где трудятся за спасибо, мог просто быть, но нет: надо как-то зарабатывать. Кто здесь работал, а не зарабатывал, тот и не мужчина вовсе.